Пепел мести.

Утро встретило Реджину серым, выцветшим светом, просачивающимся сквозь тяжёлые шторы. Она не спала, она металась в постели, перебирая в голове события вчерашнего вечера, как чётки, и каждое воспоминание обжигало пальцы. Но сегодня у неё была цель, чёткая и холодная, как лезвие, она направилась прямо в участок, чтобы вытрясти из Грэма ответ: каким чёртом он взял на работу эту выскочку, эту авантюристку, эту женщину, которая врывается в её жизнь, как таран в крепостные ворота. Она вошла в участок с высоко поднятой головой, готовая к бою. Но шаги её замедлились, когда из приоткрытой двери кабинета донеслись звуки, от которых кровь застыла в жилах, а затем ударила в виски раскалённой волной. Прерывистые вздохи, влажные причмокивания поцелуев, низкий, сдавленный стон, полный первобытной страсти. Реджина замерла, превратившись в столб, не в силах поверить своим ушам. Она заглянула в щель и увидела их. Эмму. И Грэма. Грэма, который, чёрт возьми, всегда клялся, что спит лишь с одним человеком в этом городе, с ней, с мэром. Он обещал ей верность, шептал слова, которые она, как дура, принимала за правду. А теперь его руки сжимали бёдра Эммы, а её пальцы скользили под его рубашкой, гладили горячую кожу, оставляя на ней невидимые следы. Эмма стонала ему в губы, и этот звук разрывал Реджину изнутри, жгучей, едкой ревностью, которая не имела права на существование. Грэм уже потянулся к ремню на своих штанах, когда Реджина очнулась. Она не чувствовала ног, не чувствовала себя, только слепую, беспощадную ярость, застилающую глаза красной пеленой. Она не постучала. Она не предупредила. Она резко, с силой, распахнула дверь так, что та ударилась о стену и едва не слетела с петель. Грэм вздрогнул, словно его поймали за руку, и вжался в кресло, закрыв лицо ладонями, как нашкодивший мальчишка. Его щёки горели алым, на шее алели засосы, улики, которые нельзя было спрятать. Эмма даже не пошевелилась. Она сидела на краю стола Грэма, поправляя съехавшую блузку, и на губах её играла ленивая, довольная улыбка. Её глаза, зелёные и дерзкие, встретились с глазами Реджины, и в них не было ни стыда, ни раскаяния. Только вызов. Реджина перевела взгляд с одного лица на другое и выдавила из себя голос, который прозвучал как звон разбитого стекла, холодно, остро, смертельно опасно: - Что такое, шериф, - она выделила это слово с таким презрением, что оно стало ядом, - занимаете свою должность через постель? Или у вас так принято подтверждать квалификацию? Она скрестила руки на груди, впиваясь ногтями в собственные локти, чтобы не сорваться. И смотрела, смотрела, как Грэм пытается застегнуть пуговицы дрожащими руками, как Эмма медленно, нарочито не спеша, заправляет прядь волос за ухо, и улыбается. Всё так же, как вчера. Победно. Зная, что Реджина не может сделать ничего. Не сейчас. Не здесь. А в груди у неё разрывалось что-то, чему не было названия. Что-то, что она отказывалась признавать даже в тишине своей спальни. А Эмме это нравилось. Нравилось до дрожи в кончиках пальцев, до сладкой судороги в груди, когда она видела, как Реджина застывает в дверях, превращаясь в ледяную статую. Она планировала этот спектакль с утра, как режиссёр, продумывающий каждую мизансцену. Она специально дождалась момента, когда чёрный «мерседес» мэра припарковался у участка, специально увлекла Грэма в этот поцелуй, используя его, как безвольную марионетку. Как инструмент. Как дешёвый, но эффективный рычаг давления. Грэм для неё ничего не значил. Его губы просто тёплая плоть, его руки просто реквизит в этой маленькой жестокой пьесе. Жалко? Подло? Возможно. Но все, что угодно, лишь бы пробить эту ледяную броню, за которой пряталась Реджина. Лишь бы увидеть, как задрожит её нижняя губа, как расширятся зрачки, как побелеют костяшки пальцев, вцепившихся в косяк. Эмма хотела эмоций, любой ценой. Даже если для этого придётся осквернить собственную душу. Она сидела на краю стола, поправляя блузку, и чувствовала, как внутри разливается тёплое, почти сладострастное удовлетворение. Грэм за её спиной что-то бормотал, пытаясь оправдаться, но его голос был всего лишь белым шумом. Она смотрела в глаза Реджины, и в этом взгляде было всё: и вызов, и насмешка, и что-то ещё тёмное, голодное, требущее. - Занимаете свою должность через постель? - повторила Реджина, и голос её звенел, как натянутая струна. Эмма медленно облизнула губы, смакуя этот момент, и улыбнулась, той самой улыбкой, которая доводила Реджину до бешенства. - А что, мэр, - её голос был мягким, почти мурлыкающим, - вы ревнуете? Мне казалось, вы не из тех, кто переживает за чужую постель. Или... вам есть до кого дело? До меня, например? Она наклонила голову, впиваясь взглядом в лицо Реджины, и видела, как та борется с собой. Как