Пепел мести.

Она переступила порог особняка, и тяжёлая дверь захлопнулась за спиной, отрезая её от мира, от Голда, от светлой шевелюры, которая преследовала её даже в темноте. Реджина прошла в гостиную, не зажигая света, ей был нужен только огонь. Камин встретил её тёплым, живым мерцанием, и она опустилась в кресло, словно неся на плечах невидимый каменный саркофаг. Рука сама потянулась к графину с бордовым вином. Она налила полный бокал, почти до краёв, и сделала глоток, терпкий, чуть горьковатый, как сама её жизнь. Огонь в камине плясал, отбрасывая на стены причудливые тени, а она смотрела в самое его сердце, где алое переплеталось с золотым, и маленькими глотками пила забвение. Но внутри, там, где никто не видел, бушевала лавина, рождённая в самых глубинах ада. Душесвязь, проклятая и неразрывная, как раскалённый крюк, прогрызала стенки её сознания, вытаскивая на свет воспоминания, день за днём, час за часом, секунду за секундой. Она тонула в них, захлёбываясь, но не имея права вынырнуть. Где-то в коридоре, отвлекая от мучительных мыслей, послышался звон дверного колокольчика, резкий, пронзительный, как удар хрусталя. Маленькие ножки Генри застучали по паркету, он любил открывать двери, чувствуя себя хозяином замка. Реджина замерла, прислушиваясь, и воздух вокруг неё стал вязким, как патока. - Эмма! - донёсся до неё детский, полный восторга голос, и сердце Реджины пропустило удар. Она услышала, как Генри бросился в объятия, как засмеялся, искренне, светло, так, как никогда не смеялся с ней. Реджина поднялась с кресла, поставила бокал на мраморный стол и вышла в коридор, вцепившись пальцами в косяк. Её лицо было бесстрастной маской, но внутри всё кипело, как расплавленная магма. - Что ты здесь делаешь? - спросила она, и в голосе её зазвенела сталь, не скрывающая презрения. Каждое слово было отточено, как лезвие кинжала. Эмма, не удостоив её даже взглядом, спокойно сняла свою красную куртку, это проклятое пятно цвета, которое Реджина видела даже сквозь закрытые веки, и повесила её на крючок у входа, словно была здесь хозяйкой. - Генри, - бросила она через плечо, улыбнувшись мальчику, - иди закажи нам всем пиццы. Большую, с пепперони, как ты любишь. Генри, сияя, умчался к компьютеру, и его счастливый топот разнесся по дому, оставляя Реджину одну, лицом к лицу с непрошеной гостьей. - Что ты здесь делаешь, Свон? - повторила она, и теперь в голосе не было даже намёка на светскую вежливость, только глухая, первобытная ярость. Она шагнула вперёд, сокращая расстояние, готовая испепелить эту светловолосую нахалку взглядом. Эмма наконец повернулась к ней, и в зелёных глазах мелькнула тень усмешки. Она выдержала паузу, позволяя напряжению повиснуть в воздухе, и спокойно, будто речь шла о погоде, произнесла: - Я теперь шериф этого города. - Она сделала шаг навстречу Реджине, почти касаясь плечом её плеча. - Пришла лично сообщить об этом мэру. По правилам. Вежливо. По-соседски. В коридоре повисла тишина, нарушаемая лишь треском камина из гостиной и тихим стуком клавиш, Генри набирал заказ. Реджина смотрела в глаза Эммы и понимала: это только начало. И эта женщина вошла в её дом не для того, чтобы сообщить новость. Она вошла, чтобы заявить права на город, на Генри, на ту самую душесвязь, которая уже пульсировала в висках Реджины болезненным, сладким ядом. Реджина сжалась, инстинктивно вжавшись спиной в резной косяк, будто он мог защитить её от этой женщины, которая врывалась в её особняк без стука. Она скрестила руки на груди, старый, привычный жест, броня, за которой она прятала дрожь в кончиках пальцев и бешеный стук сердца. Но даже эта броня сейчас казалась картонной против зелёных глаз, которые видели слишком много. - Ты меня слышала, Свон? - её голос дрогнул, но она заставила его звучать твёрже. - Сообщила. А теперь убирайся из моего дома. Прямо сейчас. Дверь ты помнишь. Эмма не сдвинулась с места. Вместо этого она чуть склонила