Глава 193
25 июня 2026 г., 17:36
Покинув беседочную площадку, где больше не было привычных ледяных глыб и прохладных вееров, даже под сенью зелени температура казалась на несколько градусов выше. Однако Лян Фэну чудилось лишь одно — его руки и ноги леденеют, а тело начинает мелко дрожать.
Та самая жажда, таящаяся глубоко внутри и способная свести человека с ума, вновь поднялась наружу. Одного движения — того, как кто-то проглотил пилюлю, — оказалось достаточно, чтобы пробудить неотвязную тягу, заставившую его склониться перед тем, от чего он уже почти избавился. Это не поддавалось волевому контролю.
Но Лян Фэн не покорился.
Под широкими рукавами его руки были стиснуты так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя глубокие следы. Он словно боролся сам с собой.
Смех спутников, шелест ветра в густом лесу, все прочие звуки — всё это отодвинулось куда-то далеко.
Лян Фэн шел словно в оцепенении. Не быстрее и не медленнее других. Каждый шаг был подобен хождению по острию ножа. Холодный пот стекал по спине, губы побледнели, но он не остановился. Упрямо, стиснув зубы, он продолжал следовать за процессией.
Три с лишним ли от беседки до озера он преодолел меньше чем за четверть часа.
Сыма Юэ шел стремительно, почти бегом, и вскоре весь покрылся потом. Томительная возбуждающая сухость, вызванная лекарством, постепенно рассеялась, уступив место опьяняющему наслаждению и лёгкости.
С помощью служанок он поднялся на стоявший у берега прогулочный корабль.
Судно тоже было специально построено. Для этого небольшого искусственного озера оно выглядело несколько чрезмерным по размерам. Но лёгкая рябь воды не могла поколебать его, а влажный горный воздух приносил приятную прохладу.
Пропитанная потом одежда постепенно остыла, что как раз соответствовало состоянию после принятия снадобий — холодная одежда, холодное ложе.
Не переодеваясь, Сыма Юэ распахнул одежду, развалился в вольной позе и, не заботясь о приличиях, уселся. Затем он велел старому даосу и остальным гостям подняться на борт.
Снова заиграла музыка. Блюда одно за другим начали появляться на столах.
После приема снадобий требовалось много есть, причём пища должна была быть холодной. Сыма Юэ не интересовался вкусами остальных и приказал подать только изысканные холодные яства — в достаточном количестве, чтобы насытиться вдоволь.
Проглотив несколько блюд почти не жуя, Сыма Юэ наконец облегчённо выдохнул. Сегодняшняя пилюля действительно оказалась чудодейственной. Правда, награждать даоса прямо сейчас было бы слишком вульгарно. Лучше построить храм и достойно содержать этого бессмертного наставника.
Его взгляд случайно скользнул в сторону и остановился на одинокой фигуре, сидящей неподалёку. Неизвестно, было ли это из-за его собственного невнимания, но слуги отвели Лян Цзыси самое дальнее место. И блюда перед ним тоже были далеко не лучшими. Тот лишь молча сидел за столом и почти не касался еды. Лицо его было пугающе бледным.
Сыма Юэ поставил чашу и спросил:
— Почему же Лян тайшоу ест так мало? Разве блюда не пришлись вам по вкусу?
Лян Фэн словно только тогда очнулся. Медленно отложив палочки, он сложил руки в почтительном жесте:
— Тело у меня слабое. Много есть не могу.
На этот раз он, кажется, не лгал. Глядя на то, как тот слегка дрожит, как губы его побелели, а взгляд помутнел, Сыма Юэ лишь теперь понял. Неужели та прогулка так его изнурила?
Этот человек действительно был слаб до крайности. Вспомнив слова даоса о повреждённых внутренних органах, Сыма Юэ улыбнулся ещё шире:
— Лян Цзюнь, раз тело так слабо, вам следует лучше беречь себя. Кстати, слышал я, что среди ваших людей немало цзе-ху. Это правда?
— Правда.
Лян Фэн тихо втянул воздух, лишь после этого сумев сделать голос ровным.
— Эти варвары упрямы и своевольны. Если позволить им действовать как хотят, они рано или поздно станут бедствием. Лучше использовать их.
Глаза Сыма Юэ слегка блеснули.
— Неужели это способ, переданный вам вашим предком, господином Ляном?
Предок Лян Фэна — Лян Си, знаменитый сановник эпохи Цао Вэй. Его величайшим достижением было управление Бинчжоу: он сумел подчинить двору хунну и сяньби, живших в этих землях.
Именно поэтому два поколения императоров Вэй высоко ценили его, называя одним из величайших управителей Поднебесной.
