Пепел мести.

Дни сменяли друг друга с монотонностью заевшей пластинки, и каждый новый был лишь бледной копией предыдущего. Эмма снова брела мимо мэрии, где рабочие в оранжевых жилетах деловито латали фасад после пожара, как будто косметический ремонт фасада мог исцелить прогоревшие стены или стереть память о пламени. Она привычно заглядывала в мутные окна, надеясь вопреки всякой логике увидеть там знакомый силуэт. Почувствовать его рядом, утонуть в глубине тех невозможных глаз и снова ощутить этот предательский, необъяснимый ток, от которого подкашивались колени. Но внутри царила пустота, пахнущая штукатуркой. Там были только люди с инструментами, равнодушно уничтожающие её миражи. Её руку вдруг подхватил Генри, тёплая, живая реальность, которая всегда возвращала с небес на землю. - Что ты здесь делаешь? - спросил он будничным тоном человека, привыкшего к странностям. Они пошли прочь, не зная куда, просто рука об руку: мать и сын, две параллельные прямые, которым никогда не пересечься по-настоящему. Эмма глубоко вздохнула, пытаясь наполнить лёгкие воздухом, а не горечью несбывшегося. - Пытаюсь найти ответы... Может, пообедаем? Где твоя мама? Генри пожал плечами: - Мама сейчас дома, а у меня уроки закончились. Купишь мне бургер? - Конечно, малыш, - тихо ответила она, чувствуя, как слова застревают в горле комом. И они отправились в кафе, чтобы спрятаться от холодного ветра реальности хотя бы на полчаса. В этом заведении пахло пережаренным маслом и дешевым счастьем, идеальное убежище для разбитых сердец. Генри уже уплетал свой бургер с энтузиазмом человека, которому не нужно платить по счетам взрослой жизни, а Эмма лениво ковыряла пасту. Еда казалась картонной декорацией, безвкусной и бессмысленной. Ей отчаянно хотелось узнать о ней, спросить хоть что-то, но язык прилипал к нёбу под тяжестью невысказанных слов. Но она переборола себя, собрав остатки воли в кулак, и задала свой главный вопрос: - Как она себя чувствует? Звук её голоса заставил Генри поперхнуться. Он перестал жевать, пытаясь что-то отыскать в её взгляде, то ли жалость, то ли осуждение. - Ты что, волнуешься? - его голос прозвучал глухо, почти враждебно. - А ты нет? Она же твоя мать, - парировала Эмма, чувствуя, как внутри закипает что-то привычное. Генри медленно отложил надкушенный бургер и аккуратно протер губы салфеткой, словно стирая следы предательства. - Нет, она не моя мать. Та женщина... злая, бесчувственная, и всё, что с ней произошло, заслужено, - отчеканил он, глядя куда-то сквозь стену кафе. Эмма ахнула. В этот момент она не видела перед собой сына, перед ней сидело лишь маленькое существо, которое тоже заразилось этой тьмой от Реджины, впитало её яд до последней капли. - Не смей так говорить! - её голос сорвался на хриплый шепот. - Она душу в тебя вложила и воспитала. Она смотрела на него, и в её глазах плескалась такая бездонная грусть, что даже подростковый цинизм Генри дал трещину. Он молча смотрел на остывающий бургер, понимая, что аппетит пропал безвозвратно. Их хрупкий мирок, построенный из иллюзий и гамбургеров, только что рухнул, оставив после себя лишь пустую тарелку и горькую правду. Они попрощались у кафе. Генри, на мгновение отбросив свою подростковую броню, нежно обнял её, этот жест был тяжелее любых слов и тут же убежал домой, спеша укрыться в привычном мире. А Эмма осталась одна. Она стояла посреди улицы, и город казался ей декорацией к чужому спектаклю. Мысли путались, образуя тугой, болезненный узел. Она не знала, что делать и как поступить. Будущее представлялось туманным коридором без единой двери. Единственное, что пришло ей в голову в этом приступе отчаяния, пойти в единственное место, где время, казалось, остановилось: в антикварную лавку. Искать ответы там, где пахло пылью и старыми тайнами. Она толкнула дверь, и над головой звякнул колокольчик, объявляя о приходе незваного гостя. - Вы заправляете этим городом, я правда понимаю? Мистер Голд даже не поднял головы от старинной книги, которую читал с видом человека, знающего финал истории наперёд. - Мисс Свон, какая встреча, - произнёс он ровным тоном, словно