Только для особых случаев

      Сугуру сидит перед ноутбуком уже восьмой час подряд, и его спина превратилась в одну сплошную ноющую дугу. Он даже не помнит, когда в последний раз менял позу — кажется, где-то после ужина, когда разгибался, чтобы потянуться, и услышал хруст в позвонках, от которого самому стало не по себе. С тех пор он просто сидит, ссутулившись над клавиатурой, и смотрит на экран, где мелькают бесконечные версии одного и того же логотипа, шрифты, анимации, правки, которые заказчик присылает с маниакальной настойчивостью человека, который сам не знает, чего хочет.       За окном уже давно стемнело и скоро начнёт светать, в комнате горит только настольная лампа, вырезая из темноты жёлтый круг света, в центре которого — Сугуру, его ноутбук и чашка давно остывшего чая, стоящая на краю стола. Он уже трижды переделывал шрифт для названия, и каждый раз заказчик пишет: «Хорошо, но давайте попробуем что-то более… живое». Что значит «живое» для шрифта для этого конкретного человека, Сугуру не понимает, но переделывает даже в отсутствии чёткого тз, потому что контракт уже подписан, а он делает свою работу качественно, если берётся.       В соседней комнате тихо играет видео. Сатору лёг на диван уже часа два назад, свесив ноги через подлокотник, и с тех пор его почти не слышно — только изредка доносится приглушённый смешок или шуршание подушки. Он смотрит пятое подряд видео про котиков, и хотя утверждает, что делает это исключительно для «восстановления нервной системы после рабочего дня», на самом деле просто ждёт, когда Сугуру наконец оторвётся от экрана и обратит на него внимание.       — Сугуру, — доносится из гостиной голос, в котором слышится ленивая нотка. — Я уже начинаю думать, что ты забыл, как я выгляжу. Скоро мне придётся присылать тебе свои фото по электронной почте, чтобы ты вспомнил, что у тебя есть парень.       Сугуру не отрывается от экрана. Он как раз подгоняет кернинг в очередной букве, и если сейчас отвлечётся, то потеряет мысль. Буква «А» в этом проклятом шрифте всё время съезжает вправо, и он уже полчаса пытается выровнять её так, чтобы она не выглядела пьяной.       — Я помню, как ты выглядишь, — отвечает он рассеянно. — Ты выглядишь как тот, кто мешает мне работать.       — Обидно, — голос Сатору звучит обиженно, но в нём проскальзывает смех. — Я здесь страдаю в одиночестве, смотрю видео с котиками, потому что мне не с кем разделить эту радость, а ты говоришь, что я мешаю.       — Ты можешь разделить эту радость с котиками на экране.       — Они не отвечают. Я уже пробовал.       Сугуру усмехается уголком губ, но не отрывается от работы. Через минуту он слышит шорох — Сатору встаёт с дивана, его босые ступни тихо шаркают по паркету, приближаясь. Сугуру знает этот звук слишком хорошо: Сатору идёт к нему, и это обычно означает, что он что-то задумал.       Сугуру рефлекторно нажимает «сохранить» — одно движение, доведённое до автоматизма, потому что однажды, когда Сатору в припадке нежности захлопнул его ноутбук, он потерял полдня работы и потом оставшиеся полдня ругался на него, пока Сатору не принёс ему чай с мёдом и не пообещал больше так не делать.       Конечно, обещание своё он не сдержал, время от времени заботливо пытаясь обнулить все результаты его кропотливого труда.       — Я серьёзно, — говорит Сатору, останавливаясь за его спиной. — Ты уже который час сидишь в одной позе. У тебя спина, наверное, уже превратилась в вопросительный знак.       — Это называется «рабочая поза».       — Это называется «я скоро сломаюсь и буду жаловаться на боли в спине, а потом Сатору придётся делать мне массаж, и он будет ворчать, что я себя не берегу».       Сугуру на секунду замирает. Сатору передразнивает его голос так точно, что даже интонация совпадает, слегка усталая и примирительная, которой Сугуру обычно оправдывается, когда Сатору замечает, что он перерабатывает.       — Я жаловался всего один раз, — говорит Сугуру, не оборачиваясь.       — И это был самый показательный раз. Я до сих пор помню, как ты стонал, когда я нажимал на поясницу. Это было так жалобно, что я чуть не заплакал от умиления.       — Ты не умеешь плакать от умиления. Ты умеешь только смеяться надо мной.       — Это одно и то же, — Сатору наклоняется, кладёт руки на спинку кресла с обеих сторон от головы Сугуру, и его дыхание касается затылка. — Сугуру. Посмотри на меня.       — Я работаю.       — Ты в наш выходной дёрнулся вечером, стоило тебе увидеть очередные замечания, протараторил что-то про свалившуюся на тебя идею и работаешь уже восемь часов вместо того, чтобы смотреть со мной глупые развлекательные шоу и целоваться. Это превышение нормы даже для тебя. Я, как твой парень, имею право настаивать на перерыве до утра.       Сугуру чувствует, как тёплое дыхание скользит по шее, и на коже появляются мурашки, но он не даёт себе отвлечься. Буква «А» снова съехала, и он подправляет её, чуть сдвигая влево.       — Ещё пять минут, — говорит он.       Сатору молчит. Сугуру слышит только его дыхание — ровное, спокойное, — и чувствует, как пальцы Сатору касаются его плеч, легко, почти невесомо. Тёплые ладони, мягкие нажатия, от которых по спине разливается приятная волна, отвлекают, и Сугуру на мгновение закрывает глаза.       — Ты хочешь меня отвлечь, — говорит он, открывая глаза и снова глядя на экран.       — Я хочу, чтобы ты отдохнул, — поправляет Сатору, и его пальцы скользят выше, к шее, надавливая на напряжённые точки у основания черепа. — Ты как каменный. Я чувствую каждый узел.       — Это от сидения.       — Это от того, что ты не умеешь себя беречь, — Сатору наклоняется, касаясь губами его виска. — И поэтому я сейчас выключу твой ноутбук, и ты пойдёшь со мной.       