голову набок, и на губах её зазмеилась тонкая, понимающая улыбка, от которой Реджину замутило. - Ты расстроишь сына, если выгонишь меня, - произнесла она мягко, почти ласково, как говорят с капризным ребёнком. - Он уже заказывает нам пиццу. Слышишь? Он счастлив. И ты хочешь отнять у него это счастье, потому что тебе неудобно, что я здесь? Она не стала ждать ответа. Эмма шагнула мимо Реджины, задев плечом её плечо, случайно или намеренно, сама Реджина не могла бы сказать. И вошла в гостиную, хозяйским, собственническим шагом, будто не в чужой дом вломилась, а в свой собственный. Она опустилась на кресло, на ту самую обивку, где ещё хранилось тепло её тела, и откинулась на спинку, с вызовом глядя на Реджину, застывшую в дверях. Взгляд её упал на бокал, стоявший на столике у камина. Тёмно-рубиновое вино, недопитое, дрожало на грани стеклянной кромки. И в голове Эммы, она сама не поняла, зачем это делает, мелькнула липкая, запретная мысль: этот бокал совсем недавно касался её губ, её языка, её дыхания. Губы Реджины пили из этого стекла, оставляя такой реальный алый след. Эмма не стала бороться с этим наваждением. Не думая, не анализируя, словно её рукой двигал кто-то другой, она протянула пальцы, взяла бокал и поднесла к губам. Вино коснулось её языка, терпкое, чуть сладкое, с ноткой вишни и дуба. Она осушила его одним долгим, глубоким глотком, не отрывая взгляда от Реджины, стоявшей в проёме, побелевшей, с широко распахнутыми глазами, в которых плескался ужас и что-то ещё, то самое, что она так отчаянно прятала. Реджина открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Она смотрела на пустой бокал в руках Эммы, на её влажные губы, и внутри неё всё перевернулось. Этот жест был наглым, провокационным, почти неприличным. И от него пахло интимностью, которую она не давала права брать никому. - Что... - выдохнула Реджина, но голос её сорвался на шёпот. Эмма поставила бокал обратно на стол, обвела пальцем край, оставляя на стекле свой отпечаток, и подняла на неё взгляд. В зелёных глазах плясало пламя камина и что-то ещё сладкое. - А ты не предлагаешь угостить гостью, - усмехнулась она. - Пришлось самой. И тут из коридора донёсся радостный голос Генри: «Пицца будет через сорок минут! Я заказал ещё и чипсы!» Тишина в гостиной стала осязаемой, густая, тягучая, как янтарная смола, в которой застыли их взгляды, их дыхание, само время. Реджина стояла в дверном проёме, прижавшись лопатками к резному дереву, и чувствовала, как под ногами уходит земля, как привычная реальность трещит по швам, грозя рухнуть в пропасть. Эмма же смотрела на неё с пугающим, почти звериным спокойствием, и в этом спокойствии, в этой расслабленной позе на чужом диване было больше ядовитого вызова, чем в любом тёмном проклятии, которое Реджина когда-либо произносила. Воздух между ними вибрировал, звенел натянутой струной, и казалось, ещё одно слово, один неосторожный жест, и эта струна лопнет, хлестнув по лицам острой болью. Но тут в комнату ворвался Генри, вихрь радости, непослушных кудрей и детского нетерпения. Он щёлкнул пультом, и экран телевизора залился яркими красками, заполнив комнату весёлыми звуками видеоигры. Он не замечал ничего, ни побелевших костяшек пальцев Реджины, впившихся в косяк, ни опасного блеска в зелёных глазах Эммы, ни того, как тяжело дышит его мать. Для него этот вечер был праздником: две его мамы в одном доме, пицца на подходе, и он, герой, покоряющий пиксельные миры. Он не видел, как они тихо, исступлённо ненавидят друг друга. Или, может быть, в этой ненависти зрело нечто иное, глубокое, как колодец, тёмное и манящее, то, чему он не мог бы найти названия. - Помоги мне убить этого босса, - сказал Генри, протягивая второй джойстик Эмме. Его глаза сияли, и в этом сиянии читалось доверие, которого Реджина у него никогда не видела. И это было больнее любого заклинания, которое она знала. Реджина сглотнула ком, застрявший в горле. Она