в её глазах мечутся молнии, как она сжимает челюсть, чтобы не сказать лишнего. Эмма знала: ещё секунда, и та либо взорвётся, либо сбежит. И ей было всё равно, какой вариант выберет Реджина. Главное это её эмоции. Этот дикий, первобытный огонь в глазах, который Эмма разожгла своими руками. Огонь, который был предназначен только для неё. Грэм наконец застегнул рубашку и поднял на Реджину виноватый взгляд, пытаясь что-то сказать, но она даже не взглянула на него. Она смотрела на Эмму. Только на неё. - Ты... - выдохнула Реджина, и голос её сорвался на шёпот. - Это всё... ради этого? Эмма пожала плечами, соскочила со стола и подошла ближе, почти вплотную. Их разделяло лишь дыхание, её и Реджины. - Ради твоих глаз, - прошептала она так тихо, чтобы слышала только она. - Когда ты злишься, в них появляются искры. Я хочу, чтобы эти искры всегда были для меня. Даже если для этого придётся быть подлой. Она отступила на шаг, снова улыбнулась, на этот раз мягче, почти нежно, и направилась к выходу, обходя окаменевшую Реджину. - Грэм, у тебя ширинка расстёгнута, - бросила она через плечо, и дверь за ней закрылась с лёгким хлопком. А Реджина так и стояла в кабинете, чувствуя, как мир рушится вокруг неё, как плавится ледяная корона, которую она носила так долго. В груди бушевало что-то, чему не было названия. Ярость? Боль? Ревность? Или это чувство, о котором она боялась сказать даже самой себе, пульсировало где-то глубоко, требуя выхода. Она влетела в мэрию, как ураган, сметая всё на своём пути. Пальцы дрожали, когда она сбрасывала пальто на спинку кресла, когда садилась за стол, когда раскрывала папку с отчётами. Бюджет. Цифры. Расходы. Доходы. Что угодно, лишь бы не думать. Лишь бы заполнить пустоту в голове сухими колонками цифр, которые не могли ни предать, ни обмануть. Ручка скрипела по бумаге, оставляя нервные, прерывистые линии. Реджина считала, складывала, вычитала, но перед глазами стояла одна картина, и эта картина жгла её изнутри. Эмма в кабинете. На столе. Её голова запрокинута, глаза полуприкрыты, а из груди вырываются те самые рваные, сладкие стоны, что звенели в ушах Реджины, как набат. Она видела, как руки Эммы скользят по телу Грэма, но в этом видении вдруг что-то изменилось. Лицо Грэма расплылось, исчезло, и на его месте оказалась она. Это её пальцы гладили горячую кожу, это её губы чувствовали солёный привкус пота, это она шептала имя, срывающееся с губ. Реджина с силой сжала ручку, костяшки побелели, дыхание сбилось. Но память, жестокая и услужливая, не остановилась. Она подкинула ей другую картинку, из другого мира, из того, что она старательно пыталась забыть. Мира, где она была королевой, где правила железной рукой, но внутри носила такую же боль, как сейчас. Юная Эмма. Такая же светлая, такая же дерзкая, но ещё не наученная скрывать свои чувства за маской. Она лежала на кровати, залитая лунным светом, и в руках у неё была книга, та самая, с историей о двух женщинах. Реджина видела, как Эмма, пряча лицо за краской стыда, отбросила книгу, словно та жгла ей пальцы. И тогда... тогда её рука дрогнула, скользнула вниз, под подол лёгкого платья. Губы Эммы приоткрылись, глаза зажмурились, и в тишине раздался её голос, сдавленный, полный муки и желания. Она стонала, выдыхая имя той, кого любила всем сердцем. Имя королевы. Её имя. «Реджина...» Реджина вздрогнула, будто от пощёчины. Ручка выпала из ослабевших пальцев и покатилась по столу, оставляя за собой чёрный след на белом листе. Она прикрыла глаза, сжимая виски ладонями, пытаясь прогнать это видение, этот голос, этот стон, который эхом отдавался в каждой клетке её тела. В мэрии было тихо. Только часы на стене размеренно отсчитывали секунды, и где-то за окном шумел город, не подозревая о буре, что разрывала душу мэра на части. Реджина сидела неподвижно, вцепившись в край стола, и в груди её пульсировала одна-единственная мысль, которую она так долго гнала прочь. Она не ненавидела Эмму. Она боялась её. И боялась себя рядом с ней. А эта жестокая игра, этот спектакль с Грэмом, всё это было лишь попыткой Эммы достучаться до неё. Ударить побольнее, чтобы хотя бы так, через боль, заставить Реджину почувствовать. Потому что равнодушие, это единственное, что Эмма не могла вынести. И Реджина это знала. Знала и продолжала играть в эту смертельную, опасную игру, где на кону стояли их сердца. Она глубоко вздохнула, открыла глаза и посмотрела на отчёт, который так и остался недописанным. Цифры расплывались, превращаясь в светлые волосы и зелёные глаза. Реджина провела ладонью по лицу и прошептала в пустоту кабинета: - Что ты делаешь со мной, Свон... И что я делаю с собой? Ответа не было. Только тишина, нарушаемая тиканьем часов, и воспоминание, которое жгло сильнее любого проклятия.