Сугуру уже шевелит пальцами, сохраняя проект, хотя мозг ещё только обрабатывает услышанное, заторможенный от усталости.       — Ты нажал «сохранить»? — спрашивает Сатору с улыбкой в голосе.       — Да.       — Ты делаешь это каждый раз, когда я подхожу к тебе сзади. Это так трогательно.       — Это самозащита, — Сугуру сохраняет ещё раз, на всякий случай. — Я не хочу повторять тот день.       — Ты всё ещё держишь на меня зло за тот случай?       — Я не держу зло. Я просто помню.       Сатору смеётся тихо, где-то в груди, и его руки опускаются на плечи Сугуру, сжимая их чуть крепче. Он наклоняется, кладёт подбородок на макушку Сугуру, и его дыхание согревает волосы, создавая маленькое облачко тепла.       — Ты такой упрямый, — говорит он почти ласково. — Но сейчас я всё равно тебя утащу. Потому что я хочу спать, а без тебя в кровати слишком холодно и пусто.       — Ты же взрослый человек, — Сугуру продолжает смотреть на экран, хотя буквы уже начинают расплываться перед глазами. — Можешь уснуть один.       — Не могу. Я привык к твоему теплу. И к тому, как ты ворчишь во сне.       — Я не ворчу во сне.       — Ворчишь. Прошлой ночью ты сказал: «Сатору, не трогай мой шрифт, у тебя свой есть». Во сне. У тебя даже в кошмарах работа.       Сугуру фыркает коротко, почти неслышно, но Сатору чувствует вибрацию его тела и довольно улыбается. Он молчит несколько секунд, а потом его рука тянется к ноутбуку, и крышка закрывается с тихим щелчком, прежде чем Сугуру успевает отреагировать.       — Эй!       — Всё, — Сатору говорит это твёрдо, без привычной игривости. — Ты сохранил. Значит, всё в порядке. А теперь вставай.       — Сатору, у меня дедлайн.       — И что? — Сатору обходит кресло, становится перед ним, и в тусклом свете лампы его глаза кажутся почти чёрными, хотя на самом деле они ярко-голубые. Он смотрит на Сугуру сверху вниз, и в его взгляде смесь мягкости и непоколебимой решимости. — Он же не утром. Ты не сможешь работать нормально, если не выспишься. Ты уже почти спишь сидя.       — Я не сплю.       — Ты моргаешь каждые две секунды, и у тебя красные глаза. Ты выглядишь как зомби, Сугуру. Милый, но зомби.       — Спасибо за комплимент.       — Пожалуйста, — Сатору протягивает ему руку. — Идём. Я обещаю, что не буду мешать тебе завтра. Но сегодня ты ляжешь спать.       Сугуру смотрит на его ладонь, потом на крышку ноутбука, и в груди поднимается волна сопротивления, почти физическая. Ему хочется сказать «нет», открыть ноутбук и продолжить, потому что работа ещё не закончена, и если он сейчас остановится, то завтра будет в два раза сложнее. Но он смотрит на Сатору — на его волосы, растрёпанные после дивана, на тень от ресниц на щеках, на то, как он стоит, протянув руку, и ждёт, и в этом ожидании столько терпения, что Сугуру вдруг чувствует себя глупо.       Он берёт его за руку. Ладонь Сатору тёплая, сухая, пальцы переплетаются с его пальцами и сжимаются, и Сугуру позволяет увести себя из комнаты, чувствуя, как с каждым шагом напряжение немного отпускает.       Сатору ведёт его в спальню, забирается на кровать первым, скидывая белье куда-то в сторону подоконника, ложится на спину и тянет Сугуру за собой, стоит тому переодеться в пижаму, обвивая его руками и ногами, прижимается лицом к груди, вдыхает запах его футболки — чистый, с лёгкой горчинкой усталости, — и довольно вздыхает.       — Вот так, — бормочет он в ткань. — Теперь я могу спать спокойно.       — Я ещё не заснул, — говорит Сугуру в темноту.       — Заснёшь. Я знаю, как ты быстро вырубаешься, когда лежишь рядом со мной.       — Это не вырубаюсь. Это я просто… расслабляюсь.       — Угу, — Сатору приподнимает голову и целует его в подбородок. — Конечно. Всё, молчи. И не думай о своём шрифте. А то сейчас я тебя поцелую так, что ты вообще забудешь, как он называется.       — Это угроза?       — Ещё какая, — Сатору снова утыкается ему в грудь и через минуту уже почти спит, его дыхание становится ровным и глубоким, а руки расслабляются, но всё ещё держат Сугуру так крепко, будто он боится, что тот сбежит обратно к ноутбуку.       Сугуру лежит в темноте, глядя в потолок, и слушает, как Сатору дышит, чувствуя тепло его тела, его вес, его руки, обвивающие торс. Мысли о работе пытаются пробиться сквозь эту тёплую пелену, но Сатору прав — он устал, и тело уже начинает отключаться, несмотря на все попытки сознания оставаться начеку. Он закрывает глаза, и проваливается в сон быстрее, чем успевает подумать о том, что завтра ему снова придётся вносить проклятые правки.       Сугуру просыпается от щекочущих кожу лучей солнца, ещё даже не открывая глаз. В комнате тихо, только мерное дыхание Сатору рядом, ровное, глубокое, с лёгким присвистом на выдохе. Он лежит на спине, раскинув руки в стороны, и выглядит совершенно беззащитным: волосы разметались по подушке, губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывают тени на бледные щёки. Сугуру садится, трёт лицо ладонями и чувствует, как в спине всё ещё сидит глухая усталость, хотя он проспал несколько часов, смотрит на Сатору несколько мгновений, чувствуя, как внутри разливается тёплая волна, но потом переводит взгляд на часы — половина седьмого. У него ещё есть пара часов до того, как начнут приходить письма от заказчика.       Он осторожно высвобождается из объятий Сатору, стараясь не разбудить его, и на цыпочках выходит из спальни. В гостиной тихо, только шум просыпающегося города за окном и гудение холодильника на кухне. Сугуру быстро принимает душ, освежаясь, садится за свой рабочий стол, открывает ноутбук и смотрит на вчерашние наработки. Логотип почти готов, шрифт выглядит съехавшим, и он начинает подгонять его, погружаясь в работу с головой.       