Пепел мести.

Нить, которая не рвётся. Эта нить будто бы имеет свои правила: она растягивается на мили и годы, но никогда не лопается под тяжестью разлуки. Она может запутываться в тугой узел случайных встреч и недосказанных слов, создавая десятилетия мучительного ожидания. Но когда приходит время, она сокращается с силой стальной пружины и сводит людей лоб в лоб. В такие моменты кажется, что всё вокруг замолкает. Люди узнают друг друга с полувзгляда, с полуулыбки. У них возникает иррациональное, пугающее ощущение, что эта встреча не начало, а долгожданное продолжение давно забытой истории. Реджина чувствовала эту нить физически. Она была натянута между её сердцем и крошечной грудью спящего в колыбели младенца. Генри отнимал все её силы. Он кричал по ночам так, что звенело в ушах, требовал внимания днём, пачкал пелёнки и разбрасывал игрушки. Логика проклятия, логика мести кричала ей в голове: «Убей его! Избавься от этого куска плоти! Только так ты сможешь уничтожить Белоснежку окончательно!». Зелье Голда подавляло эти тёмные порывы, но оно не могло убить инстинкт. Но потом наступали моменты тишины. Когда он засыпал у неё на руках, тёплый и доверчивый комочек. Или когда открывал глаза после дневного сна и смотрел прямо на неё. В этот момент мир замирал. Вся боль, вся усталость уходили на второй план. Потому что в этих глазах цвета осенней травы она видела не врага. Она видела отражение той самой нити. Чувство было настолько сильным, всепоглощающим, что перехватывало дыхание. Это было неумолимо родное. То самое чувство принадлежности, которое она когда-то испытывала к другому человеку, но теперь оно было направлено на сына. Оно было чистым, настоящим и сильнее любого проклятия. Она могла лишь заботиться об этом маленьком чуде. Менять ему подгузники, целовать ушибленные коленки, наблюдать, как он делает первые шаги и произносит своё первое слово «мама». И с каждым днём эта новая, материнская любовь становилась прочнее старой связи, вытесняя из сердца пустоту, оставленную забытым прошлым. Одиннадцать лет. Одиннадцать долгих, изматывающих лет в Сторибруке. Проклятие работало безотказно: город застыл во времени, а его жители были обречены на бесконечный день сурка, не помня о своём прошлом. Но для Реджины время шло. Каждая секунда была наполнена тяжестью её выбора и одиночеством. Воспитывать Генри было самой трудной пыткой, которую только можно было придумать. Он был живым воплощением её сделки с дьяволом постоянным напоминанием о том, что она отняла у других самое дорогое. С каждым годом мальчик рос, и с каждым годом нить между ними натягивалась всё туже, грозясь лопнуть от напряжения. Генри ненавидел её. Это не было детской обидой или подростковым бунтом. Это была холодная, осознанная враждебность. Он смотрел на неё так, словно видел насквозь всю фальшь её улыбки. Его глаза, которые должны были быть зеркалом её души, стали для неё окном в чужую ненависть. Он перечил ей по любому поводу, сбегал из дома, прогуливал школу, лишь бы сделать назло. Каждый его взгляд, полный презрения, был ударом хлыста по её самолюбию. Она дала ему жизнь, а он платил ей отчуждением, делая её существование невыносимым. Город отвечал ей тем же. Люди сторонились мэра Миллс. За её спиной всегда шептались. В их глазах она была не спасительницей, удерживающей мир от хаоса, а тираном, который лишил их счастья. Они винили её в своей серой жизни, в своих неудачах. Их молчаливая ненависть давила на неё сильнее любых проклятий. Она правила городом, но была абсолютно одна. В отчаянной попытке заполнить эту пустоту, почувствовать хоть что-то настоящее, кроме холода власти, она затащила в свою постель шерифа Грэма. Он был красив, молод и силён. Идеальный инструмент для снятия стресса. Физическая близость должна была стать анестезией. Но это было ошибкой. С Грэмом она чувствовала себя ещё более пустой. Да, тело получало разрядку, но душа... Душа корчилась в муках. Вместо того чтобы дарить тепло, он будто высасывал из неё последние крохи света. После каждой такой ночи Реджина смотрела на себя в зеркало и видела там лишь чудовище. Грэм не мог дать ей то, чего она подсознательно жаждала прощения, принятия, безусловной любви. Он был просто телом. И этот физический акт казался ей предательством той единственной чистой связи, которая у неё осталась связи с сыном, пусть даже и отравленной его ненавистью. Она использовала его, а потом смотрела, как он уходит, забирая с собой остатки её самоуважения. Это была сделка похлеще той, что она заключила с Голдом. Потому что здесь она платила