Пепел мести.

Новый день встретил Сторибрук холодным утренним туманом, что стелился по мощёным улицам, пряча острые крыши домов в молочной дымке. Реджина сидела в своём кабинете в мэрии, перед ней на столе идеально ровной стопкой лежали документы, а в чашке остывал чёрный кофе. Она была собранна, как всегда по утрам, как всегда после бессонной ночи. Волосы уложены в безупречный узел, костюм сидит идеально, на губах ни тени эмоций. Только под глазами залегли синие тени, которые не мог скрыть даже самый дорогой консилер. Она смотрела в окно на пустеющую улицу, когда дверь кабинета открылась без стука. Конечно. Кто же ещё мог войти так нагло, не спрашивая разрешения? Только одна женщина в этом городе, которая понятия не имела о личных границах. - Доброе утро, мэр, - пропела Эмма, входя с папкой отчётов в руках. Она выглядела так, будто спала целую вечность: свежая, сияющая, в своей неизменной красной куртке, расстёгнутой нараспашку, под которой виднелась белая футболка, чуть натянувшаяся на груди. Она небрежно бросила папку на стол Реджины, прямо поверх отчётов, и откинулась на спинку кресла напротив. Реджина даже не повернула головы. Она смотрела в окно, на туман, цепляющийся за стекло. - Отчёты, - сказала Эмма, чуть подавшись вперёд. - За прошлый квартал. Всё проверила. Подпиши. Реджина наконец обернулась, взяв папку в руки. Она открыла её, пробежалась взглядом по строкам, и бровь её дрогнула. - Это неполные данные, Свон. Здесь нет отчёта по патрулям за вторник. - Ах, вторник, - Эмма хлопнула ресницами, изображая раскаяние. - Знаешь, во вторник я была так занята... - она сделала паузу, и в голосе её появилась та самая, ядовитая сладость, - что забыла заполнить. Я отрабатывала свои служебные навыки. Реджина подняла на неё ледяной взгляд. - И что же за навыки ты отрабатывала? В участке у меня есть камеры. Хочешь посмотреть? Эмма усмехнулась, откинувшись на спинку кресла. Она медленно облизнула губы, жест, от которого у Реджины всё внутри сжалось. - Камеры? О, бедняжка Грэм. Ты ведь ему так и не сказала, что знаешь об этом? Позволяешь ему думать, что он отделался лёгким испугом. А сама... - Эмма наклонилась вперёд, опираясь локтями о стол, - сама всё это хранишь. Как сокровище. Чтобы вернуться к этому мысленно. Чтобы снова и снова переживать тот момент. Реджина почувствовала, как пульс застучал в висках. Она медленно закрыла папку и положила её на край стола. - Ты пришла сюда, чтобы обсудить мои методы управления городом, или чтобы позлить меня? - И то, и другое, - честно ответила Эмма. - Но знаешь, что ещё я заметила? - она выдержала паузу, наслаждаясь напряжением, которое росло в комнате. - Ты дрожишь, Реджина. Каждый раз, когда я вхожу. Ты думаешь, я не вижу, как у тебя дрожат руки, когда ты берёшь документы? Как ты прячешь взгляд, когда я смотрю на тебя слишком долго? Реджина медленно поднялась из-за стола. Она обошла его, остановилась напротив Эммы, и скрестила руки на груди. В этом жесте было всё: вызов, защита, и отчаянная попытка не развалиться на части. - Ты ничего не знаешь, Свон. Ты играешь в игры, которые не понимаешь. - О, я понимаю, - Эмма встала, сократив расстояние до нескольких сантиметров. Она смотрела на Реджину снизу вверх (в каблуках та была выше), но её взгляд был полон силы, почти агрессивной нежности. - Ты устала притворяться. Устала прятаться за своей короной. Ты хочешь, чтобы я ушла? Чтобы перестала тебя задевать? Но ты сама не даёшь мне этого сделать. Она протянула руку и провела кончиком пальца по лацкану пиджака Реджины, легко, почти невесомо. Но этот жест был сродни удару. - Ты не прогоняешь меня, - прошептала Эмма. - Ты говоришь «уйди», но твои глаза говорят «останься». Так кого ты обманываешь, мэр? Реджина перехватила её руку, сжав запястье. Она смотрела в зелёные глаза, и внутри неё всё бурлило: гнев, растерянность, желание прикоснуться, и страх липкий, как та паутина, в которую она боялась окончательно запутаться. - Ты хочешь эмоций? - голос Реджины стал тихим, почти шипящим. - Хочешь увидеть, что я чувствую? Тогда скажи мне, шериф, - она сделала паузу, и зрачки её расширились, - каково это быть с Грэмом, когда на самом деле ты представляла другого человека? Эмма замерла. На мгновение маска уверенности дрогнула, и в глазах мелькнуло что-то уязвимое. Но только на мгновение. - А ты уверена, что я вообще там была с Грэмом? - тихо спросила она, наклоняясь к самому уху Реджины, почти касаясь губами мочки. - Может быть, я знала, что ты подойдёшь к кабинету ровно в эту минуту. Может быть, я хотела, чтобы ты увидела. Не нас. А себя. На его месте. Она отстранилась, подхватила со стола