Пепел мести.

Реджина рухнула на кровать прямо во вчерашнем алом платье том самом, в котором она собиралась праздновать свою победу и купаться в слезах врагов. Тяжёлый шёлк холодил кожу, но у неё не было сил даже переодеться. Она упала на прохладные простыни, и её веки опустились сами собой, свинцовой тяжестью отсекая реальность. Обычно сон Королевы был пустотой. Чёрной, глухой ямой без сновидений, где она просто восстанавливала силы, как зверь в спячке. Но сегодня всё было иначе. Ей снился сон. Светлый и прекрасный до боли. Она шла по летнему парку. Солнце ласкало кожу тёплым светом, а воздух оглушал щебетом птиц и сладким ароматом цветущих лип. На ней было лёгкое светлое платье из струящейся ткани, которое развевалось при каждом шаге. Реджина посмотрела на свои руки гладкие, ухоженные, без единого шрама. На пальцах не было тяжёлого перстня с гербом. Это были не руки злой королевы. Это были руки... просто женщины. Счастливой женщины. - Я умерла? - с искренней, ослепительной улыбкой спросила она вслух, запрокинув голову к солнцу. И сама же рассмеялась над глупостью этой мысли. Если это смерть, то пусть она будет такой. Но идиллию разорвал тихий, жалобный звук. Плач ребёнка. Где-то за деревьями, вдали. Он был едва слышен, но для Реджины он прозвучал громче любого набата. Мир вокруг замер. Её сердце пропустило удар, а затем забилось с бешеной скоростью. Не раздумывая ни секунды, она рванула с места так быстро, что подол платья взметнулся облаком ткани. Ноги сами несли её на звук, пока за раскидистым дубом она не увидела крошечный свёрток. Ребёнок лежал на траве и очень сильно плакал, его маленькое личико покраснело от обиды и слез. Реджина упала перед ним на колени. Её движения были нежными, осторожными, словно она боялась сломать эту хрупкую жизнь. Она бережно взяла младенца на руки и прижала к груди, пытаясь согреть и успокоить. - Ну что ты? Маму потерял? - прошептала она голосом, полным бархатного тепла и заговорщической ласки. Голосом, которого мир никогда от неё не слышал. И тут ребёнок будто услышал её. Будто узнал этот тембр. Резко распахнул глаза. Это были они. Два бездонных зелёных омута. Реджина уставилась в них, позабыв, как дышать. В этих глазах больше не было слёз. В них вообще ничего не было, кроме бесконечного, мудрого спокойствия. Они смотрели не на лицо, а сквозь него, прямо в душу, на самую суть того, кем она была и кем могла бы стать. - Эм-ма, - завороженно проговорила Реджина, пробуя это сладкое имя на вкус, словно самое драгоценное лакомство в мире. А Эмма смотрела на неё в ответ. Не мигая. Проникая в самые тёмные уголки её души и наполняя их светом. И Реджина улыбалась. Сейчас, держа на руках это дитя посреди залитого солнцем парка, она была счастлива как никогда. Она чувствовала невероятную, пьянящую лёгкость на душе, словно все проклятия мира спали с её плеч. Это было абсолютное, незамутнённое счастье. Эмма в её руках перестала плакать. Она просто смотрела на Реджину своими невозможными зелёными глазами, и Королева тонула в этом взгляде. Это было похоже на то, как если бы она стояла на краю пропасти, готовая сорваться вниз, но вместо падения ощутила крылья за спиной. Младенец издал тихий, довольный звук, похожий на мурлыканье котёнка, и вдруг улыбнулся. По-настоящему улыбнулся, беззубой, солнечной улыбкой, от которой по щеке Реджины скатилась слеза, чистая и тёплая. - Ты... ты меня прощаешь? - прошептала Реджина, касаясь кончиком пальца крошечной ладошки. Пальчики Эммы тут же цепко обхватили её палец, словно заявляя свои права на неё. И это прикосновение было якорем. Оно держало её крепче любых цепей. Мир вокруг начал меняться. Парк стал таять, превращаясь в туманную дымку. Солнце не погасло, оно стало ярче, ослепительнее, пока всё пространство не затопил чистый белый свет. Но Реджине не было больно смотреть. Этот свет нёс покой. Она больше не была в парке. Теперь они с Эммой стояли посреди огромного поля, усыпанного маками. Алый ковёр колыхался на ветру, и казалось, что земля