Если этот Лян Цзыси действительно унаследовал способности своего предка… разве это не именно то, что нужно для нынешнего хаоса в Бинчжоу?
Лян Фэн опустил взгляд:
— Именно так. Этому меня учил мой род.
Сыма Юэ рассмеялся:
— Как и ожидалось от потомка достойного чиновника…
Сказав это, он окинул Лян Фэна взглядом.
Такой человек — больной, едва держащийся на ногах, но обладающий настоящими способностями… возможно, его действительно можно использовать. Пусть несколько лет трудится и изматывает себя. Может быть, ему даже не придётся вмешиваться самому — тот раньше времени умрёт от истощения.
А затем можно будет просто забрать уже приведённый в порядок Бинчжоу. Разве это не лучший исход?
Но затем тон Сыма Юэ резко изменился:
— Однако за последние два года налоги с Шандана слишком малы. Кроме того, я слышал, что государство Лэпин подверглось нападениям войск. Так ли это?
В голове Лян Фэна уже стоял гул. Сознание расплывалось, но он всё ещё крепко держался за остатки ясности.
— Слишком много беженцев. Кроме того, нам приходится обеспечивать снабжение армии. В Шандане почти не осталось излишков зерна. Нижний чиновник неоднократно докладывал двору и лишь просил уменьшить налоговое бремя. Что же до Лэпина… там лишь проводилась операция против разбойников. Уездный начальник Вэнь Тайчжэнь был назначен именно для этого...
Он замолчал. А затем медленно опустился на колени.
— Бинчжоу — опасная земля. Нижний чиновник отдаёт все силы лишь ради того, чтобы сохранить проход Хугуань и защитить столицу. Моя преданность искренна — прошу тайвэя рассудить.
Этот поклон был настоящим церемониальным поклоном перед высшим сановником. Лян Фэн коснулся лбом земли и не вставал.
Глядя на дрожащую худую спину, Сыма Юэ почувствовал волну удовлетворения.
Он ценил знаменитостей, даже тех, кто открыто насмехался над ним и вёл себя безумно. Но эти безродные талантливцы всё равно могли оставаться лишь его подчинёнными и советниками.
Занимать же настоящие должности, особенно такие высокие посты, как управление областью, должны были только дети знатных родов. А те, чьё происхождение было недостаточно высоким, обязаны были быть покорными и преданными.
Что до характера и способностей — это лишь красивые украшения. Поэтому тысяча слов ничего не стоила перед человеком, стоящим на коленях.
Поглаживая бороду, Сыма Юэ лениво произнёс:
— Лян Цзыси, зачем же так? Заслуги Шандана я вижу прекрасно. Вопросы с налогами можно решить, не беспокойтесь. Однако Бинчжоу сейчас неспокоен. Следует направить туда людей из столицы для защиты.
Что это значит?
Лишённый прежней проницательности, Лян Фэн медленно поднялся. Мысли его были словно покрыты туманом, и он не понимал, как ответить.
Увидев растерянность на лице собеседника, Сыма Юэ лишь покачал головой:
— Лян Цзыси, почему вы так сильно вспотели? Нужно ли позвать лекаря?
Только тогда Лян Фэн заметил: его лицо и одежда были полностью мокры от пота. Он поднял рукав и вытер лоб.
— Жара… нижний чиновник плохо переносит зной…
— Раз так, лучше отдохните раньше. Люди, проводите Лян тайшоу из сада.
Сыма Юэ уже не хотел терпеть его присутствие. В конце концов, человек выглядел так, будто вот-вот упадёт замертво.
Перед лицом этого «заботливого» распоряжения удалиться Лян Фэн опустил глаза и снова поблагодарил хозяина.
Только после этого он медленно поднялся и, следуя за слугой, направился обратно.
Глядя на слегка покачивающуюся фигуру, Сыма Юэ усмехнулся. Похоже, замысел Ван Ифу действительно был неплох. Что ж, с Бинчжоу можно поступить именно так, как было задумано.
Однако уже через мгновение он отбросил эту мысль и, улыбнувшись, повернулся к окружающим:
— Сегодня, раз уж нам выпала честь принимать бессмертного наставника, следует поговорить об учении и истине. Эй, слуги, принесите чаши!
Он собирался устроить игру с чашами по извилистому ручью. Гости тут же оживились, потирая руки в предвкушении. Каждый хотел показать себя и заслужить расположение хозяина.
Старый даос рядом тоже довольно погладил бороду. Теперь, когда этот раздражающий «буддийский ученик» ушёл, ничто не мешало ему занять почётное место рядом с Дунхай-ваном.
