Пепел мести.

Часть 3. Забвение ради любви. Глава 20. Яд для королевы. Это был не просто щелчок выключателя. Это было похоже на то, как прорывает плотину. Сначала вспышка. Зелёные глаза Эммы, смотревшие на неё с улицы, стали катализатором. А затем лавина воспоминаний обрушилась на Реджину, погребая под собой фальшивую личность мэра Миллс и её серую жизнь в Сторибруке. Она вспомнила всё. Не частями, а единым потоком: их тайный шалаш, место под дубом, вкус шоколада на губах, робкие поцелуи, отчаянный прощальный поцелуй перед проклятием... и ту самую ночь, когда они жарко делили постель. И в этот момент осознания её пронзила острая, физическая боль. Она наконец поняла, кого пыталась найти все эти годы пустоты. Не отца. Не сына. Её тянуло к Эмме. Эта вселенская тоска, это чувство «не на своём месте» всё это была фантомная боль от разорванной душесвязи. Проклятие оказалось лишь ширмой. Настоящей тюрьмой было зелье забвения, которое заставил её выпить Голд. Реджина осознала всё: свои стоны во сне, жар желания, который она глушила связью с Грэмом, но который предназначался только для одной женщины. Вся её жизнь в Сторибруке показалась ей дешёвой иллюзией, пустой декорацией. Решение наложить заклятие было продиктовано не её волей, а сделкой с чудовищем, которое манипулировало ею ради своих целей. Слёзы хлынули сами собой. Горячие, обжигающие слёзы облегчения, боли и абсолютного счастья одновременно. Она стояла перед Реджиной живая, настоящая. - Свон? - голос Реджины дрогнул, сломав привычный ледяной тон мэра. Он звучал уязвимо и надтреснуто. - Может... выпьем моего сидра? Это было нелепое предложение посреди ночи, у дороги. Но это было единственное, что пришло ей в голову, чтобы не упасть на колени прямо здесь. Чтобы продлить этот момент. Чтобы пригласить Эмму в свой дом, в свою настоящую жизнь, которую она так долго прятала. Та лишь едва заметно кивнула. Реджина, не в силах больше смотреть на неё без риска окончательно потерять самообладание, первой вошла в особняк. Она прошла в кабинет и, остановившись у резного деревянного шкафа, замерла, не поворачиваясь. Её руки дрожали так сильно, что хрусталь бокалов отозвался тихим звоном, когда она наливала золотистый сидр. - Ваш сын... Вы хорошо его воспитали, - сказала Эмма. Её голос был спокойным, но Реджина уловила в нём нотки усталости и чего-то ещё... скрытой боли? - У меня такое странное чувство, будто мы с вами встречались где-то. Реджина замерла. Её сердце пропустило удар. «Странное чувство»? - Ты... ничего не помнишь? - спросила она, и в её голосе прозвучала такая отчаянная надежда, что она сама испугалась этого звука. Она наконец повернулась к столу, пытаясь скрыть дрожь в руках, и наполнила второй бокал сидром. Протягивая его Эмме, их пальцы на мгновение соприкоснулись. Это было похоже на удар током. Но это была не просто статика. Это была болезненная, тянущая связь, словно старая рана, которую потревожили. Эмма подняла взгляд и посмотрела в эти глубокие карие глаза. Она не могла отвести взгляд. Она буквально разглядывала каждую клетку лица Реджины: изгиб бровей, линию подбородка, едва заметную морщинку у переносицы, шрам над губой. Пытаясь вспомнить. Что-то очень важное. - Простите? - переспросила Эмма, резко вырывая себя из оцепенения. Она сделала большой глоток сидра, почти залпом, чтобы скрыть секундное замешательство и смятение. Реджина не отрывала от неё взгляда. Одиннадцать лет прошло. Эмма выросла. Перед ней стояла уже не та наивная девочка с щелью между зубов. Перед ней была взрослая, сильная женщина, уверенная в себе, красивая до боли. Идеальная. И эта боль в груди Реджины была невыносимой. Мэр сглотнула, пытаясь вернуть себе самообладание. Нужно было действовать осторожно. Нельзя было её спугнуть. - Ну... то есть... - Реджина запнулась, её голос снова стал более твёрдым, возвращая привычные властные нотки мэра. - А почему Свон? Это ваша фамилия? Эмма лишь пожала плечами, отводя