не знала, что делать. Прогнать Эмму сейчас, значит разбить сердце сына, разрушить этот хрупкий момент счастья, который он так редко позволял себе рядом с ней. Потому что с ней, с Реджиной, он никогда не просил поиграть, никогда не тянул джойстик с такой мольбой и радостью. Он терпел её заботу, принимал её любовь, но не выбирал её. И эта мысль жгла изнутри, как раскалённое железо. Она развернулась и, не сказав ни слова, ушла на кухню. Её шаги были лёгкими, почти неслышными, но в каждом из них чувствовалась тяжесть. На кухне, среди холодного мрамора столешниц и стерильного блеска хромированных поверхностей, она остановилась, облокотившись на стол обеими руками. Голова пошла кругом. Она закрыла глаза и сделала глубокий, судорожный вдох, пытаясь собрать осколки мыслей, которые разлетелись по углам сознания, как разбитое зеркало. За что? За что ей это наказание? Почему Эмма врывается в её жизнь, как ураган, сметая все барьеры? Но внутри, где-то в самом тёмном уголке души, шевельнулось что-то, чему она боялась дать имя. То, что заставило её пальцы дрогнуть, когда она взяла из шкафа два высоких бокала. Она налила вино, тёмное, густое, почти чёрное в полумраке кухни. Первый бокал она поставила перед собой. А второй... она держала его в руке, глядя на игру света в рубиновой глубине, и чувствуя на губах привкус того самого поцелуя через стекло, который Эмма украла минуту назад. Повинуясь неясному порыву, она поставила второй бокал на поднос. Не для себя. Она налила Генри апельсиновый сок, свежий, яркий, пахнущий солнцем, которого так не хватало в её жизни. И взяла поднос в дрожащие руки. Когда она вернулась в гостиную, Генри уже вовсю сражался с пиксельным монстром, а Эмма сидела рядом, чуть наклонившись к нему, что-то подсказывая. Их головы почти соприкасались, и эта картина резанула по глазам острой болью. Реджина остановилась на пороге, на секунду замерла, а затем шагнула вперёд. Она поставила поднос на столик. Бокал с вином перед Эммой. Второй рядом с собой, на тот край дивана, где ещё не остыло место Генри. Сок перед сыном, который и не заметил её возвращения. Реджина села, взяла свой бокал и сделала глоток. Вино обожгло горло, но не заглушило бури внутри. Она не смотрела на Эмму, но каждой клеткой чувствовала её присутствие, её запах, её тепло, исходящее от бокала, который она только что поставила. - Спасибо, - коротко бросила Эмма, даже не повернув головы. Генри засмеялся, когда его герой нанёс решающий удар. И в этом смехе потонуло всё ненависть, ярость, отчаяние. Осталась лишь тишина, разбавленная звуками игры, и два бокала с вином на столе, стоящие так близко, что почти соприкасались. Пицца приехала с неожиданной быстротой, будто сама судьба решила не заставлять их ждать развязки этого вечера. Генри сорвался с места, как ураган, с грохотом промчавшись мимо них, и его счастливый топот затих в прихожей, где он с нетерпением распахнул дверь курьеру. И вдруг тишина. Та самая, что бывает между молнией и громом. Они остались одни, наедине с пылающим камином и вином, что тягуче переливалось в бокалах. Реджина подняла глаза на Эмму, и время словно замедлило свой бег. Она смотрела, не просто видела, а именно смотрела, будто пытаясь вспомнить что-то важное, ускользающее, что было написано на лице этой женщины мелким, почти невидимым шрифтом. Взгляд её скользнул по светлым прядям, упавшим на лоб, по линии скул, по шее, где билась тонкая синяя жилка, и остановился на губах. Эмма облизнула их после глотка вина, и язык её, влажный и быстрый, оставил на коже лёгкий блеск, который в свете камина казался жидким золотом. Этот профиль, чёткий, дерзкий, почти хищный завораживал Реджину, приковывал её взгляд, как магнит, от которого невозможно оторваться. От прежней ненависти не осталось и следа. Лишь эхо, слабый отзвук где-то на задворках сознания. Всё внутри неё кричало, пульсировало, горело. Эта чёртова душесвязь, проклятая, неумолимая, вдруг