Подобно тем бессмертным советникам, что некогда окружали Чэнду-вана, он тоже мог наслаждаться богатством и славой.
Все до единого уже забыли о той уходящей фигуре и снова погрузились в веселье.
__________
Лян Фэн даже не знал, как именно он вышел из Сяньминъюаня. Когда он, спотыкаясь, добрался до быка и повозки, Цинмэй вскрикнула:
— Господин! Почему ваше лицо такое бледное?
Лян Фэн не ответил ни слова.
Он поднялся в повозку, и Цинмэй не осмелилась медлить. Немедленно приказав возвращаться в город, она лишь думала об одном: нужно скорее найти лекаря Цзяна и показать ему господина!
Однако повозка успела проехать лишь несколько ли, как вдруг Лян Фэн тихо, но резко произнёс:
— Остановиться.
Возница вздрогнул, но, будучи человеком из военного отряда, мгновенно среагировал. Он тут же отвёл повозку к краю дороги и остановил её.
Не дожидаясь, пока она полностью замрёт, Лян Фэн выскочил наружу. Он сделал несколько нетвёрдых шагов и вдруг согнулся:
— Блюю…
Холодные изысканные блюда, которые он только что ел, превратились в кислую вязкую жидкость и вырвались наружу.
Это была болезнь от дороги? Нет.
Лян Фэн чувствовал лишь одно — ему было до крайности отвратительно. Из-за того приёма. Из-за того, чтобы он сам опустился на колени и коснулся лбом земли. Почему он дошёл до такого? Почему он должен был склоняться перед этими до безумия глупыми потомками Сыма?
И ещё эта проклятая тяга, эта невыносимая зависимость… Вся боль и отвращение словно слились воедино, заставляя его желать вывернуть наружу даже собственные внутренности.
Цинмэй была напугана до слёз. Она всхлипывала, осторожно похлопывая Лян Фэна по спине, пытаясь хоть немного облегчить его состояние.
Но что могло изменить такое слабое утешение?
Когда его желудок уже был пуст, Лян Фэн всё равно не повернулся к повозке. Он даже не взял воду, которую протянула Люйчжу, чтобы прополоскать рот. (Про Люйчжу не опечатка, а спутанность сознания Лян Фэна)
С горьким привкусом во рту он лишь пошатнулся и направился к лесу неподалёку.
Куда он шёл? Лян Фэн и сам не знал.
Туман в голове окончательно поглотил сознание. Он даже не понимал, где находится. Это был не Пекин. Не место, которое он знал.
Где стояла его машина? Праздничный ужин после награды уже, наверное, начался. Интересно, отец снова пришлёт кого-нибудь отчитать его?
Он споткнулся о корень дерева и ухватился за ствол. Длинный широкий рукав свесился перед глазами. Лян Фэн растерянно поднял руку и потянул за ткань.
Почему он вообще одет в это?
Но прежде чем он успел понять, откуда взялась эта одежда, издалека донёсся тихий звук струн.
Словно привлечённый им, Лян Фэн пошёл глубже в лес.
Пройдя через рощу широколиственных деревьев, он увидел небольшую каменную площадку. На гладком камне сидел старик.
Белые волосы и борода, лицо покрыто морщинами. Невозможно было определить его возраст — лишь ощущалась глубокая старость.
Его одежда была из грубой ткани, передняя часть распахнута, открывая сухую грудь и живот. Рядом лежал опрокинутый кувшин из-под вина — неизвестно, был ли он уже пуст, а на груди старик держал музыкальный инструмент. С длинной шейкой и округлым корпусом — струнный инструмент.
Лян Фэн тупо смотрел на него. Это была не привычная ему одежда. Не обычный старик из деревни. Наоборот…
Он словно вышел прямо из исторической драмы, неся с собой нечто неподдельное — следы веков и настоящесть.
— Господин! Это чужой двор… — раздался позади встревоженный голос.
Лян Фэн обернулся. Перед ним стояла девочка лет десяти, тоже в старинной одежде с заколкой в волосах.
Кто он? И кто они?
Вся эта оцепенелая путаница вдруг обрела направление.
Лян Фэн задрожал. Верно. Он больше не был тем Лян Фэном. Не был тем полицейским, который проходил через жизнь и смерть. Он был Лян Фэном — Лян Фэном из рода Лян, тайшоу Шандана, хозяином поместья.
Он пришёл в этот мир. И прошло уже три года… Почему он всё ещё здесь?
В груди словно образовалась пустота. Лян Фэн почувствовал, что дыхание становится всё тяжелее.