собственными осколками души за минутное забытьё. И вот в эту ночь она снова позвала Грэма. Не потому, что хотела. А потому, что нужно было. Разрядка. Простой, животный сброс напряжения, которое копилось в мышцах, в крови. Грэм пришёл без лишних слов. Он уже знал этот ритуал: звонок, молчание, дверь, которая открывается без стука. Он снял с себя рубашку не спеша, без кокетства, просто потому, что так было удобнее. Обнажил голый торс: широкие плечи, рельефные мышцы, золотистые волоски на груди. Всё это когда-то могло бы вызвать в ней трепет. Давно. В другой жизни. Реджина смотрела на него величественно, как и подобает королеве. Без желания. Без отвращения. Без чего-либо вообще. Взгляд скользил по его телу, не задерживаясь, как по пустому коридору. Он не спрашивал разрешения. Грубо схватил её за бёдра, развернул, нагнул резко, почти жестоко. Пальцы сжали нежную кожу, оставляя синяки, которые она даже не почувствует. Сдернул юбку одним движением ткань жалобно затрещала, но Реджина не шелохнулась. И вошёл. Так резко, что воздух вырвался из лёгких. Но не от наслаждения, а от неожиданности. От того, что тело отозвалось чужим вторжением короткой вспышкой, которая тут же погасла. Реджина не думала. Не позволяла себе думать. Закрыла глаза, и перед внутренним взором замелькали серые, безликие образы. Каменный пол. Капли дождя на стекле. Треснувшая чашка, которую забыли выбросить. Это всего лишь забытьё. Ритмичные толчки. Тяжёлое дыхание Грэма над ухом. Его пальцы, впивающиеся в её талию. Но всё это не про неё. Она где-то далеко, за толстым слоем льда, который она сама же и возвела. Ни чувств. Ни эмоций. Просто механика. Тело реагировало влажно и непроизвольно, но душа молчала. Грэм кончил с глухим рыком, замер на несколько секунд, а потом вышел, даже не поцеловав и не спросив. Он натянул рубашку, бросил короткое «до завтра» и ушёл. А Реджина осталась стоять, глядя в стену. Голая ниже пояса, с расцарапанными бёдрами и с пустотой внутри такой огромной, что в ней можно было утонуть. Она не плакала. Королевы не плачут. Она просто долго стояла под душем, смывая с себя чужие прикосновения, чужие запахи, чужое тело. И ни разу не почувствовала облегчения. И вот в это утро Генри сбежал. Она проснулась рано, когда небо за окнами было ещё сизым, а птицы не начинали петь. Проснулась сама, без будильника, с привычной тяжестью в груди. Сегодня она хотела приготовить ему завтрак. Омлет с сыром. Он любил, когда сыр тянулся. И горячие булочки с корицей, которые она пекла сама. Реджина спустилась вниз, на кухню, в чистом халате, с волосами, ещё влажными после ночного душа. Включила свет, достала яйца, масло, муку. Всё делала как в тумане руки помнили движения, пока мысли блуждали где-то далеко. А потом поднялась в детскую разбудить сына, поцеловать в макушку, услышать его сонное «доброе утро, мам». Но кровать была пуста. Простыни смятые. Подушка без вмятины от головы. А окно приоткрыто. Реджина замерла на пороге, не в силах поверить своим глазам. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. - Генри? - позвала она. Голос сорвался, стал чужим, тонким. - Генри! Тишина. Только ветер колышет занавеску. Она обыскала весь особняк. Заглянула под каждую кровать, открыла каждый шкаф, проверила библиотеку, кухню, даже свой кабинет. Нигде. Ни записки. Ни следа. Только раскрытая книга о сказках на полу, та самая, где он читал о Спасительнице и Злой королеве. Реджина бросилась к телефону. Пальцы дрожали так сильно, что она трижды промахивалась мимо кнопок. - Грэм, - выдохнула она, когда на том конце ответили. - Генри пропал. Ты должен найти его. Слышишь? Найти любой ценой. Грэм, хриплый со сна, не задавал лишних вопросов. Сказал коротко: «Я выезжаю». И повесил трубку. А Реджина осталась одна. В пустом особняке. С остывшей сковородкой и тестом, которое уже нельзя было выпекать. Она прошла в гостиную и опустилась в кресло то самое, где обычно сидел Генри, свернувшись калачиком. Прижала к груди его любимого плюшевого дракона, которого он забыл. И замерла. Целый день в ожидании новостей о сыне. Каждый звонок заставлял сердце подпрыгивать к самому горлу, а затем срываться в ледяную пропасть. Нет. Не он. Каждый скрип половиц в пустом особняке оборачивался безумной надеждой: «Вдруг вернулся?». Она замирала, прислушиваясь к шагам... но дверь открывалась, и за ней была только гулкая, звенящая пустота. К вечеру Реджина перестала быть мэром. Перестала быть собой. Она просто сидела в кресле, глядя в одну точку на стене, и перебирала в голове самые страшные варианты. Он сбежал? Или... или его