взгляд и разрывая эту мучительную зрительную связь. Она допила оставшийся сидр одним глотком. - Я не знаю своих родителей. Я выросла в системе. Свон - это просто имя из документов. Внутри Реджины всё оборвалось. Проклятие дало ей не просто новую жизнь, а ложную, искалеченную память, полную одиночества. Реджина знала правду. Знание того, через какую боль прошла Эмма по вине этой лжи, жгло изнутри. - Понятно, - тихо произнесла Реджина, опуская свой бокал. - Что ж, спасибо за компанию, мисс Свон. Эмма кивнула, чувствуя странную пустоту. - Мне пора. Ещё ехать в Бостон за рулём. Слова прозвучали как приговор. Эмма поставила почти нетронутый бокал на стол и развернулась к выходу. Реджина почувствовала, как внутри всё сжимается. Нет. Не уходи. Только не сейчас. Каждый шаг Эммы давался с трудом, словно воздух вокруг стал плотным. Ей казалось, что она оставляет позади что-то невероятно значимое, но забытое. - Удачной дороги, мисс Свон, - произнесла Реджина, и её голос прозвучал на удивление ровно, почти холодно. Она протянула руку для рукопожатия привычный жест мэра. И Эмма её приняла. В тот момент, когда их ладони соприкоснулись, время остановилось. Этот жар пронзил обеих насквозь, отдаваясь глубоко в груди, там, где раньше была пустота. У обеих чувства обострились до предела. Эмма смотрела на эту элегантную женщину и чувствовала странную, почти гипнотическую притягательность. Она попыталась списать это на свои гормоны («Давно никого не было...»), на то, что эта женщина просто невероятно сексуальна в своём строгом костюме и с этой властной осанкой. Реджина не отпускала её руку чуть дольше, чем требовал этикет. Она смотрела на Эмму из-под ресниц, и её взгляд был томным, полным скрытого огня. - Надеюсь, вы доедете без происшествий, - проговорила она низким, бархатным голосом. Рука Эммы всё ещё была в её холодной ладони. Отпускать не хотелось. Совсем. Пусть она останется. Пусть чёртово проклятие спадёт с этого проклятого городка. Пусть весь мир рухнет к их ногам. Но пусть они будут вдвоём. Всегда. Реджина медленно, словно через силу, разжала пальцы. Эмма вышла в ночь, оставив Реджину стоять посреди кабинета. Королева смотрела ей вслед через окно, пока задние фары жёлтой машины не скрылись за поворотом. Реджина вернулась к столу и взяла свой бокал. Он был ещё тёплым от прикосновения Эммы. Она поднесла его к губам и осушила одним глотком. Игра началась заново. Но теперь правила были другими. Теперь Реджина помнила всё. И она не собиралась проигрывать. Этой ночью Реджина не сомкнула глаз. Образ Эммы, стоящей в её кабинете, преследовал её. Запах сидра, тепло её руки, этот растерянный взгляд... Это было невыносимо. Счастье длилось всего несколько минут, а цена за него была слишком высока. Она не могла так жить на грани, с сердцем, которое разрывается между любовью и проклятием. На рассвете, когда первые лучи солнца лишь коснулись верхушек деревьев, Реджина была уже на ногах. Она не стала ждать. Она знала, где найти ответ. Лавка «У Голда» была ещё закрыта, но для мэра Сторибрука двери открылись мгновенно. Румпельштильцхен стоял за прилавком, протирая и без того чистый бокал. Он даже не обернулся на звук её шагов, лишь его ухмылка стала чуть шире. - Надо же, какая рань. Что гложет тебя, дорогуша? Неужели наша Спасительница уже успела навести шороху? Реджина не стала тратить время на пустые разговоры. Она подошла к прилавку и с грохотом опустила на него ладони. Её глаза, обычно холодные, сейчас горели лихорадочным, почти безумным огнём. - Мне нужно зелье, - её голос был хриплым, словно она кричала всю ночь. Голд наконец повернулся, с интересом изучая её лицо. - Какое именно? У меня есть от простуды, от головной боли... и от разбитого сердца? - То самое, - отрезала Реджина. - Зелье, которое отключает чувства. Которое помогает забыть. Я хочу... я хочу забыть её. Стереть всё. Эту боль, эту тягу... Я хочу снова стать цельной. Без этой... дыры в