Почему? Почему он всё ещё остаётся здесь?!
Когда тьма внутри него уже почти поднялась волной, старик на камне вдруг заговорил:
— Хочешь сыграть?
Он протянул ему инструмент.
Лян Фэн долго смотрел на него, затем подошёл и взял. Это было не совсем похоже на привычную ему пипу. Более округлое. Не для вертикальной игры — его держали горизонтально, как гитару. Только струн было не шесть, а четыре, с перемычками на грифе. Как будто разновидность пипы.
Обняв холодный инструмент, Лян Фэн долго стоял неподвижно. А затем начал играть. Без медиатора. Без привычки к четырём струнам. Звуки получались беспорядочными.
Он играл не старинную мелодию. Он играл песню, которая когда-то была популярной. Когда-то они переделали её под гитару. Сидели вместе, кричали во весь голос, пили вино и пели. Эта песня была дерзкой и свободной, безудержной и дикой. В ней была широта странствий, гордость и беззаботность. Он знал её наизусть.
Каждое исполнение раньше встречали громкими аплодисментами. Но теперь… Мелодия не складывалась. Это был не тот инструмент. Не та эпоха. И это было не то место, где он мог петь во весь голос, а кто-то отвечал бы ему.
Раздался тихий щелчок. Струна оборвала звук.
Лян Фэн застыл, словно лишённый души.
Да. Он не мог вернуться.
Его руки дрожали. Он протянул инструмент обратно старику и, шатаясь, повернулся, чтобы уйти, но именно тогда снова зазвучали струны.
Это была уже не просто музыка. Четыре струны вздрогнули с гулким звуком — словно одинокий крик над пропастью. Затем мелодия изменилась.
Бурные волны ударили о берег. Журавль взлетел над пустынным полем. Звучание стало свободным, отрешённым, почти бессмертным.
Это был словно громкий смех и песня. Словно меч, поднятый над миром.
Лян Фэн резко обернулся.
Эта мелодия была такой знакомой — именно той, которую он только что пытался сыграть. И в то же время она была совершенно чужой.
Гораздо более величественной, чем оригинал, который он когда-либо слышал. Более свободной и раскованной. Словно высокий муж в широких одеждах шёл по облакам, ступая по ветру, пьяно распевая песню.
Казалось бы, всего лишь один инструмент — но из него рождалась настолько сложная и многогранная музыка, что невозможно было не изумиться. А каждая нота, каждый звук струны словно проходили сквозь кости и кровь, пронзая самое сердце.
Лян Фэн никогда не слышал такой мелодии. Никогда не видел такого музыканта.
Всё его тело, душа и внутренности словно были захвачены этой музыкой. И даже сквозь острую боль внутри него рождалось бесконечное облегчение.
Но мелодия была слишком стремительной. Не успев насладиться послевкусием, он услышал, как она внезапно оборвалась.
Ветер стих. Деревья замерли. Птицы перестали петь. Казалось, остаточное звучание всё ещё витало под сводами леса.
Старик опустил руки и тяжело вздохнул:
— Странная мелодия… в ней есть немного от древнего напева Гуанлин.
Голос старика не был похож на его игру. Он был сухим, хриплым, лишённым силы.
Но Лян Фэна словно ударило чем-то прямо в грудь. Глаза его защипало, и он едва удержал слёзы.
Верно. В том фильме эта мелодия была переработана и исполнена как «Гуанлин сань». А сейчас, в эту эпоху, отголосок игры Цзи Каня — Цзи Чжунсаня — ещё не был забыт.
Была ли эта музыка действительно похожа на «Гуанлин сань»? Возможно, нет.
Но запутавшиеся на тысячи лет времена вдруг, совершенно неожиданно, соединились в одной точке.
Сдерживая влагу в глазах, Лян Фэн глубоко поклонился, коснувшись руками земли.
— Благодарю старца за эту мелодию.
Он не спросил, как зовут этого человека. Тот, кто слышал «Гуанлин сань» и мог сыграть подобную музыку, определённо не был обычным человеком.
Но разве имя было важно? Разве положение было важно? Всё это значило гораздо меньше, чем эта случайная встреча с небесной музыкой.
Старик тоже ничего не сказал. Лишь махнул рукой и снова провёл пальцами по струнам. Звуки зазвенели, но больше не складывались в мелодию.
Лян Фэн глубоко вдохнул. Затем выпрямился, расправил помятые складки одежды и вместе с ними словно пригладил ту безумную растерянность, что охватила его.
Лёгкие облачные туфли мягко коснулись земли. Он повернулся и пошёл обратно тем же путём, которым пришёл.
