Только для особых случаев

      — Сатору, вставай уже.       Сугуру стоит в дверном проёме спальни, опираясь плечом о деревянный косяк. Комната залита утренним светом — золотистым, тёплым, он пробивается сквозь неплотно задёрнутые шторы и ложится полосами на тёмный паркет, на разбросанную одежду, на смятую простыню. В воздухе витает лёгкий запах геля для душа и чего-то сладковатого — от Сатору, от его кожи, от подушек, в которые он любит зарываться лицом. Где-то за окном шумит проснувшийся город, но внутри этой квартиры время будто застыло, подчиняясь тому, кто сейчас развалился на кровати.       Сатору лежит на животе, раскинувшись во всю ширь королевской кровати. Его поза нарочито небрежная: одна рука под подушкой, другая вытянута в сторону, пальцы касаются края матраса. Ноги голые — бледная кожа контрастирует с тёмной тканью простыни, — бёдра чуть раздвинуты, правая нога согнута в колене, пятка почти касается ягодицы. Край одеяла, сбившегося у самого низа спины, приподнимается при каждом медленном вдохе, открывая взору ложбинку между ягодиц, и Сугуру сглатывает, чувствуя, как пересыхает в горле. Сатору, как обычно, спит полностью обнажённым — он говорит, что одежда сковывает движения и мешает коже дышать, но Сугуру знает, что это ещё один из его способов проверять самоконтроль Сугуру на прочность.       Провокатор. Хитрый, расчётливый и абсолютно невозможный.       Сугуру пытается сосредоточиться на причине, по которой он вообще пришёл. Надо сказать, что он уже трижды обошёл все комнаты, проверяя, взяты ли ключи и кошелёк, прежде чем зайти сюда и увидеть эту картину. Он даже купил вчера новый тюбик солнцезащитного крема, потому что Сатору обгорает за десять минут, а потом жалуется на покрасневшие плечи. И вот теперь он стоит, скрестив руки на груди, пытаясь не позволить взгляду соскальзывать на это обнажённое тело.       — С какой стати? — бормочет Сатору, не поднимая головы. Голос у него сонный, низкий, хриплый с утра, но в нём уже прорезалась привычная ленивая усмешка. Он даже не открывает глаз, просто выделывается — Сугуру знает это по лёгкому изгибу губ, который появился в уголке рта. Сатору всегда притворяется спящим, когда хочет получить внимание.       — Ты сам говорил, что хочешь купить что-то свободное на лето, — напоминает Сугуру. Он старается говорить ровно, даже чуть строго, но голос предательски хрипит в конце фразы. — И всю неделю ныл, что мой гардероб, цитирую, «хуже, чем у безвкусно одетой вдовы на похоронах её папика».       Глаза Сатору распахиваются резко — ярко-голубые, с лукавым прищуром, такие светлые, что в утреннем солнце они кажутся почти прозрачными. Он приподнимает голову, щекой касаясь подушки, и смотрит на Сугуру с тем выражением, которое обычно предшествует либо очередной провокации, либо чему-то совсем неприличному.       — Я? — он притворно хмурится, хлопая ресницами. — Ну, может быть. Но я не хочу вставать. Здесь так тепло, и ты так вкусно пахнешь кофе, — он принюхивается, втягивая воздух, и улыбается с ленцой. — Иди ко мне. Я обещаю вести себя хорошо.       — Ты никогда не ведёшь себя хорошо, — Сугуру закатывает глаза, но внутри разливается что-то тёплое и тягучее, как патока. Он знает, что у Сатору нет никаких намерений куда-то идти. Скорее, он хочет, чтобы Сугуру сдался, подошёл, сел на край кровати, а потом — как обычно — они потеряют ещё пару часов.       — В этот раз у меня точно получится быть хорошим мальчиком.       Сугуру вздыхает. Он знает этот тон. Это тон «я буду капризничать, пока ты меня не уговоришь», и обычно это заканчивается тем, что они не добираются даже до прихожей.       — Я куплю тебе что-нибудь по пути, — предлагает он, делая шаг в комнату. Ноги утопают в ворсе ковра, и он останавливается на границе солнечного пятна, где свет касается его тёмных брюк. — Какой-нибудь лимонад и что-то сладкое. С заварным кремом, который ты так любишь?       Сатору фыркает, и это похоже на смешок, приглушённый подушкой. Он медленно переворачивается на спину, и одеяло, которое и так держалось на честном слове, окончательно сползает с его бёдер, открывая взору плоский живот с едва заметными линиями мышц и бледную кожу паха. Сугуру замечает, как член Сатору лежит на бедре, ещё спокойный, потому что хозяин ещё полусонный, но от этого не менее заметный. Сердце пропускает удар. Сугуру спешно отводит взгляд, упершись им в оконную раму, в пылинки, танцующие в луче света. Иначе они проведут весь выходной, не вылезая из постели, а потом Годжо снова начнёт ныть, что они так и не добрались до магазина. Так случалось предыдущие две недели — в первый раз они застряли в постели до обеда, во второй Сатору умудрился затянуть сборы до вечера, и сейчас Сугуру дал себе слово, что не поддастся.       Наверное.       — Уговорил, — тянет Сатору, и в его голосе появляются бархатные нотки. Он поднимает руки над головой, потягиваясь всем телом — выгибается дугой, от ступней до кончиков пальцев, так, что рёбра на мгновение проступают под кожей. — Но тебе придётся подождать, пока я соберусь.       Он садится на кровати, свешивая ноги с края, и несколько секунд сидит неподвижно, вполоборота глядя на Сугуру из-под полуопущенных ресниц. Потом, с лёгкой улыбкой, поднимается плавно, без резких движений, так, что каждый мускул в его теле проговаривается отдельно. Сугуру невольно следит за линией позвоночника, за тем, как играют мышцы на спине, когда Сатору потягивается ещё раз, уже стоя.       Он проходит к шкафу медленно, по-кошачьи, нарочито покачивая бёдрами, давая Сугуру возможность рассмотреть каждую линию своего тела. У шкафа он наклоняется, чтобы открыть нижний ящик, и Сугуру сглатывает: бёдра Сатору раздвигаются, спина выгибается, ягодицы напрягаются, и на мгновение становится видно всё — от ложбинки до самого низа, где кожа смыкается в интимную тень.       Красуется, зараза.       Сатору знает, что делает, и от этого Сугуру сжимает зубы так, что на скулах проступают желваки.       В шкафу что-то шуршит — Сатору роется, вытаскивая футболки и отбрасывая их в сторону, бормочет под нос ругательства, когда комок вещей вываливается на пол вместе с каким-то ремнём и старой кепкой. Он поднимает голову, оглядывается через плечо и улыбается так, что у Сугуру внутри всё сжимается.       — Ты всё ещё здесь? — голос Сатору звучит невинно, но блестящие глаза выдают его с головой. — Я думал, ты уже ждёшь меня на кухне. Или, может, хочешь помочь мне выбрать?       Он приподнимает бровь, разворачиваясь к Сугуру всем корпусом, и в одной руке у него оказывается лёгкая белая рубашка, а в другой — чёрная, льняная, вообще-то принадлежащая Сугуру. Он поочередно прикладывает их к груди, примеряясь, и делает очень сложное лицо. Сугуру переводит дыхание.       — Я просто жду, чтобы убедиться, что ты действительно собираешься, — отвечает он, и голос его звучит ровнее, чем он ожидал. — Если через пять минут ты не будешь готов, я пойду сам. И принесу тебе только те вещи, которые ты терпеть не можешь.       Сатору смеётся громко, искренне, запрокидывая голову. Этот смех, светлый и заливистый, отражается от стен, и Сугуру на мгновение забывает, зачем он вообще хотел куда-то идти. Потому что в такие моменты Сатору кажется ему всем — солнечным светом, утренним кофе, причиной дышать глубже.       Но он держится. Скрещивает руки на груди и ждёт. За окном шумит город, в их спальне пахнет одним Сатору, и Сугуру знает: они всё-таки выйдут за дверь. Возможно, на час позже, чем планировали, но выйдут.       Сатору наконец отвлекается от шкафа и поворачивается к Сугуру уже с вещами в руках: всё-таки сугурова льняная рубашка и светлые джинсы, сидящие на нём как влитые. Он кидает всё это на кровать и вдруг останавливается, окидывая Сугуру критическим взглядом с ног до головы. Брови ползут вверх, губы складываются в удивлённую «о».       — Стой-стой-стой, — Сатору прищуривается, уперев руки в бока. — Ты че, в этом пойдёшь?       Сугуру опускает взгляд на себя: тёмные брюки, простая чёрная футболка с v-образным вырезом, лёгкая ветровка на молнии, надетая сверху. Всё чёрное, удобное, нейтральное. Идеально для похода по магазинам — как и для любого другого похода.       — А что не так? — хмурится Сугуру.       — Всё не так, — Сатору подходит к нему вплотную, тянет руку и щипает ткань ветровки между пальцев. — Ты выглядишь как агент секретной службы, который собрался на похороны своего информатора. Мы идём за лёгкими летними шмотками, а не на операцию по ликвидации.       