груди. Румпель поставил бокал и обошёл прилавок, остановившись в шаге от неё. Он смотрел на неё с почти отеческой жалостью, что было для него совершенно нехарактерно. - Ты ведь уже пила такое. И как, помогло? Боль ушла? - Ушла! - выкрикнула Реджина. - Но теперь она вернулась! В сто раз сильнее! Я не могу так больше! Я хочу быть злой королевой! Той, кем ты меня всегда видел! Холодной! Расчётливой! Безжалостной! Она почти умоляла его. Это было унизительно, но боль была сильнее гордости. Голд вздохнул и потёр подбородок. - Видишь ли, дорогуша... То зелье было временной мерой. Оно заморозило твои чувства к ней, чтобы проклятие сработало. Но теперь... теперь нить натянулась снова. И чтобы её разорвать... нужна другая цена. Не сделка со мной. А добровольная жертва. Он взял с полки маленький тёмный флакон, в котором не было видно жидкости. - Это зелье заберёт у тебя не просто память о ней. Оно заберёт саму способность любить. Ты станешь по-настоящему пустой. Холодной. Идеальной королевой тьмы. Навсегда. Реджина замерла. Она смотрела на флакон. Навсегда стереть из сердца не только Эмму, но и Генри? Всю теплоту, что ещё теплилась в ней? Превратиться в бездушную статую? Но потом она вспомнила взгляд Эммы, чужой, непонимающий. Вспомнила свою тоску. Она медленно протянула руку и взяла флакон. - Давай его сюда. После рабочего дня, осообняк встретил её гробовой тишиной. Генри спал в своей комнате, и Реджина, проходя мимо его двери, на мгновение остановилась. Ей показалось, что она видит его силуэт сквозь щель, чувствует тепло его маленького тела. Но это была лишь игра теней и её собственного измученного воображения. Она заперлась в своей спальне. Тяжёлые бархатные шторы были задёрнуты, не пропуская ни единого света от луны. Комната погрузилась в густой, почти осязаемый мрак. Реджина подошла к окну, но не стала их открывать. Она просто стояла, сжимая в руке маленький тёмный флакон, и смотрела в пустоту. Внутри неё бушевала война. Одна её часть, та, что помнила вкус губ Эммы и тепло её объятий, кричала от ужаса. Она умоляла остановиться, бросить этот яд и бороться за свою любовь. Но другая часть, холодная, израненная, уставшая от вечной боли, была сильнее. Она шептала, что это единственный выход. Что без способности любить не будет и боли. Что она наконец-то станет свободной. «Идеальной королевой тьмы», - эхом отозвались в голове слова Голда. Реджина медленно открутила хрустальную пробку. Флакон не пах ничем, ни ядом, ни травами. Просто холодный, стерильный воздух. Она поднесла его к губам. - Прости, - прошептала она в пустоту комнаты, не зная, к кому обращается к Эмме, к Генри или к той частичке света, что ещё теплилась в её собственной душе. И выпила. Жидкость была безвкусной, как талая вода. Она прокатилась по горлу и камнем упала в желудок. Несколько секунд ничего не происходило. Реджина стояла неподвижно, ожидая судорог, боли, обморока... но ничего не было. А потом началось самое страшное. Тепло начало покидать её тело. Не физически кожа не похолодела, а изнутри. Словно кто-то невидимый залез ей в грудь и начал медленно, методично вырывать с корнем все чувства. Сначала ушла тоска по Эмме не воспоминание о ней, а именно та сосущая боль в груди. Затем исчезла нежность к сыну, оставив лишь привычное чувство долга и ответственности. Потом пропали обида на Белоснежку, гнев на мать... всё. Это было похоже на наркоз для души. Когда процесс завершился, Реджина открыла глаза и посмотрела на свои руки. Они были теми же. Но она была другой. Внутри была абсолютная, звенящая пустота. Ни боли, ни радости, ни страха. Идеальный баланс. Она подошла к зеркалу. На неё смотрела всё та же Реджина Миллс. Элегантная, собранная, могущественная. Но теперь её взгляд был по-настоящему мёртвым. Она поставила пустой флакон на туалетный столик. - Дело сделано, - тихо сказала она своему отражению. И впервые за одиннадцать лет она легла спать с абсолютно спокойным сердцем.