Через час он слышит, как в спальне скрипит кровать, потом шорохи и, наконец, шаги — босые, сонные, — и в дверном проёме появляется Сатору. Он трёт глаза, поправляя футболку, что уже каким-то образом за пару секунд успела сбиться набок, волосы торчат в разные стороны, и он смотрит на Сугуру с залёгшими под глазами тенями с лёгким упрёком.       — Ты встал раньше меня и уже работаешь, — говорит он хрипло. — И даже не разбудил.       — Ты так сладко спал, — Сугуру не отрывается от экрана. — Я не хотел тебя тревожить.       — Это не аргумент, — Сатору подходит, наклоняется и целует его в макушку, потом заглядывает в экран. — Ты хотя бы позавтракал?       Вопрос он задаёт скорее для проформы. Сугуру всегда готовит и на него, но никаких запахов с кухни не доносится. А жаль. Он бы не отказался от блинчиков с клубничным джемом. Или ванильных сырников.       Сатору вздыхает.       — Я позже.       — Нет, сейчас, — Сатору выпрямляется и направляется на кухню. — Я сделаю омлет.       Сугуру усмехается краешком губ, но ничего не говорит. Через некоторое время доносится шипение масла на сковороде, звон посуды, приглушённое бормотание Сатору, который, судя по всему, ведёт переговоры с яйцами. Сугуру продолжает работать, но краем уха слушает, как Сатору возится на кухне, и внутри разливается тепло.       — Держи, — он входит с двумя тарелками с дымящимися яйцами. — В теории это можно назвать омлетом, но на практике я ещё не уверен, что это съедобно. Скажи, если не понравится, я сделаю бутерброды. С ними-то я точно не облажаюсь… Наверное.       Омлет выглядит так, будто его готовили в состоянии сильного волнения: края подгорели, середина ещё жидкая, и на поверхности плавают кристаллики соли, которые Сатору, судя по всему, не пожалел.       Сугуру смотрит на него, на его немного напряжённое лицо, и внутри разливается что-то приятно-тёплое и немного болезненное, как всегда, когда Сатору делает что-то такое, неожиданно нежное, не требующее ничего взамен.       — Спасибо, — говорит он, и голос его звучит мягче, чем он ожидал. — Это… очень мило.       — Только «мило»? — Сатору приподнимает бровь, но в глазах уже пляшут смешинки. — Я стоял у плиты пятнадцать минут, Сугуру. Я чуть не сжёг кухню. И всё, что я получаю, — «мило»?       — И вкусно, — добавляет Сугуру, поднимая тарелку и принюхиваясь. Омлет пахнет горелым маслом и солью, и есть его совершенно не хочется, но он откусывает кусочек, и на вкус он именно такой, как выглядит: пересоленный, с горчинкой от пригоревшего масла, и середина едва пропеклась и ещё немного жидковата. — Очень вкусно, — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал правдоподобно.       Сатору смотрит на него с подозрением.       — Очень вкусно?       — Мгм, — Сугуру откусывает ещё кусочек и жуёт с максимально нейтральным выражением лица. — Правда.       — Ты слишком усердно жуёшь, — Сатору прищуривается. — И у тебя глаза чуть расширились, когда ты попробовал. Я знаю этот взгляд. Ты так смотришь, когда пытаешься не обидеть меня.       — Я не пытаюсь не обидеть тебя. Я пытаюсь есть завтрак.       — И при этом ты думаешь, что омлет ужасный.       — Я не думаю, что он ужасный, — Сугуру откусывает ещё кусочек, на этот раз поменьше. — Я думаю, что он, эм… довольно экспериментальный. Но я ценю твои старания.       Сатору фыркает, но в его глазах появляется тепло, и он подходит ближе, наклоняется и целует Сугуру в уголок губ, там, где ещё осталась крошка омлета.       — Ты ужасный лжец, — говорит он тихо. — Но я тебя всё равно люблю. Давай, иди работай, пока я не решил, что мы должны провести этот день в постели.       — Тебе сегодня тоже нужно на работу, умник, твоя угроза несостоятельна.       Сугуру переводит взгляд на экран, упрямо отправляя в рот левой рукой очередной кусочек, правой печатает ответ на новое полотно недовольств.       Сатору принюхивается к своей порции, осторожно пробует сначала кончиком языка, потом, едва заметно хмурясь, кладёт в рот целиком, настороженно пережевывая. Сугуру не видит выражения его лица, но губы подрагивают в улыбке, когда слышит сдавленное возмущение от закашлившегося Годжо. Сатору выплёвывает подобие омлета обратно на тарелку и выхватывает у Сугуру его порцию.       — Это же невозможно есть!              Сугуру пожимает плечами.       — Не знаю, возможно, мне повезло чуть больше.       Сатору недоверчиво пялится, потом пробует с тарелки Сугуру, через мгновение снова отплёвываясь.       — Ладно, хорошо, признаю: ты потрясающе врёшь.       Он выкидывает несостоявшееся произведение кулинарного искусства в мусор — как вообще можно испортить омлет? — и быстро делает обещанные бутерброды. Кусочки сыра получаются не очень однородными по толщине, но это хотя бы не влияет на вкусовые качества, так что Сатору почти доволен собой — позор с омлетом он не сможет смыть с себя вовек, — когда протягивает их Сугуру. Тот уже погружён в проект, не сразу замечая даже после лёгкого помахивания перед лицом.       Сатору, глядя на жующего идеалиста с замашками трудоголика, вздыхает и пишет в рабочий чат, что сегодня поработает удалённо. Взъерошивает тёмные волосы, растрёпывая пучок, но Сугуру даже не возмущается вопреки обыкновению. Сатору молча садится на стул в углу, где у него рабочий стол, со своим ноутбуком. Он что-то печатает, и тишина наполняется только звуками клавиш и негромким шумом кулеров.       Проходит несколько часов. Сугуру не отрывается от работы, его пальцы бегают по клавишам, перетаскивают элементы на экране, подгоняют цвета, меняют размеры. Заказчик прислал ещё три письма, и каждое из них требует переделки, и Сугуру чувствует, как внутри нарастает глухое раздражение, смешанное с усталостью. Он всё ещё сидит в кресле, всё ещё в той же позе, и спина ноет, но он не даёт себе отвлечься. Большую часть времени Сатору либо работает, либо просто наблюдает. Не мешает, не дёргает, и это почти странно, потому что обычно он не может усидеть на месте, если Сугуру занят.       