Он разворачивается, не дожидаясь ответа, и начинает рыться в своём ящике с футболками, откуда только что вываливался хлам. Через несколько секунд из глубины извлекается ярко-розовая футболка с огромным, во всю грудь, принтом в виде золотой ламы в солнцезащитных очках и с надписью «Drama Queen». Сатору держит её перед собой, как знамя, и на его лице расплывается довольная улыбка.       — Надевай это.       — Нет, — отвечает Сугуру без раздумий.       — Да, — Сатору наступает ещё на шаг, сокращая расстояние до опасного минимума. — Ты обещал мне шопинг, и это моё условие. Ты идёшь в моей футболке, или я вообще не встаю с кровати и мы остаёмся дома. И поверь, я найду, чем тебя занять вместо покупок.       Сугуру смотрит на розовый ужас в руках Сатору, потом в его сияющие голубые глаза, и понимает, что спорить бесполезно. Сатору не отступится. И если они сейчас не выйдут из дома, они действительно проведут день в постели, а потом начнутся нытьё и упрёки, которые Сугуру будет выслушивать до самого вечера.              — Ты невыносим, — выдыхает он, но руки уже тянутся к подолу своей футболки. — Кому вообще из нас двоих нужны новые вещи?       — Знаю, — мурлычет Сатору, наблюдая, как Сугуру стягивает чёрную ткань через голову. Его взгляд на мгновение задерживается на рельефе плеч и ключиц, на тёмных сосках, но он не даёт себе отвлечься — сейчас он в роли строгого стилиста.       Сугуру перехватывает розовую футболку, натягивает её. Ткань пахнет Сатору — чем-то, что Сугуру не может назвать, но что всегда ассоциируется только с Годжо. Принт с ламой смотрит на мир с непробиваемой самоуверенностью, и Сугуру чувствует себя идиотом. Сатору довольно кивает, окидывает его взглядом и даже прищёлкивает языком.       — Отлично. Теперь ты похож на моего парня, а не на тень.       — Я твой парень и в чёрном, — ворчит Сугуру, но губы уже предательски подёргиваются в улыбке. — А этот ужас выглядит действительно безвкусно.       — Ты просто завидуешь ей и её харизме.       — Кому? Ламе?       — Угу. Посмотри на неё, — Сатору тянет руку и касается пальцами принта на груди Сугуру, — она олицетворяет спокойствие, уверенность и стиль. Всё, чего тебе не хватает.       — Мне не хватает спокойствия? — Сугуру приподнимает бровь. — Это я каждое утро просыпаюсь с тобой под боком и до сих пор не вышел в окно.       Сатору глупо хихикает и трясёт головой, будто совсем не понимает, о чем речь.       — Ладно, пусть так. Но в розовом ты совсем мой, — Годжо чмокает его в щёку и отскакивает к кровати, где ждут его вещи.       Он начинает одеваться с той же театральностью, что и раньше. Сначала рубашка — он накидывает её на плечи, не спеша застёгивает пуговицы, оставляя верхние две расстёгнутыми, чтобы виднелась ключица и верхняя часть груди. Потом берёт джинсы, и Сугуру запоздало замечает, как Сатору даже не касается белья. Он просто натягивает джинсы на голое тело — молния, пуговица, и штаны сидят на бёдрах идеально, облегая ягодицы так, что не остаётся сомнений: под ними ничего нет. Сатору поворачивается, проверяет, как сидит ткань сзади, и наклоняется вперёд, чтобы поправить подол рубашки, и этот жест обрисовывает контур ягодиц ещё отчётливее.       — Ты… — Сугуру прокашливается, голос садится. — Ты когда-нибудь слышал про трусы?       — А зачем? — Сатору выпрямляется и стреляет в него взглядом из-под ресниц. — Лето, жарко, дышит всё тело. И потом, — он подмигивает, — я же знаю, что ты будешь смотреть.       Он не договаривает, но его улыбка говорит за него. Сугуру сглатывает и решает, что розовая футболка с ламой — не самая большая плата за этот день.       — Ты невыносим, — повторяет он, но в этот раз в голосе слышится не раздражение, а что-то гораздо более тёплое.       — Я знаю, — легко отзывается Сатору, берёт со стола — господи, почему они там, а не в коридоре? — кеды и садится на край кровати, чтобы зашнуровать их. — Но ты же любишь меня таким.       Сугуру молчит, но через секунду подходит и протягивает руку, чтобы поправить воротник рубашки на Сатору. Пальцы задерживаются на его шее на мгновение дольше, чем нужно.       — Идём уже, — говорит он тихо. — Пока я не передумал и не утащил тебя обратно в постель.       Сатору запрокидывает голову, смеётся и встаёт, хватая Сугуру за руку.       — Тогда нам никак нельзя успеть выйти до того, как ты передумаешь, — он тянет его к выходу из спальни в противовес своим словам. — Но учти: эту футболку я тебе потом не отдам. Она, хоть и очень тебе идёт, моя. Как и ты. Но так уж и быть, разрешу тебе иногда её одалживать.       Сугуру хмыкает, обуваясь, и делает лицо «о-нет-мне-очень-жаль-как-я-это-переживу». Они выходят на лестничную клетку, и Сугуру слышит, как позади тихо хлопает входная дверь, оставляя за спиной утренний свет, ворох вещей на полу и сбитое одеяло.       Сатору садится на пассажирское сиденье и небрежно вытягивает ноги. Рубашка снова чуть распахивается у ворота, открывая ключицы, тонкую линию шеи, кожу, слишком светлую для такого безжалостного солнца. Сугуру молча достаёт из бардачка солнцезащитный крем и кидает ему. Сатору рефлекторно ловит тюбик одной рукой и смотрит на него так, будто Сугуру только что совершил что-то непозволительно трогательное.       — Ты помнишь.       — Ты обгораешь за десять минут, а потом сутки ноешь, что умираешь, — сухо отвечает Сугуру, заводя двигатель. — Конечно, я помню. У меня нет цели слушать твои страдания следующие два дня.       Сатору улыбается. Не широко, не нарочито, а как-то тихо — уголками губ, глазами, всем лицом сразу.       — А мне казалось, ты любишь мои страдания, — он выдавливает немного крема на пальцы и начинает лениво размазывать его по шее. Пальцы двигаются медленно, чуть небрежно, и он специально задерживается на ключицах, на той полоске кожи, что приоткрылась у ворота. Крем блестит на солнце, и Сугуру краем глаза видит, как влажная кожа отражает свет. — Ты всегда так внимательно слушаешь, когда я жалуюсь. Даже киваешь в такт.       — Я киваю, чтобы ты замолчал.       — Лжёшь, — Сатору проводит пальцами по груди, задевая сосок, и Сугуру старательно делает вид, прежде всего перед собой, что не заметил этого. — Ты возмущаешься и меняешь тему, когда я слишком ныть начинаю. Значит, слушаешь. Значит, запоминаешь.       — Запоминаю, чтобы использовать против тебя.       — О, — Сатору поворачивается к нему, приоткрыв рот в притворном ужасе. — Мой парень — шпион. Я живу с агентом под прикрытием. Нужно было раньше догадаться по чёрным футболкам.       — Угу. А ты догадался только сегодня, когда уже слишком поздно.       — А ты позволил, — Сатору кивает на розовую ламу на груди Сугуру. — И теперь я точно знаю, кто ты.       — Кто?       — Мой.       Он говорит это с той лёгкостью, которая всегда сбивает Сугуру с толку. Слишком просто, слишком естественно, будто это не признание, а просто факт, вроде цвета травы или того, что влажности воды. Сугуру сжимает пальцы на руле, но ничего не отвечает. Сатору улыбается краешком губ и снова откидывается на сиденье, прикрывая глаза.       — Хочешь помочь? — спрашивает он невинно, вытягивая руки вверх и демонстрируя полосу влажной кожи на животе, где рубашка окончательно задралась. — У меня есть места, куда я сам не дотягиваюсь.       — У тебя отличная гибкость, — Сугуру не смотрит на него. Смотрит на дорогу. Очень внимательно смотрит на дорогу. — Ты дотягиваешься.       — Но не так приятно, как от твоих пальцев, — Сугуру дёргается. — Так что, может, всё-таки хочешь?       — Не хочу.       — Врёшь.       — Вру, — легко соглашается Гето. — А ты провоцируешь.       — Да, — Сатору хихикает, и его смех звенит в салоне, перекрывая шум кондиционера. — Но тебе же нравится, когда я тебя дразню. Я вижу, как у тебя пальцы сжимаются на руле, когда я делаю что-то такое.       — Ты не видишь, ты смотришь в потолок.       — Я чувствую, — Сатору опускает голову и смотрит на него в упор. Голубые глаза яркие, почти прозрачные в свете солнца, пробивающегося сквозь лобовое стекло. — Я чувствую каждую твою эмоцию, Сугуру. Даже когда ты молчишь.       — Тогда ты должен чувствовать, что я хочу тебя высадить прямо здесь.       — Ага, — Сатору не обращает внимания на угрозу. — И ещё что я самый красивый человек на свете.       — Это ты угадал.       — Я всегда угадываю, — он тянется к ручке кондиционера и крутит её, делая воздух прохладнее. — Это потому что я знаю, что неотразим.       Сугуру бурчит что-то про размеры эго Сатору и куда ему стоит его запихнуть.       Ему приходится до конца поездки жалеть об использовании этого слова, выслушивая, что, куда, когда и как ещё можно запихнуть.       