Глава 189
25 июня 2026 г., 14:53
Этим человеком был не кто иной, как Юй Кай.
Происходивший из знаменитого рода Инчуаня, клан Юй ещё с конца эпохи Хань славился как семья учёных-конфуцианцев. Отец, дядя и старший брат Юй Кая тоже были известными мужами своего времени.
Однако неизвестно, где именно произошёл сбой в наследии рода, но в семье появился такой человек, как Юй Кай — беззаботный безумец, одержимый «тремя сокровенными учениями». И сейчас его вопрос был особенно невежливым, резким и опрометчивым, так что многие невольно посмотрели на него.
Ответить было действительно непросто. Особенно перед лицом всех этих людей. Однако Лян Фэн даже не задумался.
Он прямо сказал:
— Это всего лишь слухи.
Эти слова мгновенно заставили всех присутствующих удивиться.
Юй Кай перевернулся и резко поднялся:
— Если вы не сын Будды, почему же об этом рассказывают так чудесно и таинственно? А что насчёт того, что сам Будда явился во сне? Неужели и это тоже лишь обман людей?
— Будда действительно явился во сне, — лицо Лян Фэна не изменилось. — Но разве явление во сне означает, что человек непременно становится сыном Будды? Это был всего лишь великий сон. А имя, которое мне дали после этого, — лишь пустая слава.
Этими словами он одновременно признал, что Будда действительно являлся во сне, но прямо сказал: титул, которым его наделили, был всего лишь выдумкой и не являлся его собственным стремлением.
Звучало это необычайно спокойно и свободно, но Юй Кай лишь усмехнулся:
— Не спорите и не оправдываетесь — зато всё выгоду себе оставляете. Какой хитрый ход!
— То, хвалят меня люди или восхваляют, ругают или поносят — какое это имеет отношение ко мне? — спросил Лян Фэн в ответ. — Неужели, господин Юй, всю свою жизнь вы прожили лишь ради чужих разговоров?
Эти слова мгновенно лишили Юй Кая ответа. Его внешность была далека от привлекательной, он был чрезмерно привязан к деньгам — даже сам Ван Янь время от времени отпускал в его адрес колкие замечания. Но изменился ли он хоть немного? Всё так же пил вино, копил богатства и не занимался делом. Для таких людей, как они — людей безудержных и свободолюбивых, — мнение окружающих, вероятно, было не важнее лёгкого ветра, промелькнувшего мимо уха. Если клевета их не волнует, разве ради похвалы они должны менять своё лицо?
— Отлично сказано: «какое это имеет отношение ко мне»!
Рядом Се Кунь хлопнул ладонью и громко рассмеялся. Внешность у него была вполне приятная, однако у него не хватало двух передних зубов, поэтому улыбка делала его несколько комичным. Эти зубы он потерял когда-то, когда слишком настойчиво ухаживал за соседской девушкой, и в него бросили ткацкий челнок. Но Се Кунь ничуть не стыдился этого. Он даже заявлял, что отсутствие зубов не мешает ему громко распевать песни и издавать долгие крики. И действительно, сейчас он смеялся во весь голос и совершенно не переживал из-за своей беззубой улыбки.
Но отсмеявшись, Се Кунь слегка поднял бровь:
— Однако, господин Лян, вы всё же слишком хорошо относитесь к буддийскому учению и держитесь в стороне от сокровенного пути?
Все присутствующие были знаменитыми мужами, а в эпоху Цзинь практически каждый такой человек любил Лао-цзы и Чжуан-цзы. Будучи гостями Ван Яня, разве они могли искренне приветствовать человека, почитающего буддизм?
Это уже было клеймо, поставленное на нём. Как его можно было стереть?
Лян Фэн слегка кивнул:
— Именно так.
— Отрезать волосы, забыть предков, резать плоть и сжигать тело… Такое варварское учение тоже может заставить людей верить в него? Мне трудно это понять, — в глазах Се Куня появился насмешливый блеск.
Сам он тоже отвернулся от конфуцианской основы своего рода и обратился к учению Лао-цзы и Чжуан-цзы. Так как же он мог серьёзно воспринимать такого человека, как Лян Фэн, почитающего буддизм?
