Пепел мести.

Время и правда текло беспощадно быстро. Особенно в те моменты, когда они вдвоём были в их тайном убежище. Прошло почти шесть лет. Это место изменилось со временем, превратившись из хрупкого шалаша в настоящий волшебный домик. На стенах, увитых живыми цветами, висели картины, нарисованные Эммой: там были они с Реджиной, или Реджина с крыльями фей и волшебной палочкой, а вот они вдвоём на могучем коне, скачущие навстречу закату. Целых шесть лет взлётов и падений, тайных разговоров обо всём на свете, крепких объятий, которые с каждым годом становились всё более осознанными. Девочка уже повзрослела. С каждым годом принцесса становилась всё очаровательнее и умнее. Её мозг, казалось, опережал взросление, она была умна не по годам, впитывая знания и мудрость Реджины как губка. Сейчас Реджина сидела на их любимом стуле в ожидании этого белокурого чуда. Она нервно постукивала пальцами по подлокотнику, отсчитывая минуты. *** - Мам, всё хорошо, - проговорила Эмма за обеденным столом в замке, торопливо поднося ложку ко рту. Ей не терпелось уйти с этого официального обеда. Она знала, что там, в их месте, её ждёт Реджина. - Но твои оценки! Учитель говорит, что ты стала хуже учиться, - ахнула Белоснежка. - И ещё кое-что. Мы должны об этом поговорить, - она многозначительно надавила на руку Дэвида под столом. Тот лишь закатил глаза, явно не желая ввязываться в этот разговор. - О чём поговорить, мам? - Эмма закинула последнюю ложку супа, практически не жуя. Ей хотелось сбежать, увидеться с женщиной и забыть обо всём этом до вечера. - Дочка, ты должна знать врагов в лицо, - серьёзно сказала Белоснежка. Она достала старую книгу в кожаном переплёте, которую Эмма даже не замечала на столе, пока обедала. - Это Злая Королева. Она указала пальцем на портрет на пожелтевшей странице. - Моя мачеха. И та, кто творил все эти ужасные вещи, о которых мы тебе говорили. Эмма замерла. Она ахнула, но звук застрял в горле. На портрете была Реджина. Но это была не та Реджина, которую она знала. Взгляд на картинке был злым, колючим и невыносимо холодным. В нём не было ни тепла их тайных встреч, ни улыбки, которой женщина встречала ее. - Злая королева? Она? - хрипло переспросила Эмма, чувствуя, как внутри всё холодеет. - Да. И если ты её встретишь, беги со всех ног! Беги! - с жаром говорила Белоснежка, наклоняясь ближе к дочери. - Говорят, она умерла сразу после твоего рождения, потому что хотела убить тебя. Мы нашли яд на полу твоей детской в тот день... И она хотела тебя забрать, чтобы отравить. Но её убили прежде, чем она смогла сотворить что-то ещё более злое. Белоснежка сделала паузу, и её голос стал тише, но в нём зазвучала сталь. - Но я в это не верю. Я думаю, она жива. Зло ещё дремлет где-то в тени... но она скоро покажется. Чтобы отомстить. Эмма смотрела то на портрет в книге, то на встревоженное лицо матери. В её голове бушевал ураган. Яд? Убить? Месть? Эти слова никак не вязались с образом женщины, которая учила её отличать добро от зла не по книжкам, а по поступкам. Которая подарила ей кулон и хранила их тайну четырнадцать лет. «Это неправда», - билось у неё в висках. Она резко отодвинула тарелку. - Мне... мне нехорошо, - выдохнула Эмма, вскакивая из-за стола так быстро, что стул с грохотом опрокинулся. - Я пойду к себе. Не дожидаясь ответа родителей, она выбежала из столовой, прижимая руки к груди там, где под платьем висел фиолетовый кулон. Он казался сейчас раскалённым добела. Её единственной мыслью было одно: добраться до убежища. Добраться до Реджины. Ей нужно было услышать правду от неё самой. Немедленно. *** Реджина почувствовала странное, почти электрическое покалывание, пробежавшее по венам. Это было не её собственное чувство. Это была Эмма. Её Эмма. Королева прикрыла глаза, концентрируясь на чужих эмоциях, и ощутила ледяную волну паники, смешанную с горьким, подростковым гневом. Она чувствовала это так остро, словно это её собственное сердце сейчас билось где-то в горле, мешая дышать. Дверь шалаша распахнулась с такой силой, что чуть не слетела с петель. Эмма ворвалась внутрь, запыхавшаяся, с горящими щеками и широко распахнутыми глазами. Она