дышит. Ветер был тёплым и пах мёдом. Здесь не было времени, не было прошлого и будущего. Только «сейчас». Реджина опустилась на колени прямо в мягкую траву, прижимая ребёнка к себе. Она качала Эмму, напевая какую-то древнюю, забытую колыбельную без слов. Мелодия рождалась сама собой из глубины души. Это была песня о защите, о доме, о безусловной любви. И Эмма слушала, положив голову ей на плечо, доверчиво и безмятежно. В этом сне не было Злой Королевы. Не было проклятий, власти или мести. Была только женщина и дитя. Они были единым целым под бескрайним синим небом. Реджина чувствовала абсолютное умиротворение. Боль, которая терзала её столько лет, исчезла, растворившись в этом алом море маков. Её душа была чиста. И когда она проснулась, первые несколько секунд она всё ещё чувствовала запах летних цветов и тепло маленького тела в своих руках. Но кровать рядом была пуста. Лишь холод шёлковых простыней напоминал о том, что это был лишь сон. Прекрасный, недостижимый сон. И осознание этого принесло такую острую боль, что она едва могла дышать. Рядом с кроватью стоял Генри. Он не шевелился, просто молча смотрел на спящую дочь, и на его лице читалось безмерное беспокойство. - Моя королева, вы проснулись, - наконец произнёс он с нескрываемым облегчением и тревогой. - Что? - Реджина с трудом разлепила веки. Голос отца доносился до неё словно сквозь толщу воды. Она всё ещё была там, в поле маков, чувствуя тепло младенца. Реальность казалась грубой и неуместной. - Вы спали двое суток. Вы едва дышали. Я... я думал, что вы умерли, - тихо проговорил Генри, делая шаг к кровати. - Двое суток? - Реджина села на кровати, и шёлковые простыни соскользнули с её плеч. - Это был один короткий миг. Она улыбнулась, но в уголке её губ блестела одинокая слеза, отголосок того безмятежного счастья, что она только что видела. Улыбка тут же погасла. - Оставь меня, - холодно бросила она, поднимаясь на ноги. Её движения были резкими, почти механическими. Генри не посмел спорить. Он лишь коротко кивнул и поспешно вышел из спальни, тихо прикрыв за собой дверь. Реджина осталась одна. Её взгляд тут же метнулся к старинному зеркалу в раме. Она подошла к нему нетвёрдым шагом. - Покажи её, - приказала она хриплым голосом. Поверхность зеркала пошла рябью и показала Белоснежку. Та спокойно обедала с Дэвидом в светлой столовой. Они о чём-то мирно разговаривали, смеялись. - Нет! Не её! - внезапно взорвалась Реджина, с такой силой ударив ладонью по стеклу, что оно жалобно зазвенело. - Не-е-ет! - Но, моя королева, вы всегда просите показать Белоснежку, - начало оправдываться зеркало. - Молчать! - рявкнула она. - Эмму! Покажи мне Эмму! Зеркало подчинилось. Картинка сменилась. Теперь в отражении была детская. Няня в панике металась вокруг колыбели. Эмма плакала навзрыд, её маленькое личико покраснело от крика. Няня давала ей соску, качала люльку, звенела колокольчиками, но всё тщетно. Казалось, ребёнок плачет от какой-то глубинной, невыразимой тоски. И вдруг плач оборвался. Младенец резко затих. Будто почувствовав что-то. Будто заметив этот взгляд через миры. Эмма повернула голову и посмотрела прямо в зеркало. Прямо в глаза Реджине. Два бездонных зелёных омута нашли свою цель. Реджина замерла. Она прижала ладонь к стеклу с другой стороны, словно пытаясь ощутить тепло младенца через холодное зеркало. - Ты меня чувствуешь? - прошептала она одними губами. Её палец медленно заскользил по гладкой поверхности, повторяя невидимые контуры лица ребёнка. - Ты меня чувствуешь... Успокоилась. И Реджина осталась там. На два часа. На два бесконечных часа она приковала себя к зеркалу. Она видела всё: как Эмма снова заплакала, будто связи через зеркало ей было недостаточно. Как она поела, как её веки начали тяжелеть, и она наконец уснула, свернувшись клубочком. А Реджина всё наблюдала. Как проклятая. Как мать, которой запрещено видеть своё дитя. Дверь снова скрипнула. Вошёл Генри с подносом еды. - Моя королева, обед готов. Вам нужно поесть, - начал он осторожно. Реджина даже