папку, развернулась и направилась к двери. У самого выхода она обернулась. - Отчёты доделаю завтра. Полные. А ты пока подумай, - Эмма улыбнулась, - каково это быть той, кто наблюдает, а не той, кто чувствует. Дверь закрылась с тихим, почти невесомым щелчком, но этот звук прозвучал в тишине кабинета, как захлопнувшаяся крышка гроба. Реджина осталась одна. Совсем одна, со своим бешеным сердцем, с огнём, что разлился под кожей, с этим навязчивым, сладким жаром, который всё ещё горел на лацкане пиджака, где только что лежали пальцы Эммы. Она провела рукой по тому месту, стирая невидимый след, но тепло не уходило. Оно проникало глубже, под кожу, в кровь, в самое нутро, где пряталась та тёмная, запретная часть её души. Реджина медленно опустилась в кресло, но не откинулась на спинку, она сидела прямо, словно готовясь к удару. И удар пришёл. Не извне. Изнутри. Их связь, душевная, всепоглощающая, проклятая вдруг ожила, забилась, как пойманная птица в клетке рёбер. Реджина почувствовала, как воспоминания поднимаются из глубин, вырываясь наружу с неистовой силой. Сначала обрывки: золотистый свет, запах молока и мёда, тихое дыхание. А потом целая картина, яркая и пронзительная, как удар кинжала. Она вспомнила. Всё. Рождение, тёмные коридоры замка, и тот день первый, когда она держала на руках крошечную принцессу. Эмма. Маленькая, беззащитная, с редкими пушковыми волосами цвета утреннего солнца и огромными зелёными глазами, которые ещё не знали боли. Реджина стояла у окна в детской, баюкая этот драгоценный свёрток, и чувствовала, как её сердце, закованное в ледяные цепи, вдруг оттаяло. Она прижимала Эмму к груди и шептала ей обещания, которые сама же и нарушила. «Я никогда не позволю тебе страдать, маленькая. Никогда». И она сдержала слово. Отправила её в другой мир, защитила от проклятия, подарила шанс на жизнь без тьмы, которая душила её саму. Но почему? Зачем она вообще сотворила это проклятие, если в тот момент, когда смотрела в глаза младенца, любила его всем сердцем искренне, безоговорочно, до слёз? Зачем она обрекла целый мир на страдания, если внутри неё жила эта любовь, чистая и настоящая? Реджина сжала виски ладонями, впиваясь ногтями в кожу. Воспоминания нахлынули волной, и среди них запах гари, крики, тени, и её собственная тьма. Та самая тьма, что поселилась в ней после проклятия, после предательства матери, после всех потерь, что выжгли в ней веру в добро. Она помнила, как Голд шептал ей о силе, о мести, о том, что только власть спасёт её от боли. И она поверила. Она выбрала гнев вместо любви, ярость вместо нежности, и прокляла всех, включая ту, которую любила больше жизни. А может этот сценарий выдуманный проклятием? И воспоминания тоже лживые. Но теперь, когда душесвязь с Эммой разрывала её сознание, Реджина не могла понять одного: зачем? Зачем она убила надежду на счастье, если в той самой маленькой принцессе, которую она держала на руках, билось её собственное сердце? Что заставило её переступить через эту любовь, через этот свет, и снова нырнуть в ледяную бездну? Она подняла голову, и в зеркале напротив увидела своё отражение бледное, растерянное, с глазами, в которых плескалась многовековая боль. Она ненавидела эту женщину в зеркале. Ненавидела за то, что та сделала. Но ещё больше ненавидела за то, что, несмотря на всё, до сих пор чувствовала эту любовь. Тёмную, запретную, всепоглощающую. - Почему, - прошептала она в пустоту, и голос её сорвался. - Почему я не смогла спасти нас обеих? Ответа не было. Только тени, танцующие в углах кабинета, и стук собственного сердца, который отбивал ритм имени, выжженного в её душе навечно. Эмма. Её свет. Её проклятие. Её искупление. Она вернулась домой поздно. Сторибрук спал, укутанный в туман, как в старую шаль, и Реджина брела по пустынным улицам, вглядываясь в каждую деталь: в трещины на брусчатке, в запертые ставни, в свет фонарей, что дрожал в ледяном воздухе. Она пыталась вспомнить. Пыталась найти тот главный ответ, что ускользал от неё, как вода сквозь пальцы. Почему она сотворила это проклятие? Почему, если в тот момент, когда держала на руках маленькую Эмму, любила её до боли в груди? Но ответ не приходил. Только тени прошлого плясали на стенах, дразнили, ускользали, оставляя после себя горький привкус сожаления. Она вошла в особняк, и тишина встретила её, как старая подруга. Генри уже спал, она заглянула в его комнату и увидела его безмятежное лицо, разметавшиеся по подушке кудри, и маленькую руку, сжимающую край одеяла. Телевизор в гостиной всё ещё работал: на экране застыла видеоигра, где герой так и не победил босса. Реджина выключила его и на мгновение задержалась