выглядела так, будто за ней гнались все гончие ада. Реджина резко встала, отбросив книгу, которую читала в ожидании. - Всё в порядке? - Подбежала она к девочке, вглядываясь в её лицо с таким неприкрытым, почти материнским беспокойством, что у неё самой защемило сердце. Она мягко, но настойчиво усадила дрожащую Эмму за стол. - Что случилось? Тебя кто-то обидел? - Скажи... ты тоже это чувствуешь? - начала девочка издалека, её голос был хриплым и срывающимся. Она избегала прямого взгляда. - Что именно? - тихо спросила Реджина, не сводя глаз с её лица. Эмма резко схватила холодную руку женщины и сжала её в своих ладонях. Реджина невольно опустила взгляд на их сплетённые пальцы, контраст бледной кожи и юношеского румянца. - Я чувствую связь. Нашу с тобой. Невыносимую связь, - проговорила Эмма. Голос её дрогнул, предательски сорвавшись на последнем слове. - Ты ведь тоже чувствуешь? Ты знаешь, когда мне страшно? Когда больно? - Это называется душесвязь, - просто ответила Реджина, пытаясь сохранить спокойствие, хотя внутри у неё всё переворачивалось. - Как истинная любовь? - с вызовом подняла брови девочка, пытаясь спрятать свой страх за дерзостью. - Нет. Ты ещё слишком маленькая, чтобы говорить о любви, - протянула Реджина, пытаясь разрядить обстановку и улыбаясь уголком губ. Это была их старая шутка. Но в этот раз это не сработало. Эмма резко одёрнула свою руку, словно её обожгло. Она вскочила на ноги, и Реджина увидела перед собой уже не ребёнка, а подростка. В хрупком теле кипели гормоны и обида, смешиваясь с тем ужасом, который она только что узнала. - Не говори мне, что я маленькая! - голос Эммы сорвался на крик. Впервые в жизни она повысила голос на эту женщину. В шалаше повисло напряжение, которое можно было резать ножом. - Я уже достаточно взрослая! Она стояла перед ней, тяжело дыша, сжимая кулаки. - Теперь ты расскажешь мне правду. Про себя. А то моя мать говорит ужасные вещи про тебя! - выпалила она на одном дыхании. Реджина медленно поднялась со своего места. Улыбка исчезла с её лица, уступив место холодной маске. Но глаза... в глазах плескалась вековая боль. Она сделала шаг к девочке. - Твоя мать... - начала она глухо, - ...говорит правду. Слово «правда» упало между ними, как камень в тихую воду, и по их маленькому миру пошли круги. Лицо Эммы дрогнуло. Вся её подростковая злость, вся бравада и вызов схлынули в один миг, оставив после себя лишь зияющую пустоту и боль. В её зелёных глазах, так похожих на те, что Реджина видела в зеркале каждый день, отразился ужас понимания. - Что... что ты имеешь в виду? - прошептала Эмма, делая шаг назад и упираясь спиной в стену из живых лиан. Магические цветы, почувствовав её смятение, испуганно сжались. Реджина смотрела на неё, и её собственное сердце разрывалось на части. Она видела перед собой не просто повзрослевшую девочку. Она видела ту самую колыбель, ту первую улыбку, первые шаги. Четырнадцать лет абсолютного счастья, украденных у судьбы. И теперь она должна была это разрушить. - Яд на полу... - голос Реджины был едва слышен, он ломался, как тонкий лёд. - Белоснежка не лгала. Я... я действительно была там. Я принесла его. Я хотела... - она запнулась, не в силах произнести это вслух при ней. - Я хотела избавиться от нее. Любой ценой. И я считала, что ты, часть этой мести. Эмма побледнела как полотно. Она прижала ладонь ко рту, словно пытаясь сдержать крик или рвоту. Мир, который она выстроила за эти годы, рушился. Её мать, которую она любила, оказалась права в своих страхах. А женщина, которую она боготворила, оказалась монстром. - Ты... ты хотела меня убить? - голос Эммы сорвался на писк, а глаза наполнились слезами. Это был не вопрос, а отчаянная мольба услышать «нет». Реджина закрыла глаза. По её щеке скатилась одинокая слеза. - Да, - выдохнула она. Это было самое страшное признание в её жизни. - В тот момент... да. В шалаше повисла гробовая тишина. Казалось, даже лес снаружи затаил дыхание. Эмма стояла, не шевелясь, глядя на женщину, которую она знала как добрую фею-крёстную, а теперь видела перед собой Злую Королеву из страшной сказки. Реджина открыла глаза. Она не смела подойти ближе. Она