ждал её. - Она мэр, а вы король этого улья, так? - Эмма оперлась руками о прилавок, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Он медленно захлопнул книгу, облачко пыли лениво поднялось в воздух. Румпельштильцхен отложил книгу и посмотрел на неё своим проницательным, выворачивающим душу взглядом. - Что вам нужно? - Я ищу ответы. Его губы тронула едва заметная усмешка. - Ответы? - Он тихо засмеялся, но смех его был лишён всякой радости. - Да, я хочу знать, что происходит в этом чёртовом городе. Со мной. С Реджиной. Со всеми вами. Голд лишь молчал. Он неторопливо оглядел Эмму с головы до ног, задержавшись взглядом на её поношенных ботинках, словно оценивая стоимость её души. - Может, пора поверить в сказки, о которых твой сын тебе говорит? - наконец изрёк он, выделяя слово «сказки» интонацией, полной скрытого смысла. - Поверить в то, что Реджина, маньяк-психопатка и убийца? А я, дочь Мэри Маргарет? - выпалила Эмма, чувствуя, как абсурдность собственных слов обжигает горло. Голд позволил себе лёгкую, почти отеческую улыбку. Он обогнул прилавок, медленно, словно хищник, который никуда не торопится, потому что добыча уже загнана в угол. - Маньяк-психопатка? - переспросил он, и его голос был мягким, как бархат, под которым прячется отравленный клинок. - Возможно. Но разве ты сама не беглая преступница с разбитым сердцем? Он сделал паузу, давая словам повиснуть в густом воздухе лавки. Эмма почувствовала, как к горлу подступает ком. Голд подошёл ближе, теперь он стоял непозволительно близко, вторгаясь в её личное пространство запахом старой бумаги и чего-то сладковато-гнилого. - А Мэри Маргарет... - он цокнул языком. - Она лишь сосуд. Твоя история написана не чернилами на бумаге, дорогуша. Она высечена в самой ткани мироздания. И твоя проблема не в том, чтобы найти ответы. Твоя проблема в том, что ты боишься их принять. Эмма сглотнула, во рту пересохло. - Я видела вещи, которые не могут быть реальными. Магию. Проклятия. Это всё... - ...неудобная правда? - закончил Голд за неё. Его глаза блеснули золотом. - Реальность, это всего лишь консенсус мнений. Ты здесь чужая именно потому, что отказываешься играть по правилам. Ты хочешь видеть логику там, где есть вера. Он протянул руку и коснулся её щеки кончиками пальцев. Прикосновение было ледяным. - Ответы стоят дорого, мисс Свон. Всегда. Что ты готова отдать за то, чтобы узнать правду о себе? О ней? - он кивнул куда-то в сторону города. - Или, может, тебе просто страшно остаться одной против всех нас? Эмма резко отшатнулась, сбрасывая его руку. Её взгляд метался по полкам, уставленным безделушками, каждая из которых хранила чью-то сломанную судьбу. - Мне ничего от тебя не нужно, - выплюнула она, пятясь к двери. Голд тихо рассмеялся ей вслед, возвращаясь к своей книге. - Конечно, не нужно. Пока. Но когда тьма станет невыносимой, а сомнения начнут пожирать тебя заживо... ты знаешь, где меня найти. Все дороги в этом городе ведут сюда, Эмма. Все до единой. Дверь за Эммой захлопнулась со звоном колокольчика, оставив её наедине с холодным ветром реальности, который сегодня казался особенно колким и пронизывающим. Словно сам город выдыхал ей в спину морозное презрение. Ей навстречу неслась Реджина, воплощение концентрированной ярости, слепая ко всему, кроме собственных мрачных мыслей. Она смотрела себе под ноги так яростно, будто асфальт был личным врагом, задолжавшим ей пару душ. Резкий толчок плечом заставил обеих пошатнуться. Дежавю. Тот же сценарий, что у мэрии, только без огня. - Смотрите куда идёте, мисс Свон, - выплюнула мэр, уже занося руку, чтобы открыть дверь в лавку Голда. Это была не просто фраза, а целая декларация о нежелании вступать в диалог. - Но я просто стояла, - начала оправдываться Эмма, но тут же осеклась. Оправдываться? Перед кем? - Какие у вас делишки с Голдом? Что вы замышляете? Эмма сократила дистанцию до неприличной, вторгаясь в личное пространство мэра. Для Реджины это было слишком близко. Мир снова рухнул. Та самая душесвязь, которую она пыталась подавить последние дни, никуда не исчезла. Под пронзительным взглядом этих зелёных