Весь день они работают в одной комнате. Сатору начинает за своим столом, периодически посматривая на него из-за своего ноутбука, но уже через час меняет позу — садится на диван, закинув ноги на спинку, и так, вверх ногами, печатает что-то, иногда хмурится и бормочет под нос. Сугуру не вникает в его дела, но краем глаза видит, как Сатору рисует на листе бумаги какие-то схемы — стрелки, прямоугольники, линии, — и крутит лист в руках, размышляя вслух о связях между модулями и о том, как лучше организовать поток данных. Потом он садится на пол у ног Сугуру, приваливается спиной к его бедру, продолжая печатать на ноутбуке, и Сугуру чувствует его тепло через ткань своих брюк.       — Ты чего? — спрашивает Сугуру через некоторое время, когда Сатору очередной раз меняет позу, на этот раз усаживаясь на своё вращающееся кресло и начиная крутиться в нём, почти падая на пол.       — Ничего, — отвечает Сатору, придерживая ноутбук одной рукой, чтобы не уронить его. — Просто думаю над архитектурой. Там сложный запрос, нужно перестроить всю модель данных. Я перебираю варианты в голове, и мне нужно двигаться, чтобы думать.       — Ты всегда двигаешься, когда думаешь, — замечает Сугуру.       — Это помогает. Не могу сидеть на месте, когда решаю проблему, — Сатору наконец останавливает кресло, садится ровно и утыкается в экран. — Ладно, кажется, придумал. Сейчас попробую реализовать.       Он снова начинает печатать, и в комнате устанавливается тишина, нарушаемая только звуками клавиш.              Периодически Сатору приносит Сугуру чай — горячий, свежий, с лёгким ароматом мёда и лимона. Сугуру машинально берёт кружку, делает глоток, ставит обратно и забывает о ней, пока через полчаса Сатору не появляется с новой порцией, а остывшую забирает, не говоря ни слова. Так повторяется несколько раз, так тихо и ненавязчиво, что Сугуру замечает это только когда останавливается на мгновение и осознаёт, что вновь чувствует лимонно-медовый запах и исходящее тепло.       — Сатору, ты меня заливаешь, — говорит он, не отрываясь от экрана.       — Ты не пьёшь, — отвечает Сатору, стоя за его спиной со сложенными на груди руками и лёгким беспокойством во взгляде. — Я пытаюсь напоить тебя, но ты просто игнорируешь кружки.       — Я пью.       — Ты сделал два глотка за четыре часа, это не считается. Ты выпьешь? — спрашивает Сатору, кивая на кружку.       — Чуть позже, — Сугуру отводит взгляд к экрану, но Сатору кладёт руку на его плечо, и он замирает.       — Ты уже час сидишь в одном положении. И я налил тебе чай полчаса назад. Ты его даже не потрогал.       — Я работаю.       — Я вижу. Но ты не можешь работать на пустой желудок.       Сугуру вздыхает, но берёт свежую кружку и делает несколько глотков, чувствуя, как тёплая жидкость разливается внутри. Сатору довольно улыбается, но и не думает отойти, оставляя его в относительном покое.       — У меня был завтрак.       — Ты съел половину омлета и сказал, что это вкусно, хотя на самом деле он был несъедобным, и два бутерброда с сыром, — Сатору говорит это беззлобно, с лёгкой усмешкой, и его пальцы слегка сжимаются на плече Сугуру. — Сейчас уже обед. Я думал спуститься за лапшой в ресторанчик внизу. Возьму тебе что-нибудь?       Сугуру качает головой, всё ещё глядя на экран.       — У меня нет времени.       — Сугуру…       — Нет, Сатору, — голос Сугуру становится немного резче, и он тут же жалеет об этом, когда видит, как Сатору отстраняется, убирая руку. — Извини. Я просто… я не могу сейчас остановиться. Меня уже почти тошнит от этого заказа, хочу избавиться от него побыстрее.       Сатору молчит несколько секунд, глядя на него, а потом кивает.              — Хорошо, — говорит он, и в его голосе нет обиды, только понимание. — Я принесу тебе что-нибудь, если ты потом поешь.       — Договорились, — Сугуру снова смотрит на экран, но краем глаза видит, как Сатору натягивает футболку прямо поверх растянутой домашней, обувается и выходит за дверь.       Через полчаса он возвращается с пакетом, из которого доносится запах лапши и специй. Сатору садится на рядом с Сугуру, открывает контейнер и начинает есть, глядя на то, как Сугуру сосредоточенно работает. Он не торопится, жуёт почти задумчиво, и в его позе нет ни капли напряжения, только тихое, спокойное ожидание.       Сугуру чувствует его взгляд на себе. Это странное ощущение — быть объектом наблюдения, когда Сатору не пытается никак взаимодействовать, просто смотрит и ждёт, хотя внутри у него всё кипит от желания отвлечь парня от этого бесконечного проекта. Обычно это раздражает, отвлекает, заставляет хотеть повернуться и сказать «что?», но сейчас Сугуру слишком занят, чтобы отвлекаться, и он просто позволяет Сатору смотреть, чувствуя тепло его взгляда даже через расстояние.       — Я не мешаю? — спрашивает Сатору через некоторое время, и его голос звучит мягко.       — Нет, — отвечает Сугуру, не оборачиваясь. — Ты не мешаешь.       — Хорошо, — Сатору доедает лапшу, закрывает контейнер и снова садится за свой ноутбук.       Тишина возвращается, и они работают в ней, каждый над своим делом, не произнося ни слова.       Проходит ещё несколько часов. Солнце клонится к закату, и комната наполняется тёплым, оранжевым светом. Сугуру чувствует, как усталость наваливается на плечи, как глаза начинают щипать, он трёт их ладонями, и пальцы натыкаются на тёплую кожу. Глаза красные, сухие, они болят, и он на мгновение закрывает их, чувствуя, как в висках пульсирует усталость. Ему осталось доделать ещё одну анимацию, но она никак не выходит — движение логотипа выглядит рывками, и заказчик уже дважды просил переделать.       