ждала приговора. Ждала, что сейчас эта девочка развернётся и убежит, чтобы никогда больше не возвращаться. Она была готова к этому. Но Эмма не убежала. Слёзы хлынули из её глаз бурным потоком. Это были слёзы ярости, обиды и предательства. Она сделала неуверенный шаг вперёд. Затем ещё один. Её плечи тряслись от беззвучных рыданий. Реджина стояла неподвижно, словно статуя, позволяя ей подойти. Она заслужила это презрение. И тогда Эмма сделала то, чего Реджина ожидала меньше всего на свете. Она не ударила её. Не закричала. Она преодолела последний шаг и просто упала в её объятия. Обхватила Реджину руками так крепко, как только могла, уткнувшись мокрым от слёз лицом ей в шею. Реджина замерла от шока. Её руки сами собой взметнулись вверх и обняли дрожащую спину девочки. - Я прощаю тебя, - прошептала Эмма ей прямо в кожу, и от этого тёплого дыхания по телу Реджины пробежала дрожь. - За всё прощаю. Слова прозвучали так просто и так искренне, что колени Реджины подогнулись. Она обмякла, прижимая к себе это хрупкое тело, эту девочку, которая только что подарила ей то, чего у неё не было никогда, искупление. - Как ты можешь... - прохрипела Реджина, зарываясь лицом в светлые волосы Эммы и вдыхая её запах. - Как ты можешь быть такой... доброй? - Потому что я знаю тебя настоящую, - всхлипнула Эмма, сжимая объятия ещё крепче. - Ту, которая столько лет рассказывала мне сказки. Ту, которая ждала меня здесь каждый день. Ты спасла меня от падения с кровати. Ты подарила мне кулон. Ты всегда была рядом. Ты, это не та женщина из прошлого. Реджина зажмурилась, чувствуя, как слёзы текут уже по её собственным щекам. В этот момент душесвязь между ними пульсировала так сильно, что казалась осязаемой. Боль смешалась с невероятным облегчением. Эмма выбрала её. Несмотря ни на что. И это прощение было тяжелее любого проклятия и слаще любого зелья забвения. Прошел еще один год. Пятнадцать лет. Возраст, когда тело бунтует, громко, настойчиво, без права на тишину. Когда каждый сантиметр кожи начинает жить своей собственной жизнью, требуя прикосновений, которых ты ещё не знаешь, но уже отчаянно хочешь. Когда разум мечется, ищет ответы на вопросы, которые раньше казались немыслимыми, а теперь стучатся в виски с утра до ночи. Эмма больше не была той наивной девочкой с щелью вместо зуба. Та ушла. Растворилась где-то между первой книгой, прочитанной в запретной секции, и первым сном, от которого проснулась с влажным простынями и бешено колотящимся сердцем. Теперь перед зеркалом стояла юная девушка с изгибами, которых раньше не было, с взглядом, который стал глубже, тяжелее, старше. Мысли её вились сложными узорами, как кружево на платьях Реджины: красиво, опасно, почти неприлично. Целый год она посвятила изучению жизни той, кто заняла все её сны. Она копалась в запретных архивах, где пыль стояла столбом и воздух пах многовековой тайной. Читала хроники о правлении Реджины, о казнях, о страхе, о тёмной магии, что текла в её жилах, как огненная река. Эмма узнала все чёрные, грязные подробности. Увидела имя своей... кого? Спасительницы? Мучительницы? Любовницы, которой ещё не случилось стать? И любить меньше? Нет. Это знание не убавило ни капли. Наоборот, добавило ей глубины. Теперь Эмма видела не просто женщину, которую спасла. Она видела шрамы. Видела боль, которая превратилась в яд. Видела, как из пепла поднимается другая Реджина, та, что пьёт чай в их убежище и смотрит на неё с нежностью, которой боится сама. Привязанность переросла во что-то всепоглощающее, болезненное и абсолютно недозволенное. Это была одержимость. Не ребёнка, который тянется к игрушке. Нет. Одержимость душой, которую она спасла. Одержимость телом, которое она никогда не видела, но уже знала наизусть во сне, на ощупь, в самых тёмных уголках своего воображения. Однажды, блуждая по лабиринтам королевской библиотеки, она нашла книгу. В самой глубине запретной секции, там, где даже слуги боялись убираться, среди гримуаров по некромантии и фолиантов, от которых кожа покрывалась мурашками, её пальцы наткнулись на нечто иное. Тонкий томик. В алом переплёте. С золотым тиснением, которое грело ладонь, словно живое. Она