Однако Лян Фэн лишь покачал головой:
— Господин Се любит сокровенное учение. Почему же вы тогда не отказываетесь от мирских привязанностей и не становитесь учеником Дао?
Здесь под «Дао» он говорил не о Великом Пути, а о даосах. В те времена на юге широко распространялось учение «Пяти мер риса», и даосов было немало. Но Се Кунь был чиновником при Сыма Юэ и постоянно вращался среди людей Ван Яня — очевидно, он вовсе не собирался уходить от мира.
Если сам он не вступил на путь Дао, как же он мог обвинять Лян Фэна, любящего буддийское учение, в том, что тот ведёт себя как монах?
Не ожидая такого ответа, Се Кунь даже не остановился и тут же спросил:
— Значит, господин Лян не одобряет поведения монахов? Но разве монахи не следуют наставлениям самого Будды?
— У Чжунни было ещё семьдесят два ученика. Разве эти семьдесят два человека были совершенно одинаковыми? Учение передаётся из уст в уста, а путей следования ему — тысячи. Зачем же цепляться за внешнюю форму?
Лян Фэн не стал говорить, что поступки монахов противоречат истинному смыслу буддизма. Вместо этого он отделил себя от них.
Верить — одно дело. А вот как именно верить и каким способом воплощать это в жизни — на это не существовало единственного правильного ответа.
Первый вопрос не смог его поколебать. Второй тоже оказался пустым.
Се Кунь тихо усмехнулся:
— В конце концов, это всего лишь заблуждение, ложный путь. Оно связывает тело и разум — разве можно тогда странствовать свободно вместе с природой?
Именно здесь проходила величайшая граница между буддизмом и даосизмом.
Знатоки сокровенных учений, увлечённые философией, говорили о «следовании естеству» — об отказе от всех условностей и ритуалов, о приближении к природе и поиске истинного «я».
А буддизм, напротив, говорил о заповедях и ограничениях, превозносил самообладание и считал очищение сердца единственным путём к просветлению.
Две системы мышления были совершенно противоположны.
Если бы перед ним были обычные люди, не столь погружённые в мир «знаменитых мужей», Лян Фэн ещё мог бы поговорить о красном лотосе, белом корне и зелёных листьях, о единстве трёх учений.
Но перед этими людьми? Было ли бы полезно говорить о соединении трёх путей?
Разумеется, нет.
Они верили только в сокровенный путь Лао-цзы и Чжуан-цзы. Даже конфуцианскую основу собственного происхождения они давно оставили позади. Как же они могли принять «варварское учение»?
Поэтому Лян Фэн не стал доказывать сходство. Он заговорил о различиях:
— Вы, господин, почитаете сокровенное. Расстилаете небо как шатёр, землю как ложе, пьёте вино и поёте песни — разве это действительно близость к природе? Но когда вино заканчивается, когда песня смолкает, остаётся лишь пустынная равнина. Где тогда находится ваше сердце? Я же почитаю учение Будды. Моё тело находится среди шумного города, но сердце — на лотосовом престоле. Стоит лишь повернуть чётки Закона — и все тревоги исчезают. Величие мира бескрайне, и я не могу прикоснуться к нему. Но моё сердце следует за мной. И никакая пыль не способна его коснуться.
Его голос не был громким, а речь — не быстрой. Каждое слово падало одно за другим, словно жемчужины, рассыпавшиеся по нефритовой чаше.
Когда Се Кунь услышал фразу: «Где тогда находится ваше сердце?», ему вдруг стало трудно дышать.
Да… После того как вино выветривается, после того как проходит опьянение — что же остаётся перед ним? Настоящая свобода и истинное спокойствие? На самом деле — нет.
Когда-то его без причины наказал палками Чаншаский князь. Теперь же он служил в ставке Дунхайского князя и повсюду сталкивался с неприязнью и давлением.
Род Се никогда не принадлежал к высшей знати. И ради чего же он терпел унижения, скрывая обиду? В конечном счёте — ради будущего своего рода. Что могли значить эти разговоры о трёх сокровенных учениях? Что могли значить рассуждения о Дао? Даже они не могли сравниться с жаждой выгоды и положения.