Парковка торгового центра встречает их раскалённым асфальтом и гомоном голосов. Солнце висит высоко, белое и безжалостное, отражаясь от стёкол витрин и капотов припаркованных машин. Сатору выбирается из автомобиля первым, потягиваясь всем телом, и его рубашка на мгновение облепливает грудь, открывая полоску бледной кожи над поясом джинсов. Сугуру, закрывая дверь, задерживается на этой полоске ровно на секунду дольше, чем нужно, и чувствует, как в горле снова пересыхает.       — Ну что, пошли искать твою свободу? — Сатору оборачивается на него, сверкнув улыбкой, и протягивает руку ладонью вверх.       Сугуру берёт её со всей осторожностью, будто впервые. Пальцы Сатору тёплые, сухие, и они переплетаются с его пальцами так естественно, словно всегда там были. От этого прикосновения по запястью пробегает дрожь, и Сугуру сжимает ладонь чуть крепче, чувствуя, как Сатору отвечает тем же.       Внутри торгового центра их накрывает прохлада кондиционеров и многоголосый шум — эхо шагов, музыка из динамиков, детский смех, обрывки разговоров. Толпа течёт мимо них плотным потоком: семьи с колясками, пары, подростки, женщины с пакетами. Сатору не отпускает руку, наоборот, придвигается ближе, плечом к плечу, и Сугуру чувствует, как тепло его тела просачивается сквозь ткань розовой футболки. Где-то в груди заворочалось странное чувство — смесь гордости и лёгкого стеснения, потому что Годжо не скрывает ничего: их сцепленные пальцы, его открытую улыбку, взгляд, которым он смотрит только на Сугуру, будто вокруг нет никого.       — Ты как? — спрашивает Сатору, чуть поворачивая голову, и его голос заглушает гул толпы. — Не жалеешь, что согласился?       — Уже жалею, — отвечает Сугуру, но в голосе нет злости. — Эта футболка слишком яркая. На нас смотрят.       — Конечно, смотрят, — Сатору смеётся, и его смех, звонкий, как колокольчик, разлетается над головами прохожих. — Они смотрят на самого красивого парня в этом центре и его спутника в футболке с ламой. Пусть завидуют молча.       Он дёргает Сугуру в сторону, обходя женщину с огромной сумкой, и их плечи соприкасаются на мгновение. Сугуру ощущает, как мышцы Сатору напрягаются под рубашкой, и его взгляд невольно скользит вниз, туда, где джинсы плотно облегают ягодицы. И снова мысль о том, что под ними ничего нет, ударяет в висок горячей волной.       Толпа расступается перед ними — или, может, Сатору просто идёт так, будто пространство само подчиняется ему. Его пальцы поглаживают тыльную сторону ладони Сугуру, рисуя лёгкие круги, и от этого жеста по позвоночнику пробегают мурашки. Несколько девушек, стоящих у фонтана, оборачиваются им вслед, и одна из них шепчет что-то подруге, улыбаясь. Сатору замечает это, подмигивает им, но даже не сбавляет шага — его внимание целиком принадлежит Сугуру.       — Куда мы идём? — спрашивает Сугуру, хотя знает, что Сатору уже выбрал маршрут.       — Вон туда, — Сатору кивает подбородком на вывеску, виднеющуюся за стеклянной перегородкой. — Там есть льняные вещи. Я хочу что-то, что не будет липнуть к телу, когда ты будешь прижиматься ко мне.       Сугуру усмехается:              — Ты уже придумал, что я буду прижиматься?       — А разве нет? — Сатору останавливается, и они замирают посередине прохода, вокруг них течёт толпа, но для них время будто застыло. Он поворачивается к Сугуру, и его глаза — небесно-голубые, пронзительные — встречаются с тёмными. — Ты всегда прижимаешься. Даже когда не хочешь в этом признаваться.       Он отпускает руку Сугуру, но только для того, чтобы провести ладонью по его плечу, поправить съехавший ворот футболки с ламой, а затем снова переплести пальцы, только теперь их руки оказываются сцеплены чуть иначе — его большой палец скользит между пальцев Сугуру, поглаживая внутреннюю сторону ладони. Гето судорожно вдыхает.       — Ты делаешь это специально, — говорит он тихо, почти беззвучно, но Сатору слышит.       — Всегда, — шепчет он в ответ, и в его улыбке столько тепла, что Сугуру забывает, где они находятся.              Их окружает волна прохожих, кто-то толкает Сатору плечом, но он даже не шевелится, только придвигается ближе, почти вплотную, и Сугуру ощущает его дыхание на своей шее.       — Пошли, — выдыхает он, сам не зная, просит остановиться или двигаться дальше. — А то мы так и не дойдём.       — Да, да, — легко отзывается Сатору, но его пальцы продолжают гладить ладонь Сугуру, и они входят в отдел одежды вместе, как одна фигура, неразрывно спаянная касаниями и дыханием.       И когда они оказываются среди стеллажей, Сатору наконец разжимает руки, только чтобы схватить первую попавшуюся вешалку с ярко-жёлтой рубашкой и потрясти ей перед лицом Сугуру с театральным ужасом.       — Фу, это — преступление, — почти кричит Годжо голосом, полным драмы. — Как вообще можно такое продавать? — его голос разносится по отделу, и продавцы оборачиваются, но Сатору не обращает на них внимания. Он поворачивается к Сугуру, и в его глазах горит тот самый лукавый огонь, который Гето любит больше всего.       — Ты бы надел, — спокойно замечает Сугуру, рассматривая соседний стеллаж с поло, и на его губах заигрывает едва заметная улыбка.       — Только мне и под силу сделать это по-настоящему красиво, — Сатору вскидывает подбородок, и его голубые глаза сверкают под светом ламп дневного света. — Я бы превратил это… эту пародию на ананас в культовую вещь. Но на ком-то другом это — катастрофа.       Сугуру хмыкает, не отрываясь от вешалки, и Сатору чувствует, как ладонь Сугуру, до этого лежавшая на его пояснице, смещается чуть ниже, почти касаясь ягодицы. Пальцы проходятся по дениму, надавливают, словно пробуя ткань — конечно, ткань — на упругость, и Сатору дёргается всем телом от внезапной горячей волны, прошедшей по позвоночнику.       — Эй, мы в общественном месте! — шипит он, оборачиваясь, но в голосе возмущение насквозь притворное.       — А я что? — Сугуру поднимает на него невинный взгляд, но в тёмных глазах танцуют чёртики, от которых у Сатору всегда внутри всё переворачивается. — Я просто проверяю качество ткани. Надо же как-то найти тебе что-нибудь похожее. Мне кажется, на этих джинсах уже начали появляться стрелки от твоих… эм… активных движений.       Сатору закатывает глаза, но в груди разливается приятное тепло от того, как легко Сугуру играет в эту игру. Он поворачивается к нему всем корпусом, сокращая расстояние, и тихо, так чтобы слышал только Сугуру, говорит:       — Если ты ещё раз так сделаешь, я пойду в примерочную и позову тебя помочь мне снять их. И тогда у тебя не будет шанса отказаться.       В глазах Сугуру мелькает тень желания, но он сдерживается, отступает на полшага и кивает в сторону дальней стены, где висят лёгкие шорты и брюки.       — Давай сначала выберем тебе что-то, что не будет выглядеть, как кошмар стилиста, — говорит он, и Сатору фыркает, но послушно идёт за ним.       Они бредут вдоль стеллажей, Сатору то и дело хватает вешалки, критикует цвет, фактуру, фасон, и каждое его замечание звучит как театральный монолог. Годжо отмахивается от помощи консультанта, провозглашая себя экспертом, чуть ли не дипломированным специалистом в этой области, и продавщица за кассой украдкой улыбается, поглядывая на них. Сугуру молча кивает, иногда вставляет язвительные комментарии, отшучивается, но его взгляд то и дело соскальзывает на то, как джинсы облегают бёдра Сатору, как при каждом шаге ткань чуть натягивается на ягодицах, и он знает — под ними ничего нет. Это знание греет его где-то внутри, заставляя сжимать пальцы на плече Сатору чуть сильнее, чем нужно.       — Вот эти, — Сатору останавливается перед манекеном, на котором красуются широкие бежевые льняные брюки с высокой посадкой и свободным кроем. — Они выглядят как пижама, но в хорошем смысле. И они точно не будут жать.       Сугуру не уточняет, где — и так всё ясно.       Он берёт вешалку с рейла, вертит в руках, прикладывает к себе, и Сугуру замечает, как, когда Сатору чуть наклоняется вперёд, чтобы лучше рассмотреть отражение в зеркале на колонне, джинсы натягиваются на заднице, и проступает едва заметный контур — там, где ткань врезается между ягодиц. Он прокашливается.       — Иди примерь, — говорит он, и голос звучит хрипловато. — Я посмотрю.       Сатору оборачивается, сверкая улыбкой.       — Только посмотришь? — он приподнимает бровь и, не дожидаясь ответа, направляется к примерочным, покачивая бёдрами чуть больше обычного.       Занавеска шелестит, закрываясь за ним. Сугуру остаётся снаружи, прислонившись спиной к стойке с аксессуарами, и пытается дышать ровно. Через полминуты из-за шторки доносится голос Сатору:       — Сугуру, иди сюда. Мне нужна твоя экспертная оценка.       Сугуру знает, что это ловушка. И всё равно идёт.       