ожила и забилась в такт сердцу и пульс этот отдавался где-то глубоко внизу живота, горячим, тягучим, запретным жаром. Реджина задержала дыхание, боясь выдать себя, но тело предавало её, дрожь пробежала по рукам, кончики пальцев похолодели, а взгляд, этот предательский взгляд, не мог оторваться от губ Эммы. Эмма почувствовала это. Она не думала, просто обернулась, встретившись с этим пронзительным, горящим, полным тоски и отчаяния взглядом. В нём было всё: и невысказанное, и запретное, и то, чему они обе боялись дать имя. Зелёные глаза Эммы потемнели, в них плеснула тень ответного огня, и она медленно, словно во сне, протянула руку. Её ладонь опустилась на колено Реджины, туда, где тонкая ткань чёрных колготок натянулась на сгибе ноги. Прикосновение было одновременно горячим, обжигающим и ледяным, вызывающим мурашки, бегущие по всему телу. Пальцы Эммы дрогнули, будто она сама испугалась собственной смелости, но не убрала руку. Она лишь сжала их чуть сильнее, впиваясь в мягкую ткань, в тепло, исходящее от тела Реджины. В комнате повисла звенящая тишина. Камин потрескивал, отбрасывая на стены танцующие тени. Два бокала с вином стояли на столе, почти соприкасаясь краями, словно пытаясь слиться в едином дыхании. Реджина не шевелилась, не дышала. Она смотрела на руку Эммы на своём колене и чувствовала, как внутри неё рушатся последние барьеры. Но тут реальность ударила под дых, резко, больно, отрезвляюще, как пощёчина. Реджина очнулась от наваждения, и глаза её распахнулись в ужасе. Она дёрнулась, будто обожглась, и с отвращением, наигранным и слишком резким, сбросила руку Эммы со своего колена. Её пальцы вцепились в подлокотник дивана, побелели, а голос, сорвавшийся на шипение, прозвучал как удар хлыста: - Ещё раз на меня так посмотришь, или посмеешь прикоснуться ко мне в таком ключе, я тебя изничтожу. - Слова сочились ядом, но в глазах плескался не гнев, а страх. Страх перед собой, перед тем, что она чуть не позволила себе почувствовать. Эмма закатила глаза, театрально, с лёгкой усмешкой, которая говорила: «Я всё вижу, я все чувствую». Она не стала спорить, не стала уязвлять в ответ. Мудрость, которую Реджина в ней не подозревала, вдруг проступила в её молчании. И в этот момент в комнату ворвался Генри, шумный, радостный, с огромной коробкой пиццы в руках, от которой пахло сыром и детством. Он ловко плюхнулся на пол, прямо у их ног, и принялся открывать картонную крышку, болтая без умолку о том, какой сегодня замечательный вечер. Он включил мультфильм, яркий, дурашливый, с супергероями, которые спасали мир под весёлую музыку. И они ели. Пиццу, горячую и тягучую, с расплавленным сыром, от которого тянулись длинные нити, почти как те невидимые нити, что связывали их двоих. Они пили вино, притворяясь, что этот вечер самый обычный. Реджина отпивала маленькими глотками, глядя в огонь, не смея повернуть голову в сторону Эммы. Эмма сидела, откинувшись на спинку дивана, и её пальцы лениво крутили ножку бокала, оставляя на стекле влажные следы, которые она не потрудилась стереть. Генри хохотал над мультиком, тыкая пальцем в экран, и его смех был единственным настоящим звуком в этой комнате. Две женщины сидели рядом, разделённые лишь воздухом, но чувствуя друг друга каждой клеткой. Их плечи почти соприкасались, и каждый вдох казался украденным. Они жевали пиццу, запивали вином, улыбались Генри, когда он требовал внимания, и врали себе, что это просто ужин. Просто семья. Просто вечер, который забудется. Но они обе знали: это не забудется. Никогда. И когда Генри, утомлённый впечатлениями, зевнул и прижался к плечу Реджины, она обняла его, чувствуя его тёплое дыхание на своей руке, и подняла глаза. Эмма уже смотрела на неё тихо, без вызова, с какой-то новой, почти нежной грустью. Этот взгляд не требовал ответа. Он просто существовал, как обещание. Или прощание. И она встала, накинула свою красную кожаную куртку и вышла из особняка.