За его спиной раздаётся тихий звук закрывающегося ноутбука. Сатору встаёт — Сугуру слышит, как скрипит диван, как его босые ноги касаются паркета — и подходит к нему, останавливаясь сзади, почти задевая его плечом.       — Как дела? — спрашивает Сатору, и в его голосе слышится осторожность.       — Почти готово, — Сугуру не оборачивается. — Ещё немного.       — Ты всё время так говоришь.       — Потому что я каждый раз думаю, что ещё немного, и будет готово, а потом что-то ломается или приходит письмо от заказчика, и всё начинается заново, — в голосе Сугуру слышится усталость и раздражение, которое он не может сдержать. — Я не могу оставить это так, — говорит он себе под нос, но Сатору слышит.       — Что? — спрашивает тот, подаваясь ближе и заглядывая в экран, присматривается. — Опять тот же логотип?       — Он должен плавно заезжать, а потом переливаться, — Сугуру показывает ему анимацию на экране. — И так и было. Но теперь он начал дёргаться на полпути, и я не могу отловить корень проблемы.       — Может, дело в таймингах? — предполагает Сатору, хотя в анимации он разбирается слабо.       — Нет, я уже проверил, — Сугуру откидывается на спинку стула и закрывает глаза. — Я просто не могу понять, как сделать это правильно. Я не хочу сдаться и выдать плохой результат, это ведь моя работа, и я должен сделать её хорошо. А сейчас у меня ничего не выходит.       Он звучит как-то обречённо, и Сатору едва не задыхается от неправильности происходящего. Он молчит несколько секунд, стараясь запрятать раздражение поглубже, а потом кладёт руки ему на плечи, и его пальцы начинают массировать напряжённые мышцы, медленно, глубоко, пытаясь размять узлы, которые скопились за день.       — Сугуру, — говорит он тихо, прямо над ухом. — Ты выглядишь так, будто сейчас упадёшь.       — Никуда я не упаду.       — Твои глаза выглядят так, будто ты не спал неделю. И ты сидишь в одной позе уже… — Сатору делает паузу, считая, — уже девять часов. Ты даже не вставал.       — Я вставал.       — Два раза в туалет, — Сатору наклоняется и целует его в висок. — Это не считается. Ты должен двигаться. Твоя спина сейчас застыла как доска.       — Сатору, я работаю, — Сугуру пытается отодвинуть его руки, но Сатору не даётся. — Просто дай мне закончить.       — Я вижу, что ты работаешь. И я вижу, что ты мучаешься. Ты восемь раз переделал дурацкий шрифт, и в итоге он выглядит так же, как и первый. А теперь ты делаешь то же самое с лого.       — Он не выглядит так же, — говорит Сугуру, но в его голосе нет уверенности.       — Он выглядит так же, — Сатору наклоняется и заглядывает в экран, упираясь подбородком ему в плечо. — Этот шрифт похож на тот, который ты показывал мне неделю назад. Разница только в том, что теперь он чуть-чуть толще. И заказчик всё равно недоволен, потому что он не знает, чего хочет.              Сугуру вздыхает, чувствуя, как в груди поднимается волна беспомощности. Сатору прав — он бьётся над этим проектом уже слишком долго, и результат всё равно не тот, и заказчик всё равно будет недоволен, и он не знает, что ещё можно сделать.       — Я не могу просто остановиться, — говорит он тихо. — Это дело принципа.       — Какой принцип? — Сатору кладёт руку ему на грудь, и Сугуру чувствует тепло его ладони сквозь тонкую футболку. — Что ты должен страдать ради того, чтобы какой-то недовольный человек сказал тебе «спасибо»?       — Что я должен закончить то, что начал.       — Ты закончишь, — Сатору говорит это мягко, почти ласково. — Но не сегодня. Сегодня ты отдохнёшь.       — Сатору…       — Нет, — в голосе Сатору появляется твёрдость, но он всё ещё массирует плечи Сугуру, и это противоречие между мягким прикосновением и твёрдым голосом заставляет Сугуру замереть. — Я смотрел, как ты работаешь весь день. Я приносил тебе чай, который ты не пил. Я сидел и не мешал тебе, хотя мне стоило колоссальных усилий. Но сейчас я вижу, что ты на пределе, и я не позволю тебе продолжать.       Сугуру поворачивает голову, чтобы посмотреть на него, и его шея издаёт тихий хруст — он сидел в одной позе слишком долго, и теперь любое движение отдаётся болью в мышцах. Сатору видит, как он морщится, и его рука скользит по шее Сугуру, поглаживая её, пытаясь убрать напряжение.       — У тебя всё затекло, — продолжает Сатору, и в его голосе слышится беспокойство. — Тебе нужен перерыв.       — Я возьму перерыв, когда закончу, — Сугуру говорит это почти по привычке. — Просто дай мне двадцать минут, ладно? — Сатору качает головой. — Пожалуйста?       Годжо не отвечает, но хотя бы не спорит, и Сугуру трётся затылком о его грудь.       — Сделаешь чай, пожалуйста? Обещаю его выпить до дна на этот раз.       Сатору кивает, бесшумно ретируясь на кухню, и слух Сугуру невольно ловит уютный шум оттуда: шумящий чайник и позвякивание кружек и тихое бормотанье.       Перезагрузка ноутбука решает проблему с подвисанием движения, и ему остаётся реально немного, отрендерить заново всего два момента и поправить положение надписи относительно самого логотипа, когда на столе перед ним появляется чай.       А потом на глаза ложится гладкая, прохладная ткань — галстук, купленный на прошлой неделе.       — Сатору? — голос Сугуру звучит растерянно, и он инстинктивно поднимает руки, чтобы снять импровизированную повязку, но Сатору перехватывает его запястья и мягко удерживает их.       — Тебе нужно расслабиться, — говорит Сатору, и его дыхание касается уха Сугуру, такого чувствительного, что по шее пробегают мурашки. — Я уже начинаю ревновать тебя к этому креслу. Ты к нему прямо прирос.       — Я не прирос, — говорит Сугуру, но голос его звучит неуверенно, потому что он теряет ориентацию — без зрения он чувствует каждое прикосновение Сатору острее, слышит его дыхание, чувствует его присутствие, и это будоражит сильнее, чем он готов признать и пережить. — Сатору, я не могу сейчас…       — Можешь, — Сатору опускает руки на его плечи и начинает массировать — сначала медленно, разминая застывшие мышцы через ткань футболки, с силой, неприятно, но без сильной боли, так, что Сугуру чувствует, как напряжение начинает уходить. — Просто позволь мне. Ты ничего не должен делать. Только сидеть и чувствовать.       Сугуру хотел бы возразить, но слова застревают в горле, когда пальцы Сатору находят особо тугой узел под лопаткой и надавливают на него, и от этого движения по спине пробегает горячая волна, и он невольно расслабляется, чуть откидываясь назад. Ткань на глазах приятно холодит кожу, и он чувствует, как мышцы постепенно отпускают, как тело перестаёт быть одним сплошным комком напряжения.       Сатору массирует его плечи, методично, неторопливо, его пальцы скользят по позвоночнику, находят всё новые узлы и разминают их, и с каждым движением Сугуру становится легче. Дыхание его становится глубже, размереннее.       — Ты слишком напряжён, — говорит Сатору негромко, и его дыхание касается спины Сугуру, потому что он стоит прямо за его креслом, наклонившись. — Ты должен чаще разминаться. Может, даже просить меня делать тебе массаж.       — Ты хочешь делать мне массаж? — голос Сугуру звучит чуть сонно, потому что он действительно начинает расслабляться.       — Я хочу к тебе прикасаться, — просто отвечает Сатору, и его пальцы скользят по бокам вниз, к пояснице, надавливая там, где спина переходит в таз, и от этого движения по телу Сугуру пробегает электрический разряд. — И я вижу, что тебе это нравится.       Сугуру не отвечает, потому что он не может. Его дыхание сбивается, когда Сатору наклоняется и целует его в шею, там, где бьётся пульс, и его губы оставляют влажный след на коже. Пальцы Сатору продолжают давить, но движения становятся медленнее, более поглаживающими, и от них по позвоночнику пробегают мурашки. Он не замечает, в какой момент Сатору успел поддеть край его футболки и запустить руки под неё — его ладони лежат прямо на коже, тёплые, сухие, чуть шершавые, — и это ощущение интимности проникает внутрь, согревая изнутри.       — Сатору, — говорит Сугуру, и голос его звучит хрипловато. — Я думал, ты делаешь массаж.       — Я делаю массаж, — отвечает Сатору, и его голос звучит невинно, но в нём чувствуется улыбка. — Просто я решил, что тебе нужно расслабиться полностью. А для этого нужно воздействовать на все мышцы.       — Все?       — Все-все, — Сатору проводит рукой по его плечу, по руке, до самого запястья, и его пальцы переплетаются с пальцами Сугуру, сжимаются на мгновение, а затем отпускают. — Ты слишком много работаешь, Сугуру. И слишком мало отдыхаешь.       — Ты говоришь это так, будто сам не работаешь по ночам.       — Я работаю по ночам, — Сатору наклоняется и, оттянув ворот футболки, целует его в плечо, — но я умею отдыхать.       Сатору поднимается, отходит на шаг, и Сугуру слышит, как он что-то ищет в ящике, затем обходит кресло, встаёт перед ним, и его рука ложится на запястье Сугуру, мягко тянет его вверх.       — Вставай, — говорит он, и его голос звучит настойчиво, но мягко. — Идём со мной.       — Куда?       — В кровать, — Сатору тянет его за руку, и Сугуру встаёт, позволяя увести себя, хотя ноги слегка не слушаются от напряжения и расслабления одновременно, и его пошатывает. —Позволь мне позаботиться о тебе.       Он ведёт Сугуру в спальню, и тот слышит знакомый скрип двери, ощущает под ногами мягкий ворс ковра. Сатору останавливается у края кровати и осторожно поглаживает повязку большими пальцами, обхватив голову по бокам, запечатывает собственные прикосновения поцелуями, и мысли о работе окончательно выветриваются из головы Сугуру.       На них там совершенно не осталось места. Там — Сатору, осторожно стягивающий с него футболку и штаны с бельём, его руки, которые везде-везде-везде, горячее дыхание и тихий смех, от которого влюбленно ёкает сердце. Там — мягкий толчок, от которого он валится на прохладные простыни на живот, и ёрзает, подползая чуть выше, подгоняемый запоздало прошелестевшим «ложись».              Сугуру утыкается лицом в подушку, и слышит, как Сатору открывает ящик, как звенит флакон, и воздух наполняется запахом чёрной смородины, терпким, сладковатым, с лёгкой кислинкой, таким знакомым, что у Сугуру внутри что-то переворачивается. Сатору возвращается, и его руки, влажные и прохладные от масла, ложатся на спину Сугуру, скользят по коже, и от этого прикосновения всё тело покрывается мурашками.       — Это масло, — комментирует Сатору, и его голос звучит приглушённо, будто он находится где-то далеко, хотя на самом деле он совсем рядом, почти касаясь. — Пахнет приятно, правда?       — Пахнет тобой, — отвечает Сугуру, и это признание срывается с губ прежде, чем он успевает подумать. — Ты пахнешь похоже после душа.       Сатору молчит, и Сугуру чувствует, как его пальцы на секунду замирают на его спине, а потом продолжают движение с новой, более интенсивной силой.       — Ты говоришь такие вещи, от которых у меня сердце пропускает удар, — говорит Сатору тихо, и его голос звучит чуть хрипло. — Ты знаешь об этом?       — Догадываюсь.       — И ты пользуешься этим?       — Иногда, — Сугуру гасит улыбку в подушке, ощущая, как пальцы Сатору скользят вниз по позвоночнику, оставляя тёплые маслянистые следы, и его дыхание становится глубже. — Это единственное оружие, которое у меня есть против тебя.       — Ты и без оружия справляешься, — Сатору наклоняется, и его губы касаются лопатки Сугуру, мягко, почти невесомо. Кожа немного горчит. — Ты просто смотришь на меня, и я уже готов сделать всё, что ты скажешь.       