Он отодвигает край ткани и заходит внутрь. Его встречают маленькая кабинка, зеркало во всю стену, крючки для одежды. Сатору стоит перед ним в одних только льняных брюках — на голое тело, естественно, — и они сидят на нём идеально: свободные на бёдрах, мягко облегают талию, и даже без рубашки этот образ кажется завершённым. Сатору поворачивается перед зеркалом, оценивая себя, и Сугуру видит, как ткань струится при движении, как она почти не касается кожи, оставляя простор для воздуха — и для фантазии, в которой у Сугуру сейчас приличия столько же, сколько у Сатору совести.       Плюс-минус ноль.       — Ну, что скажешь? — Сатору смотрит на него в зеркало, и в его взгляде смесь гордости и вызова. — Я говорил, что только я могу сделать даже самые простые вещи роскошными.       Сугуру подходит ближе, встаёт за спиной Сатору, кладёт руки ему на талию. Через тонкую ткань он чувствует тепло кожи, и его пальцы чуть сжимаются.       — Роскошными, — повторяет он, наклоняясь к уху Сатору. — Но ты уверен, что в них не будет слишком… свободно? Без нижнего белья любой порыв ветра может стать сюрпризом.       Сатору усмехается, откидывая голову назад, касаясь затылком плеча Сугуру.       — Это называется дышать. Тебе стоит попробовать, — он поворачивается в кольце рук Сугуру, так что они оказываются лицом к лицу, и его ладони ложатся на грудь Сугуру, прямо на розовую ламу. — Может, тебе тоже взять такие? Только ты в них, конечно, не будешь выглядеть так же хорошо, как я, но хотя бы перестанешь походить на оперативника.       Сугуру смотрит на него сверху вниз, и в этот момент всё вокруг исчезает — стеллажи, продавщица, свет ламп. Остаются только глаза Сатору, его губы, чуть приоткрытые, и этот запах сладковатого геля, смешанный с тканью новой одежды.       — Если мы купим тебе эти брюки, — говорит Сугуру тихо, почти шёпотом, — мы сразу поедем домой.       — Договорились, — Сатору улыбается, и в его улыбке обещание, которое они оба скоро выполнят.       Он отстраняется, переодевается, совсем не стесняясь — наверное, ему забыли рассказать про стеснение при рождении, — обратно в свои джинсы, легко касается губами уголка губ Сугуру, и уже через секунду дёргает шторку обратно, выходя в торговый зал с брюками в руках настолько уверенно, будто они уже его, будто весь мир принадлежит ему. Сугуру выходит следом, поправляя на себе футболку, и ловит на себе взгляд Сатору, полный счастья и предвкушения.       — Оплачивай, — бросает Сатору, протягивая ему вещь. — И, Сугуру?       — М?       — Спасибо, что согласился. Надеть эту футболку, то есть. — Сатору касается пальцами края розовой ткани на груди Сугуру. — Ты в ней мне нравишься даже больше.       Он подмигивает и направляется к выходу из отдела, а Сугуру остаётся стоять с брюками в руках, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое и немного глупое. Он смотрит на ламу, которая самоуверенно смотрит на него в ответ, и тихо смеётся, качая головой.       Они уже почти собрались уходить, Сатору с довольным видом прижимает пакет к груди, когда его взгляд цепляется за витрину в соседнем бутике. Там, на манекене, висит тёмно-синий костюм-тройка: строгий пиджак с идеальной посадкой, жилетка, мягко облегающая торс, и брюки со стрелками. Ткань переливается в свете ламп глубоким, бархатистым отливом, и Сатору останавливается так резко, что Сугуру чуть не налетает на него.       — О, — выдыхает Сатору, и в его голосе появляется что-то хищное. — О-о-о. Сугуру. Смотри.       Сугуру переводит взгляд на витрину, и его брови слегка приподнимаются. Костюм действительно красивый: классический, сдержанный, в нём чувствуется дорогая ткань и безупречный крой.       — И что? — спрашивает он, хотя уже догадывается.       — Что? — Сатору поворачивается к нему с выражением, которое не терпит возражений. — Ты что, не видишь? Это твой костюм. Тебе необходимо его примерить. Срочно. Немедленно.       — Я не собираюсь покупать костюм, — спокойно отвечает Сугуру, но Сатору уже тащит его за руку внутрь бутика, игнорируя слова.       — Тогда куплю я, и это не обсуждается. Это моя плата за то, что я одеваю тебя как человека, а не как сотрудника спецслужб.       — По-моему, сотрудники спецслужб носят именно такие костюмы, — фыркает Сугуру, впрочем, не предпринимая попыток вырвать руку.       Продавщица, молодая женщина с ухоженными руками и вежливой улыбкой, подходит к ним.       — Могу ли я помочь?       — Да, — Сатору сверкает своей самой ослепительной улыбкой. — Мой парень хочет примерить этот костюм. Тёмно-синий, на манекене. И жилетку, дайте жилетку, она обязательна.       Консультантка окидывает Сугуру профессиональным взглядом, чуть задерживаясь на плечах и талии, кивает и через минуту возвращается с вешалками, на которых висят костюм и рубашка цвета слоновой кости. Ткань мягко струится, и Сугуру понимает, что сейчас у него нет шансов отказаться. Он берёт вещи и направляется к примерочной, чувствуя спиной горячий взгляд Сатору.       Занавеска закрывается. Сугуру снимает футболку, аккуратно вешает её на крючок, и на секунду задерживается, глядя на себя в зеркало — уже не в своём чёрном, не в дурацком розовом.       Хорош, — думает он, разглядывая мышцы. С тихим смешком замечает, что, видимо, заразился самолюбованием от Сатору.       — Тебе что там, анекдоты написали? — голова просовывается внутрь. Вспомнишь солнце… — Оу.       — Я выйду к тебе, когда оденусь, — он не стесняется — ещё бы он стеснялся своего торса после стольких лет знакомства с Годжо. Просто если тот так и продолжит пожирать его глазами, в этот бутик их больше никогда в жизни не пустят. — Высунься обратно.       Вряд ли тут одобрят трах в примерочной.       Даже за внушительные чаевые всем консультантам.       Он натягивает брюки, и они садятся идеально — ни складок, ни лишнего объёма, только чёткая линия по ноге. Потом рубашка. Ткань скользит по коже, прохладная, мягкая, почти невесомая. Цвет айвори — тёплый кремово-белый, чуть светлее его кожи, — делает лицо мягче, а глаза — глубже. Он застёгивает пуговицы одну за другой, от низа до самого верха, и оставляет верхнюю расстёгнутой просто потому, что так выглядит лучше. Жилетка ложится поверх рубашки, облегая торс, подчёркивая талию и широкие плечи. Пиджак — последний штрих, и когда Сугуру застёгивает его на одну пуговицу, он замирает.       В зеркале отражается мужчина, который даже немного не похож на него самого. Собранный, элегантный, опасный в своей сдержанности. Он берёт с крючка галстук, который рефлекторно захватил по пути, винный, в мелкую полоску, и на секунду задумывается. Он, естественно, умеет завязывать галстук, но сейчас пальцы слегка дрожат. Он делает простой узел, поправляет, чтобы тот сидел ровно, и одёргивает пиджак. Поворачивается, смотрит на себя сбоку — идеально. Чёрт. Ему действительно идёт.       — Ну? — доносится из-за шторки нетерпеливый голос Сатору. — Ты там уснул, что ли? Показывай!       Сугуру отодвигает занавеску и выходит.              Сатору замолкает.       Он стоит посреди бутика, прислонившись бедром к стойке с галстуками, и в первое мгновение в его глазах нет ничего. В одной руке он всё ещё держит пакет с льняными брюками, другая замерла в воздухе, будто он хотел что-то сказать, но забыл все слова. Взгляд скользит по плечам Сугуру, по тому, как пиджак сидит на линии плеч, по жилетке, которая подчёркивает каждый изгиб торса, по брюкам, идеально облегающим бёдра и собирающимся в чёткую стрелку у кроссовок. Сатору медленно выдыхает, и в этом выдохе слышно всё — от удивления до голого, неприкрытого желания.       Тишина длится три удара сердца.       — Охренеть, — говорит он наконец, и голос у него садится. — Сугуру. Ты… это…       — Что? — Сугуру чуть наклоняет голову, и в его тёмных глазах проскальзывает тень улыбки. Он знает, что выглядит потрясающе. Он видит тому подтверждение прямо на лице Сатору.       Он делает шаг, другой, оказывается прямо перед Сугуру, и его пальцы касаются лацкана пиджака. Сатору ведёт рукой по ткани рубашки на груди, по жилетке, и останавливается на узле галстука, чуть поправляя его. От этого движения пальцы касаются кадыка Сугуру, и тот сглатывает.       — Ты выглядишь как модель с обложки. Как миллиардер, который пришёл купить весь этот торговый центр, — Сатору обходит вокруг, и его пальцы проводят по спине, спускаются ниже, к талии, и задерживаются там, чуть сжимаясь. — Как человек, который может разрушить мою жизнь, и я буду благодарен за каждую секунду. Как мужчина, которого я хочу раздеть. Медленно. Прямо здесь.       