не повернула головы. - Не называй меня так, - прохрипела она, не отрывая взгляда от спящего младенца в зеркале. - Простите? - Не называй меня королевой, - её голос стал твёрже, в нём зазвенел металл. - Я Реджина. Просто Реджина. Она наконец повернула голову и посмотрела на отца. В её глазах больше не было королевского величия, только смертельная усталость и новая, пугающая пустота. Генри застыл, словно поражённый громом. Слова дочери эхом отдавались в его голове. «Я Реджина. Просто Реджина». Это звучало как приговор. Не для неё, а для всего, что она построила. Для её власти, её страхов, её маски. - Но... кто займёт ваше место? - его голос дрожал. - Вы правите половиной Зачарованного леса. Если вы отречётесь, начнётся хаос. Принц Дэвид и Белоснежка... Реджина резко развернулась. В её глазах вспыхнул не гнев, а холодное, обречённое пламя. Она подошла к отцу вплотную, и Генри невольно сжался. - Напиши письмо, - её голос был тихим, но в нём звенела сталь. - От своего имени. Отправь гонца. - Что я должен написать? - Напиши, что Злая Королева мертва, - отчеканила Реджина, глядя в пустоту. - Напиши, что ты её убил. Месть за всё, что она сделала. Пусть это будет твоя история. Она отошла к окну и посмотрела на свои владения, которые больше не были её. - Пусть празднуют победу, - продолжила она с горькой усмешкой. - Пусть забирают эту часть гребаного леса. Пусть строят свои пасторальные домики и поют песни о том, как они победили зло. Она повернулась к отцу, и её лицо было абсолютно спокойным. - Мне больше не нужна эта земля. Мне не нужна власть. Мне не нужна их ненависть. Я хочу лишь одного, чтобы они оставили меня в покое. Чтобы я могла... просто быть. Она снова посмотрела на зеркало, где мирно спала Эмма. - Иди, Генри. Пиши письмо. Я подписала свой приговор. Теперь подпиши его и ты. Генри смотрел на неё с ужасом и восхищением. Он видел, что она не сломлена. Она была перекована. В нечто новое, чего он не мог понять. - А что будешь делать... ты? Просто Реджина? - тихо спросил он. Реджина не ответила. Она просто коснулась стекла зеркала кончиками пальцев, словно прощаясь с видением. - Я буду жить с этим, - прошептала она так тихо, что Генри едва расслышал. - С тем, что я сделала... и чего не смогла сделать. Генри медленно кивнул, забрал поднос с нетронутой едой и вышел, оставив её одну в звенящей тишине комнаты, которая больше не казалась ей золотой клеткой, а стала пустой камерой её нового, добровольного заключения. Дверь за Генри закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Тишина, обрушившаяся на Реджину, была оглушительной. Она больше не была королевой, но эхо её шагов по мраморному полу всё ещё напоминало о былом величии. Она медленно подошла к зеркалу, которое теперь было её единственным окном в мир, где жила её душа. В отражении спала Эмма. Няня, убедившись, что ребёнок успокоился, тихонько вышла из комнаты, оставив колыбельку в пятне мягкого солнечного света. Реджина прижала ладонь к холодному стеклу, прямо напротив лица ребенка. - Я здесь, - беззвучно прошептала она. - Я всегда буду здесь. Она не могла отвести взгляд. Часы превратились в вечность. Она наблюдала, как Эмма спит, как вздрагивают её ресницы, как она смешно морщит носик во сне. Каждый вздох ребёнка отзывался в груди Реджины тупой, ноющей болью. Это была не та боль, что приносит ненависть. Это была боль пустоты. Боль от осознания того, что самое драгоценное сокровище во всех мирах находится в сотнях шагов от неё, но недосягаемо, как далёкая звезда. Солнце за окном начало клониться к закату, окрашивая небо в багровые тона. Тени в комнате удлинились, медленно подползая к колыбели в зеркале. Реджина не двигалась. Она стояла каменным изваянием, и лишь одинокая слеза, скатившаяся по её щеке, нарушала эту неподвижность. Слеза была чёрной. Чёрной от впитавшейся в неё тьмы, от несбывшихся надежд и от безграничной, обречённой любви. Она смотрела на спящую девочку до тех пор, пока последний луч света не погас, и отражение не утонуло во мраке.