Сатору массирует его спину, и его движения становятся всё более плавными, всё более поглаживающими, и Сугуру чувствует, как его тело откликается на каждое прикосновение, как по позвоночнику разливается тёплая волна, заставляющая его выгибаться навстречу. Масло пахнет чёрной смородиной, и этот запах смешивается с запахом Сатору, его тёплой кожи, его дыхания, и вокруг них создаётся маленький, интимный мир, в котором нет заказчиков, дедлайнов и вечных правок.       Сатору отрывается от массажа, наклоняется к тумбочке, и Сугуру слышит, как чиркает спичка, потом появляется треск — Сатору зажёг свечу, которую достал из ящика вместе с маслом. Белая, с запахом ванили и сандала, она мягко мерцает в полумраке.       — Это специальный воск для массажа, — говорит Сатору, и Сугуру чувствует, как его дыхание касается спины. — Я купил его на днях, думал, мы попробуем когда-нибудь вечером. Он не горячий, только приятно греет.       Сатору капает немного воска себе на ладонь, проверяя температуру, и только потом наклоняется над Сугуру. Первая капля падает на поясницу, и Сугуру вздрагивает — не от боли, а от неожиданного тепла, которое расходится по коже, контрастируя с прохладой воздуха. Воск застывает, стягивая кожу, и Сатору размазывает это ощущение пальцами, смешивая с маслом, и от этого движения по позвоночнику пробегает электрический ток. Следующая капля — на ягодицу, потом на заднюю поверхность бедра, под колено, на плечи, чередуя с поглаживаниями, и каждый раз Сугуру чувствует, как его тело откликается на это новое ощущение, как напряжение уходит окончательно, сменяясь дрожью. Тепло проникает глубже, чем масло, оставляя после себя пульсирующее покалывание, и Сугуру невольно прикусывает губу, чтобы не застонать.       Сатору продолжает, его пальцы скользят по телу Сугуру, поглаживают, нажимают, касаются, и каждое движение приносит новые ощущения, заставляющие Сугуру выгибаться навстречу. Он капает воск снова и снова, и каждый раз Сугуру чувствует, как дыхание становится прерывистым, а в груди поднимается волна желания, готовая разорвать его на части.       — Сатору, — выдыхает он, и голос его звучит хрипло, почти умоляюще.       — Мм? — Сатору наклоняется, и его дыхание касается спины Сугуру, обжигает кожу.       — Что ты делаешь?       — Расслабляю тебя, — Сатору целует его в поясницу, и его губы оставляют влажный след на коже. — Или ты хочешь, чтобы я остановился?       — Нет, — слово срывается с губ прежде, чем Сугуру успевает их обдумать. — Не останавливайся.       Сатору улыбается, хотя Сугуру не видит этого, но чувствует — по тому, как его губы касаются спины, как его пальцы скользят по позвоночнику, как он медленно, мучительно медленно, спускается всё ниже, целуя каждый позвонок, оставляя дорожку из поцелуев и лёгких укусов. Масло и воск смешиваются на коже, и этот запах, смесь чёрной смородины, ванили и сандала, заполняет всё пространство, залезает в лёгкие.       — Ты такой чувствительный, — говорит Сатору, и его голос звучит довольно, будто это похвала. — Я чувствую, как ты дрожишь под моими руками.       — Это от масла, — говорит Сугуру, но его голос неубедителен даже для него самого.       — Конечно, — Сатору усмехается и проводит пальцами по внутренней стороне бедра, и Сугуру вздрагивает, сжимая простыни в кулаках.       Он задувает свечу, и отголосок выдоха ласкает разгорячённую кожу Сугуру, вынуждая поёрзать. Сатору наклоняется и целует Сугуру в ягодицу, не торопясь — он целует каждый миллиметр, будто составляя подробную карту, и его руки скользят по бокам, сжимают бёдра, притягивают его ближе.       — Сатору, — Сугуру чувствует, как его голос становится тоньше, как дыхание сбивается.       — Я знаю, — Сатору целует его между ягодиц, и Сугуру выгибается дугой, чувствуя, как по телу пробегает электрический разряд. — Я знаю, что ты хочешь. Но я хочу сделать это правильно.       Он продолжает целовать его, и Сугуру чувствует, как его сознание начинает затуманиваться, как каждое прикосновение Годжо отдаётся в нём горячей волной. Он слышит своё дыхание, частое и сбитое, и такое же — Сатору, которое раздаётся где-то совсем рядом.       — Ты прекрасен, — говорит он, и его голос звучит почти благоговейно. — Ты плавишься под моими руками, и это самое красивое, что я видел.       — Сатору, — Сугуру чувствует, как слова застревают в горле. — Пожалуйста.       — Что? — Сатору наклоняется, и его голос становится бархатным. — Ты просишь меня?       — Да, — выдыхает Сугуру, и он больше не пытается скрыть свою просьбу. — Пожалуйста.       О.       О.              — Помнишь, как ты мучил меня в тот день, когда мы выбирали тебе костюм? — говорит Сатору, потираясь членом о его поясницу, и в его голосе слышится самодовольная улыбка. — Ты издевался, дразнился, говорил, что никогда не дрожишь и не просишь. Ты думал, я забуду?       Сугуру замирает, потом тихо смеётся всем телом, хотя дыхание всё ещё сбитое.       — Ты испортил весь момент своим раздутым самомнением, — говорит он, и в голосе всё также слышится смех. — Теперь я вместо возбуждения чувствую только твою необъятную гордыню.       — Правда? — Сатору обхватывает его руками под животом и тянет вверх, вынуждая Сугуру упереться коленями в матрас и оттопырить задницу, а другой рукой накрывает его член ладонью. — Кажется, я чувствую, что ты не вполне искренен со мной. Ты теперь, такой возбуждённый, лежишь здесь, где тебе самое место.             