похитили? Может, он заблудился в лесу? А может... Телефон на столике молчал. Время уже перевалило за десять вечера, когда тишину ночи прорезал звук подъехавшей машины. Яркий свет фар скользнул по окнам. Грэм, дремавший в гостиной, тут же вскочил на ноги. Реджина не шелохнулась, словно парализованная страхом. - Генри! - услышала она голос шерифа. - Иди скорее, твоя мама волнуется. Раздался топот маленьких ног. Дверь распахнулась, и Генри буквально влетел в прихожую, чуть не сбив мать с ног. - Генри! Где ты был?! - выдохнула Реджина. Слёзы, которые она так долго сдерживала, хлынули сами собой. Ей было плевать, кто его привёз. Главное он здесь. Живой. Но следующие слова сына ударили её под дых сильнее любого проклятия: - Я нашёл настоящую маму! Он выкрикнул это, даже не остановившись, и рванул вверх по лестнице в свою комнату. Реджину как убило. Словно молния прошла сквозь всё тело. Настоящую маму. Ту самую преграду. Дочь Белоснежки. Но удар был точным. Прямо в цель. В ту самую трещину в её ледяной броне. Преграда, которую надо уничтожить здесь и сейчас, пока она не уничтожила проклятие Сторибрука и не отняла у неё последнее, что у неё осталось. Ярость вспыхнула мгновенно, выжигая остатки материнской паники. Реджина резко развернулась на каблуках и решительным, мэрским шагом направилась к входной двери. К той чёртовой непутёвой желтой машине. Она вышла на крыльцо. Увидела знакомую спину в красной куртке. Эти волосы... Сердце пропустило удар, а потом забилось с бешеной скоростью. С каждым шагом вниз по ступеням её нутро выворачивалось наизнанку. Это чувство... оно было слишком сильным для простой ненависти к врагу. Оно было болезненно знакомым. Девушка в красной куртке, видимо, почувствовав прожигающий взгляд, обернулась. Их взгляды встретились через разделявшие их несколько метров тёмного двора. Зелёные глаза. Те самые. Из её снов. Из того горячего, влажного кошмара, который мучил её годами. Глаза, которые смотрели на неё сейчас без тени узнавания, лишь с лёгким недоумением и настороженностью спасительницы. Время снова остановилось. Нить душесвязи, натянутая до предела, зазвенела так громко, что этот звон заглушил все звуки мира. Реджина спускалась по ступеням, и каждый её шаг был подобен удару колокола в пустой голове. С каждым движением каблука по мрамору трещина в её сознании расширялась. Шаг. Она вспомнила холод подземелья и вкус яда на языке. Ещё шаг. Вспомнила фиолетовый дым телепортации и то, как Эмма подхватила её падающее тело. Следующий шаг. Вспомнила их логово. Тёплый ковёр. И поцелуй отчаянный, горький, полный обещания найти друг друга снова. Это было невыносимо. Магия зелья Голда боролась с этой лавиной воспоминаний, пытаясь затолкать их обратно во тьму, но душа отказывалась забывать. Душа кричала громче любой магии. Реджина остановилась в нескольких метрах от машины. Девушка в красной куртке смотрела на неё. В её взгляде не было узнавания, только настороженность. Но Реджина видела глубже. За зелеными глазами обычной матери ее сына, она видела те самые глаза. Те, что снились ей каждую ночь. Те, ради которых она пожертвовала всем миром. - Ты... - голос Реджины сорвался. Это был не крик мэра, это был хрип раненого зверя. - Как тебя зовут? Эмма Свон открыла рот, чтобы ответить стандартной фразой. Но слова застряли в горле. Потому что в этот момент что-то произошло. В груди у Эммы, там, где всегда жила глухая, необъяснимая тоска по чему-то потерянному, вдруг вспыхнул огонь. Это была не боль. Это было узнавание. Её сердце пропустило такт, а затем забилось так сильно, что стало трудно дышать. Воздух между ними словно загустел, стал тяжёлым и вязким, наполненным статическим электричеством. Она смотрела на эту элегантную женщину в строгом костюме, на её идеальную осанку и холодное лицо. Но сквозь маску мэра Сторибрука проступало что-то иное. Что-то невероятно знакомое. Образ из сна? Нет, из жизни, которую она забыла? Эмма сделала шаг вперёд, инстинктивно прижав руку к груди. - Я... Эмма Свон, - выдохнула она, не отрывая взгляда от глаз мэра. - А ты... «А ты та, кого я искала всю жизнь», - закончила мысль её душа, хотя губы произнесли лишь: - ...ты мэр Миллс? Нить душесвязи натянулась до предела и зазвенела. Этот звон был слышен только им двоим. Он заглушил шум ветра, урчание двигателя такси, биение собственных сердец. Они стояли посреди дороги, связанные невидимой пуповиной, которая тянулась через проклятие, через годы разлуки и океан лжи. И эта нить говорила им правду, которую они обе забыли, но чувствовали каждой клеткой своего существа.