открыла его наугад и мир перевернулся. Про любовь. Необычную. Слишком откровенную. Страницы дышали жаром, плавили сознание. Там были описания такие подробные, что Эмма впервые поняла, как именно могут соприкасаться тела двух женщин. Жаркие ночи. Прикосновения, от которых кровь приливала к щекам, к груди, к низу живота. Слова, которые она раньше не знала, но которые отзывались в каждой клеточке. Она читала это тайком, под одеялом, затаив дыхание, прислушиваясь к шагам за дверью. И каждая строчка отзывалась внутри неё странным, тянущим волнением острым, как лезвие, и сладким, как мёд. Её пальцы непроизвольно сжимали край простыни, а воображение рисовало картины, от которых становилось трудно дышать. И на страницах этой книги, в героях, она видела себя. И Реджину. Поэтому сейчас она пришла в их убежище полностью выбитая из колеи, сбитая с толку собственным телом, которое вдруг стало ей чужим и одновременно родным как никогда. Щёки горели лихорадочным румянцем, тем самым, который нельзя подделать и невозможно скрыть. Дыхание сбивалось, словно она бежала всю дорогу. А взгляд, этот взгляд был одновременно вызывающим и испуганным, смелым и умоляющим. - Скажи... - выпалила она на одном дыхании, словно бросаясь в ледяную воду с закрытыми глазами. - Существует ли любовь между двумя женщинами? Или двумя мужчинами? Слова упали в тишину, как камни в спокойное озеро. Реджина, до этого момента грациозно попивавшая чай, замерла. Чашка в её руке дрогнула настолько явно, что Эмма услышала, как звенит фарфор. Королева смотрела куда-то в стену, но не видела её. Внутри что-то оборвалось. Как объяснить пятнадцатилетней девушке то, чего она и сама не особо понимала? Как говорить о любви, если твоё собственное сердце сплошной рубец? Она медленно, слишком медленно поставила чашку на столик. Каждое движение было выигранной секундой, украденной паузой. - Мир большой, Эмма, - уклончиво ответила королева, избегая прямого взгляда. Пальцы теребили край скатерти, нервно, по-человечески, совсем не по-королевски. - Возможно, где-то там, для кого-то это нормально... Но голос предательски дрогнул. Эмма уставилась на неё. В груди разгорался пожар. От воспоминаний о прочитанном по телу прошла дрожь, мелкая, горячая, почти болезненная. Она представила эту картину так явственно, что стало трудно дышать. Реджину. Себя. Их руки, переплетённые на теле. Их губы, ищущие друг друга. Румянец на щеках стал пунцовым, цвета пиона, цвета запрета. - А что такое? - Голос Реджины прозвучал глухо, слишком низко. В нём сквозило напряжение, которое она не могла скрыть. - Я могу быть одной из таких людей? - спросила Эмма почти шёпотом. Но в этом шёпоте звучала вся дерзость юности, вся её отчаянная, бесстрашная, прекрасная наглость. Она смотрела прямо в карие глаза. В омут. В бездну. Искала в них ответ, которого не знала сама. Реджина запнулась. Впервые в жизни запнулась. Слова застряли в горле, завязли в страхе, в желании, в тысяче «нельзя», которые она возвела вокруг себя за десятилетия одиночества. Перед ней сидела уже не девочка. Перед ней была девушка. Чьё тело расцветало прямо сейчас, на её глазах, в этом тесном убежище, пахнущем чаем и тайной. Чьи губы наливались вишнёвым соком. Чьи глаза требовали правды. И этот вопрос, острый, как кинжал, бил точно в цель. В самую незащищённую, самую запретную, самую человеческую часть её души. Королева почувствовала, как её собственное сердце пропустило удар. А потом забилось где-то в горле, в висках. - Наверное... да, - наконец выдавила она. Голос предательски сел, стал хриплым. - Только знай одно. Кем бы ты ни оказалась, кого бы ты ни полюбила... - она замолчала, сглотнула ком в горле, - я тебя никогда в жизни не буду осуждать. Её ладонь с идеальным маникюром, с длинными пальцами, которые помнили огонь и кровь, медленно, почти против воли, накрыла руку девочки на столе. Прикосновение длилось секунду дольше, чем требовалось. Гораздо дольше. Кожа к коже. Тепло к теплу. И мир сжался до размеров этого маленького столика, этой запретной близости, этого электрического разряда, который проскочил между ними. Реджина отдёрнула руку первой, но слишком