Он сжимает пальцы, и Сугуру издаёт сбитый стон, теряя возможность ответить. Сатору убирает руку, но продолжает целовать его — теперь по спине, по пояснице, спускаясь всё ниже. Он прижимается лицом к коже Сугуру, сначала касаясь губами мошонки, мягко, почти невесомо, и от этого движения по телу Сугуру пробегает дрожь. Сатору не торопится, он целует каждую клеточку, постепенно смещаясь выше, к анусу, и его язык касается чувствительной кожи, сначала легко, пробуя, а потом более настойчиво, проникая внутрь, и Сугуру выгибается, чувствуя, как по позвоночнику разливается горячая волна. Сатору работает языком медленно, методично, его руки сжимают бёдра Сугуру, не давая ему уйти или податься навстречу, и он чувствует, как тело Сугуру начинает трясти, как он дышит через раз, а из горла вырываются сбитые стоны. Он продолжает, меняя ритм, то углубляя проникновения, то отстраняясь, чтобы провести языком по складкам, и Сугуру сжимает простыни в кулаках, чувствуя, как внутри от возбуждения нарастает напряжение, с которым не хочется расставаться.       — Сатору, — выдыхает он, и голос его звучит как мольба, хотя он не собирался просить.       — Я знаю, — Сатору проводит пальцем по его члену, и Сугуру дёргается, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я всё знаю.       Он продолжает двигаться, постепенно один за другим добавляя пальцы, и они с языком работают в унисон, заставляя Сугуру едва ли не выть в — спасибо всем богам от него — заглушающую, но не до конца — снова спасибо, но уже от Сатору — звуки подушку и пытаться подмахивать задницей, добиваясь разрядки. Но Годжо отстраняется в самый последний момент, перехватывая его член у основания и сжимая, так что оргазм отступает, оставляя после себя пульсирующее напряжение.       — Нет, — выдыхает Сугуру, и в его голосе слышится разочарование.       — Да, — Сатору наклоняется и целует его в поясницу. — Не так быстро, Сугуру.       Сатору улыбается, его пальцы по-прежнему обхватывают член Сугуру, но он не двигается, просто держит его, чувствуя, как тот пульсирует в его руке. Он ждёт, пока Сугуру успокоит дыхание, пока его тело перестанет колотить, и только потом начинает двигаться мучительно медленно, так, что Сугуру чувствует каждое движение, каждое прикосновение, будто в замедленной съёмке.       Сатору кусает его кожу, с нажимом гладит его мышцы, шепчет всякие глупости, трахает его тело, послушно раскрывающееся навстречу, тремя пальцами, нащупывая нужную точку, добиваясь того, что Сугуру опять начинает дрожать сильнее, не в силах шептать ничего, кроме его имени и жалобного «пожалуйста». В голове у Гето блаженно пусто, единственное, чего он хочет — чтобы этот тугой узел внизу живота наконец рассосался, и он почти кричит, подаваясь назад:       — С-сатору, пожалуйста!       Сатору распахивает глаза, чересчур быстро вынимая пальцы, сжимая их до красных отметин на ягодицах, слегка толкается между его бедёр и тихо ойкает, тут же отстраняясь и чертыхаясь. Руки тоже исчезают, и Сугуру непонимающе оборачивается через плечо, будто ему не мешает видеть галстук, всё еще завязанный на глазах.       — Сатору?..       — Подожди, — сбито, сквозь сцепленные зубы отвечает он, сжимая теперь уже свой член у основания, зажмуренный до звёзд перед глазами.       Сугуру ухмыляется, будто ситуация под его полным контролем и игриво виляет бёдрами. Сатору со стоном-ругательством налетает на них лицом, присасываясь ещё более остервенело, чем раньше, помогая себе одной рукой, опасаясь разжать пальцы второй.       Через пару минут, совладав с собственным возбуждением, он снова прислоняется головкой ко входу и толкается так медленно, как может, то ли давая привыкнуть, то ли желая продлить сладкую пытку и услышать просьб на год вперёд. Он двигается в Сугуру с оттягом, хотя у самого звёзды в глазах пляшут, а мир плывёт по кругу, но он сдерживается, потому что хочет, чтобы тот чувствовал каждое мгновение.       И Сугуру чувствует. У него в ушах звенит сильнее, чем в яйцах, а распирающее ощущение становится только острее от долгого ожидания. Он чувствует себя коронным блюдом шеф-повара какого-нибудь мишленовского ресторана, которое тот томит, чтобы добиться идеально сбалансированного вкуса. Его вновь бьёт крупной дрожью, но Сатору наконец больше не издевается — потому что его тоже.       Сугуру чувствует каждое движение, каждое проникновение, и мир вокруг расплывается, остаются только дыхание, запах масла и воска, и Сатору, который держит его так крепко, будто боится, что он растворится. Он подаётся навстречу, и их ритм становится синхронным, и через некоторое время они оба кончают — почти одновременно, Сугуру кончает первым с громким, сбитым стоном, выгибаясь дугой, а Сатору хватает ещё на пару движений, пока последние спазмы не проходят, — падая на смятые простыни, чувствуя, как внутри всё отпускает.       Сугуру обмякает на простынях, тяжело дыша, кажется, отключаясь ненадолго, потому что вновь осознавать себя он начинает, когда Сатору уже заканчивает протирать его невесть откуда взявшимся влажным полотенцем.       Он лежит неподвижно, чувствуя как Сатору целует его между лопаток, напоследок оставляя дорожку из поцелуев вдоль позвоночника.       — Ты так красив, когда кончаешь, — говорит Сатору, и его голос звучит удовлетворённо.       — О, заткнись, — беззлобно бормочет Сугуру.       Сатору развязывает узел на галстуке, наконец снимая его, и Сугуру чуть морщится, хоть в комнате и темно из-за задёрнутых штор и выключенного света. Он слепо шарит за спиной рукой, нащупывая ладонь Сатору, и тянет на себя, заставляя свалиться сверху, и притворно охает, утыкаясь в подушку.       — Откормил же на свою голову…       Сатору смеётся, пихая его по голени пяткой, и скатывается рядом, привычно обвивая всеми конечностями, зарываясь лицом во влажные растрёпанные волосы.       — Ты был прав, — говорит Сугуру тихо. — Я определённо должен был сделать перерыв.       — Я всегда прав, — бормочет Сатору, уже почти засыпая. — Но я рад, что ты признал это.       Сугуру тихо смеётся, чувствуя, как его глаза закрываются, и он позволяет себе провалиться в сон, зная, что завтра у него будет новый день, а сейчас — только тепло Сатору, его дыхание у виска, и обещание, что всё будет хорошо.