Консультантка неловко кашляет и с преувеличенным интересом разглядывает ассортимент, который давно знает наизусть.       — Мы в магазине, — напоминает Сугуру, но его голос тоже чуть хрипловат.       — Мне плевать, — Сатору снова встаёт перед ним, поправляет лацкан пиджака, проводит пальцами по жилетке, касается места, где бьётся сердце. — Ты никогда не носишь костюмы. А стоило бы. В этом ты… убийственно красивый.       Сугуру ловит его руку и сжимает.       — Ты говоришь это, чтобы я купил его.       — Нет, — Сатору смотрит ему прямо в глаза. — Я говорю это, потому что ты в нём офигеть как горячо выглядишь. Серьёзно. Клянусь. Если ты не купишь это, я обижусь. И, возможно, — драматично добавляет он, — нам даже придётся расстаться.       Сугуру переводит взгляд в зеркало, стоящее у стены. Он видит себя и рядом — Сатору, который смотрит на него так, будто на свете больше ничего не существует. И костюм действительно сидит на нём безупречно. Ткань, цвет, крой — всё совпадает, словно его шили по индивидуальным меркам.       — Хорошо, — говорит он тихо, и Сатору почти подпрыгивает на месте. — Но я надену его только для особых случаев.       — Особый случай — это каждый день, когда ты хочешь, чтобы я смотрел только на тебя, — улыбается Сатору, и его пальцы на мгновение сжимают плечо Сугуру. — Значит, будешь носить его каждый день. Теперь снимай, пошли на кассу.       — Ты всегда смотришь только на меня, — хмыкает он. — Только если рядом нет зеркала.       Сатору тянет Сугуру обратно в примерочную, но, когда они остаются за занавеской вдвоём — тесно, почти соприкасаясь носами, — он на мгновение забывает о кассе, о торговом центре, о прохожих за шторкой. Он просто смотрит на Сугуру, на тёмную ткань, под которой угадывается тело, и его дыхание становится тяжелее.       — Может, оставим это на вечер? — шепчет Сатору, касаясь губами уголка губ Сугуру. — Придёшь домой, снимешь его. Медленно. Пуговица за пуговицей.       — Я же сказал, только для особых случаев, — напоминает Сугуру, но его руки уже на талии Сатору, притягивают его ближе. Годжо тянется руками к пуговицам, медленно их расстёгивая одну за другой, и облизывается предвкушающе. — Прекрати, Сатору.       — А то что? — стреляет хитрющими полуприкрытыми глазами. Что-то недвусмысленно твёрдое упирается Сугуру в бедро, и ему приходится призвать все высшие силы себе на помощь, чтобы не опустить туда ладонь. — Отшлёпаешь, если не буду слушаться, повесив пиджак на спинку стула и закатив рукава этой замечательной рубашки, пока я буду ёрзать на твоих коленях, м?       Контрольный в голову.       Он выталкивает Сатору из кабинки, потому что ещё секунда — и они точно будут в чёрном списке этого прекрасного заведения.       Годжо за шторкой заливисто хохочет, даже, в отличие от Сугуру, не краснея.       Дурацкая лама пялится на него с мордой победителя.       Когда через пару минут Сугуру выходит, держа в руках вещи, Сатору уже ждёт у кассы, подпрыгивая на пятках, как ребёнок перед Рождеством.       — Ты доволен? — спрашивает Сугуру, протягивая костюм продавщице.       — Очень, — Сатору обнимает его за талию, прижимается щекой к его плечу. — Просто очень доволен.       Он сжимает руку Сугуру, когда они выходят из бутика с двумя пакетами, в которых мягко шуршат льняные брюки и дорогой костюм, и в его голосе слышится предвкушение.       — Мы уже едем домой?       — Я думаю, нам ещё нужно посмотреть обувь, — дразняще отвечает Сугуру. — Не ходить же мне в тройке и кроссовках.       — К чёрту обувь, — Сатору тянет его к выходу, лавируя сквозь толпу. — Я хочу увидеть тебя в этом костюме. А потом без него. Живо.             Сугуру не язвит в ответ, лишь улыбается, позволяя увлечь себя, и сквозь гул торгового центра слышит только их дыхание и звонкий смех Сатору, который обещает им долгий вечер.       На парковке жара ударяет в лицо сразу — плотная, густая, пахнущая раскалённым асфальтом, бензином и летней пылью. После прохлады торгового центра она кажется почти физическим препятствием. Воздух стоит такой тяжёлый, что каждый вдох ощущается как глоток горячего чая, но Сатору шагает сквозь неё так уверенно, будто и солнце обязано отступить перед его нетерпением. Он несётся вперёд, ловко лавируя между припаркованными машинами, и его льняная рубашка развевается на ходу, открывая полоску голой поясницы.       — Быстрее, — требует он, оглядываясь через плечо. Глаза сверкают, на переносице выступили мелкие капельки пота, но он даже не замечает их. Свой пакет он держит прижатым к груди, как трофей, второй Сугуру несёт сам, потому что Сатору категорически отказался доверить «это произведение искусства» кому-либо ещё, даже себе. — Пока я не умер от ожидания.       — От жары, — поправляет Сугуру, догоняя его и нажимая кнопку на брелоке. Машина пикает, открывая двери, и из салона вырывается волна накопленного тепла.       — Нет, именно от ожидания, — Сатору ныряет на пассажирское сиденье, не дожидаясь, пока Сугуру откроет ему дверь, и вытягивает ноги прямо на торпеду. — Я ждал этого момента полдня, Сугуру. Полдня! Это вечность в масштабах моей нервной системы.       — Твоя нервная система переживёт ещё пять минут, — Сугуру садится за руль и с размаху захлопывает дверь. Хлопок звучит глухо, отрезая шум парковки, и в салоне наступает относительная тишина, только гудение раскалённого воздуха и шум кондиционера, который пытается справиться с жарой.       — Я не уверен, — Сатору откидывается на сиденье, запрокидывая голову и прикрывая глаза. Его горло открыто, ключицы влажно блестят, рубашка сбилась и почти сползла с плеча, и он даже не пытается её поправить. — Я уже чувствую, как таю. Прямо здесь. На этом сиденье. Бедный, несчастный Сатору, погибший в машине по дороге к счастью.       — Драматичная смерть, — Сугуру заводит двигатель и бросает короткий взгляд на притворно всхлипывающего пассажира. — Идиотская, но драматичная.       — Это я умею, — Сатору поворачивает голову, приоткрывает один глаз и улыбается с ленивым коварством. — А вот что ты умеешь — так это создавать очереди у примерочных.       Сугуру выруливает с парковочного места и молчит ровно три секунды, пока не встраивается в поток автомобилей. Потом его губы дёргаются.       — Очереди?       — Ну да, — Сатору подпирает щёку ладонью, глядя на него с притворной серьёзностью. — Ты зашёл в ту кабинку, и я услышал, как продавщица сказала коллеге: «О, ещё один красавчик, сейчас будет полчаса любоваться собой». И она была чертовски права, слишком уж ты долго там торчал. Но я всё равно чуть не лопнул от гордости, когда ты вышел, что это мой красавчик.       — Забавно слышать «слишком долго» от человека, который в прошлый раз двадцать минут выбирал между двумя одинаковыми белыми рубашками, — невозмутимо отвечает Сугуру, перестраиваясь в левый ряд. На светофоре он бросает на Сатору взгляд, полный скептицизма. — Ты стоял перед зеркалом и вертелся как топ-модель на подиуме. Я почти слышал, как бедная девушка прошептала коллеге что-то типа: «Этот точно купит всё, что померит, лишь бы подольше на себя посмотреть, а потом ещё три раза вернётся, чтобы обменять».       Сатору округляет глаза, потом запрокидывает голову и хохочет на всю машину так, что стёкла, кажется, вибрируют в такт.       — О, я тебя люблю, — выдыхает он, отсмеявшись. — Ты единственный человек, который может конкурировать со мной в язвительности. Ты чертовски горяч, когда такой, знаешь?       — Я не конкурирую, — Сугуру поворачивает на перекрёстке и бросает на него короткий взгляд. — Я просто наблюдаю и делаю выводы.       — И какие выводы?       — Что ты запредельно раздражающ даже для продавщиц. Это уже клиника, Сатору.       — Да они были в восторге, — Сатору поправляет рубашку, но она снова съезжает с плеча, обнажая ключицу, и он машет рукой, отбрасывая попытки быть приличным. — Я видел, как первая сегодня улыбалась, когда я мерил те брюки. Она понимала, что я — искусство. А вторая капала слюной на тебя, пока ты не видел.       — Она улыбалась, потому что боялась, что ты устроишь скандал, если ей не понравится твой выбор, — Сугуру с нежностью усмехается, и от этого звука у Сатору что-то привычно ворочается под рёбрами, будто никак не может улечься. — А слюной сегодня капал только ты.       — О, ты меня раскусил, — выдыхает он, вытирая несуществующую слезу. — Но знаешь что? Я всё равно был прав. Тот костюм — лучшее, что случилось с тобой за последние полгода.       — Лучшее, что случилось со мной за последние полгода, — это ты, — говорит Сугуру, и его голос становится вдруг ровным и серьёзным. — Костюм просто ткань. Хорошая, дорогая, но ткань. А ты — это ты.       