поздно. Обе уже всё поняли. Они поговорили ещё немного. О пустяках. О погоде. О книге, которую читает Эмма на уроках. Пытались вернуть разговор в безопасное русло, но слова падали на пол, не долетая до цели. Эмма вскоре ушла, сославшись на уроки. Ей нужно было вернуться к той книге. Чтобы понять. Чтобы убедиться. Чтобы, нет, не успокоиться, а разжечь этот огонь ещё сильнее. Вечером Реджина вернулась в свой пустой замок. Пустой. Холодный. Пахнущий пылью и одиночеством. Здесь не было тёплых пледов, не пахло корицей и юностью. Здесь была только она и тысячи воспоминаний, которых она не просила. - Покажи её, - привычно скомандовала она зеркалу. Безразличный голос и деловой жест. Она уже возвращалась к бытовым делам, нужно было разобрать старый шкаф, выкинуть хлам, который десятилетиями пылился без дела. Краем глаза она наблюдала за картинкой: Эмма лежала на кровати и читала. Ту самую книгу. В алом переплёте. Реджина со скрипом раскрыла дверцу шкафа, доставая старое платье. Шум ткани должен был заглушить зеркало, создать иллюзию обыденности. Не смотреть. Но вдруг сквозь эту обыденность прорвался звук. Тяжёлый, рваный вздох. Королева замерла. Боясь пошевелиться, боясь дышать, боясь, что этот звук повторится и разорвёт её на части. Медленно, словно во сне, она повернула голову к зеркалу. Картинка обожгла её. Застала врасплох. Ударила под дых. И вонзилась в самое сердце. Острая, сладкая, невыносимая. Эмма лежала на спине. Книга валялась рядом на груди, забытая, раскрытая на странице, где говорилось о поцелуях и страсти между женщинами. Девочка тяжело дышала, лицо раскраснелось от крайнего, постыдного возбуждения. Того, которое невозможно контролировать и невозможно скрыть. Её тонкая рука, ещё по-детски изящная действовала будто сама по себе. Скользнула под ткань домашнего платья. Пальцы сжались на бедре, сильно, до белых пятен. Затем двинулись выше. Глаза были плотно закрыты. Ресницы трепетали, как крылья пойманной бабочки. Губы приоткрылись в немом, беззвучном стоне и этот стон Реджина услышала сердцем, каждой клеткой своей одинокой, запертой на тысячу замков души. - Реджина... - выдохнула она в пустоту своей комнаты. Шёпотом. Хрипло. Отчаянно. Имя той, кто был причиной этого жара. Источником, мукой и наградой одновременно. Имя, которое жгло её изнутри, как святое причастие и как проклятие. В этот момент мир для Реджины сузился до размеров серебряной рамы. До движения пальцев под тканью. До дрожащих губ, шепчущих её имя. До влажного блеска на шее Эммы. Там, где бился бешеный пульс. Она почувствовала, как краска стыда и чего-то гораздо более тёмного, более голодного приливает к её собственным щекам. Грудь тяжело вздымалась под корсетом. Пальцы впились в край шкафа, побелев от напряжения. Она стала невольным свидетелем самого интимного таинства, познания собственного тела, смешанного с запретными фантазиями о ней. И в этом не было ничего святого. Но не было ничего более человеческого. Реджина не отвела взгляда. Не смогла. И поняла в ту секунду с ужасом, что уже не сможет сделать вид, будто ничего не знает. Что Эмма, её спасительница, её проклятие, её... девочка, выросла. И она хочет её. Зеркало показало ещё один рваный вздох, ещё одно движение под тканью. И Реджина, королева, та, кто не боялась ничего, медленно закрыла глаза. - Выключи! Немедленно выключи это! - хриплый приказ сорвался с губ прежде, чем она успела подумать. Зеркало погасло, оставив её в оглушающей тишине. Реджина рухнула на кровать, забыв про платье в руках. Она сидела, глядя в стену невидящим взглядом, а в ушах всё ещё стоял тот отчаянный шепот: «Реджина». Она только что увидела не просто взросление. Она увидела пробуждение чувственности, направленное на неё саму. Это было слишком. Неправильно. Опасно. Глубоко, судорожно вздохнув, она резко вскочила на ноги. Ноги сами понесли её к бару. Дрожащей рукой она схватила первую попавшуюся бутылку красного вина. Пробка вылетела с громким хлопком, похожим на выстрел. Не глядя, она плеснула вино в бокал, наполнив его до краев, и залпом осушила, даже не почувствовав вкуса. Алкоголь обжег горло, но не смог потушить пожар, разгорающийся у неё внутри.