Се Кунь мог услышать эти слова и задуматься, но Ху Му Фучжи вовсе не собирался принимать их близко к сердцу.
Он указал на Лян Фэна и, громко рассмеявшись, сказал:
— Вы говорите о свободе, а я вижу лишь тяжёлый труд! Слышал, что правитель Шандана лично занимается всеми делами, собственными руками управляет округом и не касается мирской грязи? Вульгарно! Вы поистине человек суеты!
Ху Му Фучжи действительно не обладал какими-либо выдающимися талантами и не имел стремления оставить после себя великие дела. Он лишь любил вино и каждый день напивался до беспамятства, совершенно не обращая внимания на государственные дела. Именно это такие знаменитые мужи называли своим «очищением».
Разве могли грязные мирские заботы касаться их тел и душ? Разве могли они позволить им мешать наслаждаться жизнью?
Вот только ответить на это было непросто. Потому что все присутствующие обладали именно таким нравом, а больше всех — сам Ван Янь.
Занимая высочайший пост, он каждый день лишь рассуждал о сокровенных учениях и вёл изящные беседы, но ни разу не приложил настоящих усилий ради государства. Как мог человек, любящий пустые разговоры и умеющий лишь красиво рассуждать, благосклонно относиться к тем, кто действительно трудится и занимается управлением?
Конечно же, такого человека следовало всеми силами высмеивать и подавлять. Таково было нынешнее положение при дворе.
Более десяти лет смуты… Те, кто действительно хотел спасти государство, либо погибли, либо скрылись в горах. Если бы в столице не осталось достойных людей, если бы пустые люди не получили власть, разве великая империя превратилась бы в такое жалкое состояние?
За спиной Лян Фэна Цуй Цзи невольно напрягся. Он хорошо знал своего господина. Ещё лучше он понимал его практичный и деятельный характер. Такое стремление управлять лично невозможно было скрыть никакими словами. И эти любители пустых бесед наверняка сочтут его человеком низкого вкуса.
Прежние споры ещё можно было вести. Но как отвечать на это?
Лян Фэн тоже замолчал. На его прекрасном, безупречном лице словно прошла тонкая дымка — появилась лёгкая печаль и задумчивость. Спустя мгновение он тихо вздохнул:
— Я уже однажды вернулся из смерти к жизни. Это само по себе было удачей. Теперь я боюсь смерти и боюсь видеть, как другие погибают. Поэтому мне остаётся лишь изо всех сил делать то, что могу.
Эти слова не были свободными и раскованными ни в малейшей степени. В них был не мудрец, отрешённый от мира, а одинокий дух, цепляющийся за жизнь среди хаоса эпохи. Но говорил он искренне. Без малейшей фальши. И без тени стыда на лице. Просто произносил слова тихо и спокойно.
Словно один звук «дзинь» — и струны души внезапно были задеты. Перед таким ответом даже пьяный до беспамятства Ху Му Фучжи не смог продолжить свои насмешки.
Все они… Эти люди, живущие в опьянении и забытьи, от чего на самом деле убегали? Чего они боялись? Чем пытались заглушить себя?
Всё сводилось лишь к одному слову — смерть. Их «наслаждение жизнью вовремя» скрывало за собой глубочайший страх перед смертью. Страх перед тем, что уже нельзя вернуть.
Они все прекрасно знали историю, читали каноны, понимали Лао-цзы и Чжуан-цзы. В каждом из них был острый ум и глубокая мудрость. Как же они могли не понимать истинный смысл за этими внешними проявлениями?
В беседке музыка остановилась. Голоса стихли. На мгновение стало настолько тихо, что можно было услышать падение иглы.
Но уже в следующий миг Ху Му Фучжи рассмеялся. Он громко хлопнул по столу:
— За такие слова следует выпить большую чашу!