у экрана, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Её сын смотрел на Эмму так, как никогда не смотрел на неё. И это было больнее, чем она готова была признать. Она разделась, сбросила с себя костюм, который давил на плечи, и встала под горячие струи душа. Вода стекала по её коже, смывая усталость, но не мысли. Она стояла, закрыв глаза, и чувствовала, как пар окутывает её, как тепло проникает в мышцы, но сердце оставалось холодным. Она накинула шёлковый халат, он скользнул по её телу, оставляя за собой лишь ощущение прохлады и пустоты, и вышла в гостиную. Камин горел. Она уселась перед ним в большое кожаное кресло, поджав ноги, и уставилась в огонь. Пламя плясало, отбрасывая тени, и Реджина смотрела на него, не видя. Мысли метались в голове, как мотыльки, обжигаясь о воспоминания, что всплывали из глубин сознания. Сна не будет. Опять ей придётся ворочаться до самого утра, прокручивая в голове одни и те же картинки. Может быть, Голд был прав? Может, эти зелья делают её безумной? Она больше не чувствовала, как мозг рассыпается на куски, наоборот, он складывался, собирался в единую картину, и это было ещё страшнее. Она начинала видеть всю правду. И правда эта была невыносимой. Внезапно звонок пронзил тишину, громкий, резкий, заставивший её вздрогнуть. Реджина вскочила, запахнув халат, и глянула на часы. За полночь. Кто мог прийти в такой час? Она подошла к двери, медленно повернула ручку и впустила в дом ночной холод. На пороге стояла Эмма. Реджина почувствовала, как морозный воздух обжигает её плечи, как её тело инстинктивно сжимается, защищаясь. Она хотела сказать что-то колкое, ледяное, как обычно. Но слова замерли на губах, когда она встретилась взглядом с зелёными глазами. Эмма смотрела на неё так, будто раздевала. Прямо здесь, на пороге, под светом тусклой лампы. Её взгляд скользнул по лицу Реджины, по шее, по ключицам, видневшимся из-под шёлка халата, и Реджина почувствовала, как этот взгляд оставляет на её коже горячие, влажные следы. Она инстинктивно прижала ткань к груди, прячась от этого пронзительного, жадного внимания, и отступила на шаг. - Шериф Свон, - её голос прозвучал холодно, но где-то внутри дрогнула нота. - Не поздно ли? Эмма не ответила. Она шагнула вперёд, заставив Реджину отступить, и, не спрашивая разрешения, вошла в дом. Скинула ботинки, прошла по коридору, будто знала здесь каждый угол, и уверенно направилась в кабинет. Её красная куртка, как язык пламени, мелькнула в полумраке, а затем упала на диван. Реджина, озадаченная и сбитая с толку, поплелась за ней, чувствуя, как внутри поднимается волна гнева, смешанного с чем-то ещё, с тем, что сейчас могло бы произойти. - Эмма? - спросила она, и голос её прозвучал почти умоляюще. Эмма уже сидела в кресле, закинув ногу на ногу, и кинула на стол папку. - Отчёты, - бросила она коротко. Реджина медленно подошла, взяла папку в руки. Её брови выгнулись от удивления. В такой час? Она открыла папку, пробежалась взглядом по первым строкам, и кровь прилила к её щекам. «Внимание: в отчёте ошибка. Я не могу сосредоточиться, когда вы сидите напротив в этом чёрном костюме. Снимите его….Сегодня мэр была ещё сексуальнее, я медленно вырисовывала её обнажённый образ в голове и не в силах справиться с возбуждением...» Реджина замерла. Чувствуя, как слова, прочитанные вслух, отдаются внутри её тела. Она подняла глаза на Эмму, которая смотрела на неё с лёгкой, почти невинной улыбкой, но в глазах горел тот самый огонь, который Реджина боялась разглядеть. - Ой, - сказала Эмма, наклоняясь и роняя на стол другую папку. - Вот этот. Реджина смотрела на неё, на эту женщину, которая врывалась в её жизнь без стука, которая заставляла её чувствовать, которая не давала ей спрятаться. И впервые за долгое время она поняла: она не хочет, чтобы Эмма уходила. Она хочет, чтобы та осталась. Но вслух она сказала только одно: - Ты специально написала это, чтобы вывести меня из себя? Эмма пожала плечами, встала, подошла ближе, почти касаясь плеча Реджины. - А может, я просто не умею врать. - прошептала она. И, взяв настоящую папку, направилась к выходу. У двери она обернулась: - Спокойной ночи, мэр. Дверь закрылась, и Реджина осталась одна, с горящими щеками, дрожащими пальцами и сердцем, которое билось так громко, что заглушало даже треск камина. Она взяла ту, ложную папку, и, сама не зная зачем, открыла её снова. Перечитала слова ещё раз. И почувствовала, как в груди разливается жар, тёмный и сладкий, как вино, и запретный, как мир, в котором они обе жили. Где-то в глубине души она поняла: это не игра. И никогда не было игрой. Это была правда. Самая страшная и самая желанная.