Сатору перестаёт смеяться. Он смотрит на Сугуру так, будто тот сказал что-то невероятное.              — Сугуру…       Он не находится со словами — удивительно! — и кладёт руку на колено Сугуру, легко, почти невесомо. Пальцы чертят круги на ткани брюк, поднимаются чуть выше, к напряжённому мускулу, и задерживаются там, чувствуя, как под кожей бьётся горячая кровь.       — Сатору, — голос Сугуру становится глубже, почти на октаву ниже, и на скулах проступает лёгкий румянец от жары. Или от чего-то другого.       — Что? — Сатору смотрит на него с притворной невинностью, но пальцы продолжают своё ленивое путешествие.       — Я веду.       — Я тоже веду. Веду себя прекрасно, — Сатору не убирает руку. Наоборот, сжимает пальцы на его бедре, чувствуя мышцы под тканью. — Я просто сижу и любуюсь на тебя. Это пока что разрешено правилами дорожного движения.       — Твои руки не сидят. Они исследуют. И это отвлекает.       — Ты дожил до своих лет и ещё не узнал, что руки не умеют сидеть? — притворно ужасается Сатору, а потом улыбается, и в этой улыбке сквозит что-то дьявольское, от чего у Гето пересыхает во рту. — Мои руки хотят быть на тебе. Постоянно. Это не моя вина, Сугуру. Это твоя вина, что ты такой… — он задумывается на секунду, — соблазнительно доступный. Даже в этой дурацкой футболке.       — Ты сам меня в неё засунул.       — И правильно сделал, — Сатору с нажимом проводит большим пальцем по внутренней стороне бедра, и Сугуру дёргается, едва не выворачивая руль. — Ты в ней мягче. Податливее.       — Ты сейчас сдохнешь, — Сатору не убирает руку, но на мгновение замирает.       — Но счастливым.       Сугуру бросает на него короткий взгляд — опасный, тёмный, тот самый взгляд, от которого у Сатору внутри всё переворачивается и сжимается в тугой узел. Взгляд, который обещает столько всего, что Сатору ненадолго задерживает дыхание, а потом его улыбка расцветает шире, почти до ушей.       — О, этот взгляд. Я люблю этот взгляд. Означает, что ты думаешь о том, как затащишь меня в спальню и приструнишь.       — Я думаю о том, как добраться до дома живым, — сухо отвечает Сугуру, но в голосе проскальзывает хрипотца, от которой не получается избавиться.       — А после этого?       Сугуру молчит. Сатору видит, как дрожит его челюсть, как под кожей перекатывается желвак.       — Думаю о галстуке, — наконец выдавливает Сугуру, и голос его звучит отстранённо, но с такой интимной угрозой, что по спине Сатору пробегает электрический ток. — И о том, как здорово было бы завязать его сейчас вокруг твоего рта, как кляп. Или связать тебе руки за спиной. Ещё не решил, что в данной ситуации более привлекательно.       Сатору издаёт короткий, довольный звук, почти мурлыканье.       — О, я знал. Я знал, что ты его не просто так взял. Ты весь день строил планы, пока делал вид, что не обращаешь на меня внимания.       — Планы были у тебя. Думал, ты набросишься на меня прям там, при всех.       — Планы были у нас, — поправляет Сатору, чуть сжимая пальцы. — Но я больше не могу ждать. Ты не ускоришься?       — Я еду по правилам.       — Правила созданы, чтобы их нарушать.       — Не в мою смену. Не хочу умереть с тобой в один день из-за того, что ты не можешь удержать член в штанах.       — Ты такой скучный, — Сатору вздыхает с театральной обречённостью, но руку не убирает. Вместо этого он продолжает поглаживать бедро Сугуру всё настойчивее, задевая пах, и от этих движений по позвоночнику стройной толпой бегут мурашки. — Но скучный и красивый. И мой. Иди сюда.       Он тянет его за руку — свободную, левую, — пытаясь притянуть к себе, чтобы поцеловать в плечо или хотя бы в щёку, и Сугуру вынужден резко отбросить его ладонь, чтобы не врезаться в поворачивающую перед ними машину, которая затормозила без сигнала.       — Сатору, я сейчас реально высажу тебя.       — Не высадишь. Ты меня любишь.       — Это не аргумент. Лучше ты дойдешь пешком, чем умрешь в аварии.       — Это единственный аргумент, — Сатору надувает губы, но через секунду снова смеётся. — Ладно, хорошо, хорошо. Обещаю. Никаких касаний до самого дома.       — Обещаешь? — скептично переспрашивает Сугуру, будто не верит ни на йоту.Он косится на Сатору, и взгляд его выражает всё.       — Слово чести, — Сатору с видимым усилием поднимает руки вверх, демонстрируя свои чистые намерения, и откидывается на сиденье, скрещивая пальцы на животе. — Вот. Но учти: мы почти приехали. Через пять минут я всё равно буду тебя трогать.       — Будешь, — соглашается Сугуру, и в его голосе слышится усталость, смешанная с теплом.       Тишины, как и терпения Годжо, хватает ненадолго — не больше двух с половиной минут. Ровно до момента, когда они останавливаются на красном свете.       — Они были разные. Те две рубашки, — вдруг выдаёт Сатору, глядя прямо перед собой, но с таким видом, будто говорит о чём-то жизненно важном.       — Конечно, — соглашается Сугуру таким тоном, что любому будет ясно: он считает сказанное высшей глупостью, которую можно простить только из-за бесконечной любви.       — Разные! — восклицает Сатору, поворачиваясь к нему всем корпусом. — Одна просто белая, классика, а у второй было… — он перебирает пальцами воздух, подбирая слова. — настроение.       Сугуру качает головой.       — Удивительно, что ты вообще смог выбрать. Обычно тебе требуется зеркало и три свидетеля, чтобы убедиться, что ты всё ещё самый красивый человек в комнате.       Сатору на секунду замолкает, потом расплывается в улыбке.       — Ты сказал это моим тоном. Боже, я слышу свои интонации.       — Видимо, несносность передаётся половым путём. Страдай теперь.       Сатору фыркает и откидывается на сиденье, скрещивая руки на груди, но в его позе нет ни капли недовольства — только удовольствие от игры.       — Между прочим, продавщица была со мной согласна.       — Она просто хотела, чтобы ты быстрее ушёл.       — Неправда! Она сказала это с придыханием!       — Абсолютно точно правда. Я видел это в её глазах. И в том, как она закатила их, когда ты отвернулся.       — Ты ужасный человек, знаешь? — Сатору смотрит на него с возмущением, но в уголках его губ уже дрожит смех.       Сугуру молчит пару секунд.       — Зато честный.       Сатору смотрит на его профиль, на линию челюсти, на капельку пота, которая медленно скатывается по шее к ключице, и всё-таки смеётся, тихо и счастливо.       — Ты единственный человек, который может сказать мне, что я невыносим, и при этом звучать так, будто делаешь мне комплимент.       — Не обольщайся. Это не комплимент.       — Конечно, — Сатору мягко улыбается, закрывая глаза. — Но ты всё равно меня любишь.       Сугуру ничего не отвечает, только чуть сильнее сжимает руль. И этого Сатору вполне хватает.       Машина ныряет в знакомый двор, тормозит у подъезда. Сатору, едва двигатель затихает, распахивает дверь и вылетает на улицу, хватая с собой оба пакета.       — Быстрее, быстрее, быстрее! — он уже несётся к подъезду, оглядываясь, и рубашка снова съезжает с плеча, обнажая светлую кожу. — Я считаю секунды до того момента, когда ты снимешь этот костюм!       — Чтобы снять, я должен его сначала надеть. И ты даже не дал мне закрыть машину, — Сугуру выходит следом, запирает дверь и идёт за ним спокойным, размеренным шагом.       — Закрывай быстрее!       — Ты неисправим.       — Я вдохновляющий!       — Катастрофа, — поправляет Сугуру, входя в подъезд.       — Зато твоя. Личная, — Сатору нажимает кнопку лифта и смотрит на него с блеском в глазах. — Не всякий может таким похвастаться… Иди сюда. Пока я не начал раздевать тебя прямо здесь, у почтового ящика.       Сугуру подходит, встаёт рядом, и в тесной кабине лифта их плечи соприкасаются. Сатору молчит, и это странно, потому что он всегда болтает, но сейчас он просто дышит, и его дыхание сбитое, и пальцы сжимают пакеты так, что костяшки белеют.       — Что? — спрашивает Сугуру.       — Ничего, — Сатору смотрит на него снизу вверх. — Просто хочу, чтобы мы побыстрее оказались дома. Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю, как только мы переступим порог.       — Представляю, — тихо отвечает Сугуру. — Потому что ты каждую минуту мне об этом напоминаешь.       — И правильно, — Сатору придвигается ближе, пока лифт ползёт наверх. — Чтобы ты готовился морально.       — Я готовлюсь уже несколько лет.       — Тогда ты должен быть очень готов. Но я уже придумал новый план, — Сатору не сводит с него глаз. —Более мучительный. Ты будешь умолять меня прикоснуться к тебе с трясущимися коленками.       — Я не умоляю, — Сугуру выглядит так самоуверенно, что Сатору теперь хочет этого только сильнее. — И у меня не трясутся коленки.       — Сегодня будут, — многообещающе говорит он. — Поверь мне. Я в этом специалист.       Двери открываются. Сатору выбегает первым, и его ключи звенят, ударяясь о замок, когда он пытается попасть в скважину с первой попытки. У него не получается, он громко чертыхается, и Сугуру тихо смеётся за его спиной.       — Дай, — Сугуру протягивает руку, забирает ключи и открывает дверь с первого же движения.       — Тебе просто повезло, — бормочет Сатору, влетая в квартиру и скидывая кеды вместе с пакетами прямо у входа. — Я слишком взволнован, чтобы координировать свои действия.       — Ты всегда некоординирован, когда хочешь чего-то слишком сильно.       — О, — Сатору разворачивается к нему и сверкает глазами. — А ты знаешь, чего я хочу слишком сильно?       — Знаю, — Сугуру заходит следом и закрывает дверь. — Ты только что сказал мне это двадцать раз по дороге.       — Я скажу ещё тысячу раз, — Сатору снимает рубашку на ходу быстро, одним движением, она летит на спинку кресла, и он остаётся в одних джинсах, босой, растрёпанный, влажный от жары и предвкушения. — Раздевайся.       — Что ты там придумал? — спрашивает Сугуру, глядя на него с заинтересованно наклонённой головой.       — Ты узнаешь, — шепчет Сатору, придвигаясь ближе. — Когда разденешься.       Сугуру усмехается и качает головой, будто правда размышляет, стоит ли игра свеч.       — Я бы сказал, что это чертовски наглое предложение, — говорит он, растягивая гласные до состояния густой карамели.       — И что?       — Я согласен.              Слова повисают в воздухе, и Сатору на мгновение замирает — не от неожиданности, а от того, как именно они прозвучали. Низко, с хрипотцой, с той едва уловимой теплотой, которая всегда выворачивает ему нутро.       Он смотрит на Сугуру, стоящего в прихожей. Тот ещё не снял ветровку, даже не расстегнул молнию, но в его позе уже чувствуется перемена: плечи чуть расслаблены, голова слегка наклонена, и тёмные глаза смотрят в ответ с вызовом, который Сатору знает слишком хорошо.       — Тогда чего ты ждёшь? — Сатору делает шаг назад, вглубь коридора, и его босые ступни тихо шаркают по паркету. — Я уже голый, почти. Ты отстаёшь.              Сугуру медленно расстёгивает молнию, и звук разбегающейся ткани в тишине прихожей кажется неприлично громким. Ветровка падает на пол, следом — розовая футболка с ламой, которую Сатору заставил его надеть. Она валяется теперь на полу, и Сатору смотрит на неё с лёгким сожалением — снимать с Сугуру эту дурацкую вещь ему почему-то хотелось самому.       Но руки Сугуру уже тянутся к ремню брюк, и Сатору забывает о футболке. Он просто смотрит, как пальцы движутся, расстёгивая пряжку, как ткань скользит вниз по бёдрам, и в горле пересыхает, потому что Сугуру не торопится. Он делает это с той же неторопливой сосредоточенностью, с которой обычно готовит кофе или выбирает книгу в магазине, и это убивает Сатору куда сильнее, чем любой быстрый и жадный жест.       — Ты делаешь это специально, — говорит Сатору, и голос его срывается на шёпот.       Сугуру поднимает на него взгляд, и тени падают на скулы, делая их острее.              — Да, — отвечает он просто, и от этого признания у Сатору внутри всё обрывается.       Он делает ещё шаг, потом второй, третий, пока между ними не остаётся ровно столько расстояния, чтобы чувствовать чужое дыхание на своей коже. Сугуру стоит в одних боксерах, и Сатору замечает всё: линию напряжённых мышц на животе, выступающую ключицу, влажные следы от пота на груди. Пахнет Сугуру, как всегда, немного горьковато и тёпло, с нотками их общего геля для душа, и от этого запаха Сатору хочется уткнуться в его шею и не выныривать.       — А ты, я смотрю, — Сугуру поднимает руку, касается кончиками пальцев пояса джинсов Сатору, чуть тянет ткань на себя, так что между тканью и кожей образуется просвет, — не торопишься? Говорил, что не можешь ждать. А стоишь.       Сатору усмехается. Откуда-то из глубины возвращается его привычная бравада, хотя сердце колотится так, будто он бежал.       Шутку про то, что стоят вообще-то четверо он почему-то не озвучивает.       — Я ждал, что ты будешь меня раздевать, — он наклоняет голову и смотрит на Сугуру из-под ресниц. — Это твоя прерогатива. Ты купил мне новые удобные штаны. Ты купил себе чертовски горячий костюм. Ты же хочешь… проверить, как сидит, а?       — Проверить, — повторяет Сугуру, и в его голосе снова прорезается что-то тягучее, опасное. — Хорошая идея.       Пальцы двигаются неторопливо: пуговица на джинсах поддаётся с тихим щелчком, молния расходится, и Сатору перестаёт дышать. Сугуру не торопится стягивать их, он просто проводит ладонями по ткани, чувствуя тепло тела под ней, и останавливается на бёдрах. Его руки лежат там, пальцы чуть сжаты, и он смотрит Сатору в глаза.       — Встань ровнее, — командует он почти шёпотом.       Сатору подчиняется без привычной усмешки, просто встаёт ровно, и джинсы практически сами сползают с его бёдер, чуть задерживаясь на ягодицах, падают на пол. Он переступает через них и остаётся перед Сугуру абсолютно голым — бледный, стройный, с тенями мышц на боках.       — Ну? — выдыхает Сатору, и его голос чуть дрожит. — Проверяй.       Сугуру смотрит. Медленно, изучающе, как смотрит на холст, который хочет запомнить до последнего мазка. Его взгляд скользит по Сатору: от мокрых от пота прядей на лбу до приоткрытых губ, спускается по шее, задерживается на груди, где он видит, как часто бьётся сердце, и дальше, к животу, к бёдрам, к тому месту, где член Сатору уже заметно приподнят, хотя никто ещё толком не начал ничего делать.       — Нравится? — спрашивает Сатору, и в голосе его появляется знакомая насмешка, но она дрожит на краю. — Хорошо сидит, да?       Сугуру не отвечает. Вместо этого он делает шаг вперёд, кладёт ладонь на грудь Сатору и мягко, но настойчиво толкает его назад, к стене. Сатору ударяется спиной о холодный гипсокартон и тихо ахает, запрокидывая голову. Сугуру встаёт прямо перед ним, так что между ними не остаётся ни сантиметра, и его правая рука скользит вниз, по животу, задерживаясь на поясе собственных боксеров.       — Ты доставал меня весь день, — говорит он низко, почти у самого уха Сатору. — Я терпел тебя, Сатору. А теперь я буду делать то, что хочу я.       — И что же ты хочешь? — шепчет Сатору, и его голос предательски ломается на последнем слове.       Сугуру не сразу отвечает словами. Он прижимается всем телом, давая Сатору почувствовать собственное возбуждение сквозь тонкие боксеры, и Сатору чувствует всё: длину, жар, пульс. По его позвоночнику пробегает дрожь, и он невольно прикусывает губу, чтобы не застонать.       — Я хочу, — говорит Сугуру, упираясь лбом в его лоб, — чтобы ты запомнил этот вечер. Не как очередной раз, когда ты меня провоцируешь, а как тот, когда я не сдержался.       — Ты всегда не сдерживаешься, — выдыхает Сатору, но в его голосе уже нет игры, только желание и лёгкая, трепетная уязвимость. — Просто притворяешься.       — Сегодня не буду.       Он отстраняется так же внезапно, как и приблизился, и Сатору едва не тянется за ним, но останавливает себя. Сугуру держит дистанцию ровно настолько, чтобы Сатору чувствовал тепло его тела, но не мог коснуться.       — Сугуру… — голос Сатору чуть срывается.       — Мм? — Сугуру смотрит ему в глаза, и в этом взгляде — тьма и свет одновременно. Его рука скользит по боку Сатору, от подмышки до бедра, но не касается паха. Останавливается на внешней стороне бедра, поглаживает большим пальцем кожу, и Сатору выдыхает с присвистом.       — Ты дразнишь меня.       — Да, — легко соглашается Сугуру. — А ты обещал быть хорошим мальчиком. Помнишь? Ещё утром.       Сатору прикусывает губу, чтобы не застонать от раздражения и возбуждения, которые смешиваются в горячий коктейль. Сугуру продолжает медленно, методично, его пальцы чертят круги на животе, поднимаются к груди, задерживаются на сосках, но не давят, лишь касаются, едва-едва, и Сатору выгибается навстречу, но Сугуру тут же убирает руку.       — Не так быстро, — шепчет он.       Он целует его в шею долго, влажно, оставляя засос там, где бьётся пульс, и Сатору запрокидывает голову, подставляясь под эти губы. Но как только он пытается обхватить Сугуру за талию, притянуть ближе, тот перехватывает его руки и прижимает их к стене над головой.       — Не двигайся, — командует он тихо, и в голосе сталь, от которой у Сатору подкашиваются ноги.       — Ты… ты невыносим, — выдыхает Сатору, но в голосе нет злости, только желание, натянутое до предела.       — Я знаю, — Сугуру усмехается, и его пальцы снова пускаются в путь: вниз по рукам, по плечам, по груди, обводят пупок, спускаются к бёдрам, проходятся по внутренней стороне, почти касаясь уже полностью твёрдого члена Сатору, влажного на головке. Но он не трогает. Он просто останавливается в миллиметре, обводит пальцем вокруг основания, ни разу не прикоснувшись.       Сатору издаёт низкий, гортанный звук где-то между стоном и рыком.       — Сугуру. Пожалуйста.       — Мм? — Сугуру наклоняется, целует его в плечо, но почти невесомо. — Что, уже хочешь чего-то?       — Прикоснись ко мне, — шепчет Сатору, и в этом шёпоте слышно, как он теряет контроль.       — Я прикасаюсь, — отвечает Сугуру, чуть сжимая пальцы на его бёдрах. — Разве нет?       — Не так. По-настоящему. — Сатору пытается толкнуться вперёд, проехаться членом по чужому бедру, но Сугуру мягко отстраняется.       — По-настоящему? — переспрашивает он, и его голос становится ленивым, почти скучающим. — А что значит «по-настоящему»? Объясни мне. Громко. Чётко.       Сатору закрывает глаза, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он опирается ладонью о стену, чтобы не упасть, и слышит, как Сугуру тихо смеётся.       Снова губы на шее, плечах, ключицах, линии челюсти. Сугуру своими поцелуями вырисовывает созвездия на его бледной коже, кончиками пальцев то касается, то парит в миллиметрах от разгорячённой кожи. Дразнится-дразнится-дразнится.       — Ну, Сатору?       — Положи свою руку мне на член, — выплёвывает он, и его щёки заливаются жаром. — Я хочу чувствовать твои руки. Пожалуйста.       — Пожалуйста? — Сугуру проводит костяшками пальцев по его позвоночнику, и Сатору дрожит. — Ты, кажется, просишь? Ты, который только что обещал, что это я буду умолять тебя с трясущимися коленками?       Сатору прикусывает губу. Он помнит. Он чертовски хорошо помнит, как сидел в машине, как ходил по магазинам и дразнил Сугуру, уверенный в своей победе. А теперь он стоит, прижавшись к стене, и его колени действительно трясутся — мелко, предательски, так, что он едва держится.       Сугуру опускается на колени, двумя руками удерживая бёдра Сатору на месте.       Не-чест-но.       Сатору чувствует, как пол уходит из-под ног, хотя стоит на месте. Он видит только макушку Сугуру, его тёмные волосы, пальцы, которые сжимают его бёдра с болезненной нежностью. А потом дыхание горячим облаком едва-едва касается его кожи, и Сатору выгибается, ударяясь затылком о стену, выдыхает так громко, что эхо разносится по коридору.       — Да, — стонет он.       — И что же случилось? — Сугуру снизу вверх заглядывает в глаза, и его взгляд — тёплый, насмешливый, полный хищного торжества. — Где мои трясущиеся коленки? А твои — вот они. Я чувствую, как они дрожат прямо под моими ладонями.       Его зрачки расширены, дыхание тоже сбитое, но он держит себя — и заодно Сатору — в руках.       Сатору открывает рот, чтобы ответить, но вместо слов вырывается только сбитый выдох. Сугуру ведёт от того, как напряжены саторовы мышцы, как пальцы сжимаются на стене, пытаясь зацепиться хоть за что-то, пока он широко мажет языком от колена к паху по внутренней стороне, чередуя с прикусываниями.       — Где твоя уверенность, Сатору? — продолжает Сугуру, приближаясь снова, опаляя головку своим дыханием, ведёт ногтем по ягодице. — Посмотри на себя… Ты такой чувствительный, — он высовывает кончик языка, касаясь на мгновение, и тут же прячет обратно, подаваясь назад, когда Годжо неконтролируемо передёргивает. — И это я ещё даже не начал.       Дразнить Сугуру до жути весело. Видеть, как он, изо всех сил сдерживаясь, в итоге ведётся на провокации — бесценно. Раз за разом чувствовать себя победителем — казалось, прекраснее чувства нет.       Но быть побеждённым Сугуру Гето, диктующим свои правила с этой потрясающей строгостью, — в бесконечность раз круче.       — Так начинай, — выдыхает Сатору, и в этом слове — вся его гордость, растоптанная желанием.       Он борется с желанием проскулить что-то позорное вроде «прошу, уткни меня лицом в паркет и наступи на меня».       Сугуру, будто умеет читать мысли, смеётся тихо, где-то в груди и этот смех пробирает до костей.       — Ладно, — говорит он обманчиво мягко, на грани с лаской. — Идём.       Он быстро — слишком быстро для своего образа, и Сатору бы обязательно поиздевался, если бы был в состоянии — берёт Годжо за руку, ведёт его в спальню, и Сатору идёт, потому что ноги уже плохо слушаются, и если он не ляжет сейчас, то просто рухнет. Сугуру толкает его на кровать, он падает на спину, глядя в потолок, чувствуя, как прохладная простыня касается горячей кожи.       Сугуру садится рядом, на край кровати, и его взгляд скользит по Сатору: по влажной груди, по напряжённому животу, по стоящему члену, который кажется почти болезненно твёрдым.       — Ты так хотел, чтобы я прикоснулся, — говорит он, и его пальцы наконец обхватывают член Сатору — но нежно, почти невесомо, только чтобы почувствовать пульс. — Скажи мне. Что ты хочешь?       Сатору прикрывает глаза, выгибается навстречу.       — Чтобы ты не останавливался, — шепчет он. — Пожалуйста.       — Пожалуйста, — повторяет Сугуру, пробуя слово на вкус. — Как сладко это звучит из твоих уст.       Он сжимает пальцы вокруг ствола чуть крепче, проводит большим пальцем по головке, стирая выступившую каплю, и Сатору выдыхает с присвистом. Сугуру двигается медленно — сначала ленивые, длинные поглаживания, заставляющие Сатору выгибаться и сжимать простыни в кулаках. Потом ритм ускоряется, и пальцы скользят по всей длине, то сжимаясь у основания, то скользя по головке, и Сатору уже не пытается сдерживать стоны, они вырываются сами, хриплые, сбивчивые.       Сугуру смотрит на него сверху, в его глазах сверкают сосредоточенность и нежность, смешанные с тенью игры.       — Ты знаешь, — говорит он, не сбавляя темпа, — как это смешно. Тебе так нравится, что я напоминаю тебе о том, как ты вместо меня дрожишь, что я акцентирую внимание на твоих просьбах, — он опускается губами на горошину соска, смыкая зубы, проводит языком. — Ты кончишь, как только я захочу, Сатору. И это только начало вечера.       Сатору не может ответить — его дыхание сбивается, и внизу живота нарастает тугая волна. Он чувствует, как пальцы Сугуру работают с совершенной точностью, то сильнее, то слабее, и каждое движение приближает его к краю. Он слышит всё — и одновременно ничего кроме своего имени, слетающего с губ Сугуру с такой любовью, что он и весь мир вокруг рассыпается на части.       Он наклоняется и целует Сатору в живот, одновременно сжимая пальцы чуть крепче, второй рукой не давая ни отстраниться, ни податься ближе, и Сатору шепчет что-то невнятное, как заведённый.       Перед глазами плывёт, его тело — один большой комок нервов, датчик, если угодно, настроенный принимать сигнал только от Сугуру. От его губ, зубов, пальцев, потирающегося члена. От низкого голоса с рычащими нотками, давно сбившегося дыхания, тёмных глаз, что смотрят внимательно, будто он, Сатору, — самое важное в мире.       Каждая секунда будто длится вечность.       Сугуру-Сугуру-Сугуру.       — Сугуру… — выдыхает он, и это больше похоже на предупреждение.       — Да, — отвечает Сугуру, не замедляясь. — Я знаю. Давай.       Сатору тихо, на выдохе, произносит его имя, как молитву, и кончает с контрастно громким, сорванным стоном, выгибаясь дугой и чувствуя, как волна накрывает его с головой, оставляя лишь белый шум в ушах и тепло на коже. Сугуру не убирает руки, он гладит его сквозь последние спазмы, пока Сатору не обмякает на простынях, тяжело дыша.       Он лежит, чувствуя, как влага остывает на животе, как дрожь медленно уходит. Сугуру проводит пальцами по его груди, убирает мокрые пряди со лба, и Сатору открывает глаза.       Сугуру улыбается довольно, и в его улыбке — обещание.       — Я ещё не закончил, — шепчет он, наклоняясь и целуя Сатору в уголок губ. — У нас есть вся ночь. Но сначала дай мне минуту, я ещё не решил, с чего начать.       Сатору слабо усмехается и тянет его к себе.       — Хорошо, — выдыхает он в поцелуй. — Я приму любое твоё… решение.       Сугуру не отвечает. Он просто целует его глубже, влажнее, поглаживая языком язык и нёбо, его руки уже тянутся к резинке собственных боксеров, и Сатору чувствует, как его тело снова отзывается, ещё до того, как разум успевает осознать.       — Я, кажется, люблю тебя, — шепчет он, когда они отрываются друг от друга.       — Тебе кажется? — прыскает со смеху Сугуру. — Ты каждый день мне это говоришь.       — Потому что это правда.       Им предстоит долгий-долгий вечер до самого утра, которое начнётся только тогда, когда они оба будут готовы.