глаз нить натянулась до предела, готовая вот-вот лопнуть и хлестнуть по обеим. - Вас это не касается, - голос Реджины дрогнул, выдавая брешь в её ледяной броне. Эмма усмехнулась, и в этой усмешке смешались грусть от невозможности всё исправить и горькая ирония их положения. - Знаете, мэм, когда два главных злодея города начинают шушукаться в тёмном углу, это начинает касаться всех. Особенно меня. Я чувствую вашу... химию. От неё пахнет серой и разбитыми надеждами. Реджина вздрогнула, словно её пронзили разрядом высокого напряжения. Та безупречная маска ледяного превосходства, которую она так долго и кропотливо вытачивала, дала глубокую трещину, осыпаясь мелкими осколками у её ног. Эмма шагнула ближе, сократив расстояние до опасного, почти интимного, и её шёпот обжёг кожу, как раскалённый песок: - Вы боитесь его. Но гораздо сильнее вы боитесь того, что ворочается в вашей груди, когда вы смотрите на меня. Вся ваша показная «ненависть», это жалкий, дешёвый плащ, накинутый на дрожащие плечи. Под ним прячется нечто гораздо более неудобное и пугающее. Эти слова стали той самой каплей, что переполнила чашу её выдержки. Реджина отшатнулась, будто прикоснулась к раскалённому металлу, и, пятясь, с глухим стуком вжалась лопатками в холодную дубовую дверь антикварной лавки. Мелкая дрожь пробежала по её пальцам, предательски выдавая бурю внутри. Она судорожно нашарила холодную ручку, ища спасения в спасительном полумраке, в запахе пыли и векового дерева, единственном убежище, которое не предавало. Рывком распахнув тяжёлую дверь, она влетела внутрь и с грохотом захлопнула её за спиной, прислонившись к ней лбом и пытаясь выровнять сбившееся, рваное дыхание, которое со свистом вырывалось из груди. Голд, восседавший за прилавком, лениво закатил глаза к потолку, всем своим видом демонстрируя усталость от земных драм. - Ещё одна. - протянул он с издевательским спокойствием. - Твоё чёртово зелье пустышка! Оно не работает! - взорвалась Реджина, резко обернувшись к окну. Её взгляд лихорадочно шарил по улице, выискивая алый силуэт, но, убедившись, что та исчезла в сгущающихся сумерках, она стремительно подлетела к Голду. - Ты хоть представляешь, какой ад бушует у меня внутри? Дай ещё. Только не эту детскую игрушку, а что-то, чтобы выжечь это дотла! Чтобы эффект был в сто раз сильнее! Реджина стиснула зубы так, что желваки заходили под тонкой кожей. Она сделала шаг, и её голос, низкий и хриплый от напряжения, прозвучал как мольба, завёрнутая в приказ: - Просто сделай это, Голд. Окажи услугу. Ещё одну. Последнюю. И я уйду с твоих глаз долой. Тот рассмеялся, сухо, отрывисто, но в глубине его цепких, стального цвета глаз плескался совсем не смех, а нечто ледяное и тревожное. Ужас. Холодный, липкий ужас человека, который наконец увидел плоды своих трудов. Вот во что он превратил Реджину, в обезумевшую, загнанную в угол королеву, чья корона давно оплавилась в адском пламени собственных страстей. Это он, своими изящными манёврами и ядовитыми намёками, вытачивал из неё монстра, шаг за шагом подталкивая к пропасти, а теперь отшатывался от края, ужасаясь собственной магии. Он медленно поднялся, опёршись ладонями о стол, и наклонился к ней, в его голосе больше не было ни капли насмешки, только серая, как зимнее небо, усталость: - Иди домой, Реджина. Выпей вина. Поспи. Почитай какую-нибудь старую драму о несчастных герцогинях. - Он выдержал паузу, и в тишине лавки зазвенел его отточенный как лезвие ответ. - И ко мне больше не приходи с этим. Слышишь? Ни завтра, ни через месяц, ни когда твои прекрасные глаза вновь загорятся жаждой забвения. Я не оживляю мертвецов. А ты, дорогая, на грани. Она замерла. Где-то за окном прокричала птица, и этот звук показался ей похоронным колоколом по той Реджине, которой она была когда-то. Реджина молча развернулась, и шаги её гулко застучали по рассохшимся половицам, заглушая шелест собственных разбитых надежд. Дверь за ней закрылась почти беззвучно, оставив Голда одного в полумраке, среди древних фолиантов и стеклянных пузырьков, творца и свидетеля одной очень страшной и очень человеческой трагедии.