Сказав это, он поднял винный сосуд и начал пить большими глотками, словно бык у источника. Вино стекало по его лицу, смешиваясь так, будто это были слёзы. Остальные тоже рассмеялись вместе с ним, подняли чаши и принялись пить. Снова зазвучала музыка, снова поднялись песни. Короткое чувство тревоги и печали развеялось. А вместе с ним все забыли о страшной «истине».
Ван Янь тоже поднял чашу перед собой. Глядя на молодого человека, в одиночестве сидящего среди гостей, он тихо вздохнул про себя.
«Этот человек — не из их круга».
Он никогда не станет вместе с ними пить до безумия, принимать порошок и рассуждать о сокровенном. Он даже не сможет искренне поддержать их представление о «знаменитом муже». Он больше похож не на них, а на Лэ Гуана, на Пэй Вэя, на тех людей с благородной осанкой, которые всем сердцем служили государству и умирали при дворе.
В их сердцах тоже было учение Лао-цзы и Чжуан-цзы, но долг учёного никогда не исчезал. Такой человек не мог стать его союзником.
Ван Яню уже исполнилось пятьдесят. Он достиг возраста, когда человек познаёт предназначение. Всю жизнь он провёл при дворе, шаг за шагом пробивая себе дорогу к власти. Никто лучше него самого не знал, что ему нужно и кто может быть ему полезен.
Люди рядом с ним — от Ван Чэна до Ван Дуня, от Се Куня до Ху Му Фучжи — все были инструментами для укрепления его положения, фигурами на доске, с помощью которых он удерживал влияние над Сыма Юэ. И именно благодаря умению угождать вкусам знати и направлять мнение учёных кругов он смог занять должность сыкона.
Но этот молодой человек перед ним никогда не станет частью его лагеря. И даже никогда не сможет завоевать расположение Сыма Юэ.
Такому человеку не место при дворе. Но что насчёт за пределами двора? Далеко от Лояна, на передовой против сюнну?
Там такой человек был куда надёжнее тех, кто умел лишь говорить красивые слова.
Ван Янь не был глупцом. Напротив, с детства он отличался умом и выдающимися способностями. Просто он любил власть. Любил славу. Любил выгоду, которую мог получить.
Но чтобы сохранить всё это, ему требовалось стабильное государство. Если император внезапно умрёт, если страна рухнет — что тогда останется у него, сыкона?
Этого человека нельзя было использовать. Но оставить его в Бинчжоу — возможно, было бы неплохим решением. Всего за мгновение его длинные глаза феникса расслабились, и он с улыбкой сказал Лян Фэну:
— Сегодня, встретившись с вами, я понял: Цзыси действительно человек с прямым сердцем. Ну же, сегодня не будем говорить о мирских делах. Пить вино и наслаждаться жизнью — вот что действительно важно!
Такая оценка была далеко не низкой, но в сердце Лян Фэна она не вызвала ни малейшей волны. Он видел: Ван Янь его не любит. В его взгляде не было ни особого внимания, ни восхищения. Лишь спокойное и отстранённое созерцание — словно он смотрел на красивую вещь.
На самом деле, ещё встретившись с этой компанией, Лян Фэн понял: ему с ними не по пути. У них не было никакого духовного родства. И никакого разумного согласия. А это невозможно было сыграть.
Даже если бы он пытался подстроиться, это не обязательно тронуло бы их. Это было как пытаться взобраться на дерево в поисках рыбы или спрашивать дорогу у слепого. Поэтому с самого начала он не пытался притворяться.
Он открыто показал, чем отличается от них. Лучше показать свои острые края, чем прятать их.
Человек может быть скучным, но он не должен быть бесполезным. По крайней мере, в Шандане и Бинчжоу он всё ещё был человеком, которого можно было использовать, а этого Лян Фэну было достаточно.
В таком дворе он не хотел бы задерживаться ни на один лишний день. С лёгкой улыбкой он сидел среди этой компании безумных пьяниц, слушая их громкие речи, высокие песни и музыку.
Иногда отвечал несколькими словами — спокойно, без крайностей, без раздражения и без поспешности. Словно наблюдал за огнём на другом берегу реки.
От усталости на коже выступил холодный пот. Смешавшись с палящим летним зноем, он постепенно пропитал одежду, в которую был укутан.
