Семь корпоративных правил необязательных к соблюдению

      Из всех средств связи с теми, кто предначертан, Мэнди достался худший из всех возможных — боль. Те, кто распределяют эти способы о себе заявить, явно были не в себе, но в целом, жаловаться в небесную канцелярию было незачем. Родственная душа по ту сторону не злоупотребляла таким напоминанием, только в крайних случаях. Пару раз на задании ее одолело удушье, и еще пару раз боль, как от перелома, в районе руки. Стабильно гудели ребра, но в целом, такую подлянку можно потерпеть, запить анальгином, отвлечься на тренировки или прогулку.       Кто-то мог отдавать свои прикосновения нареченному, кому-то выпадало делиться запахами, засыпать в одно время, смеяться или плакать. До чего же недоразумение — именно Мэнди, которой не то, что не до отношений и знакомств, так и не до поиска этого человека, которому не посчастливилось делить с ней боль и ранения. И терять сноровку, в самый неподходящий момент получить удар ногой под дых, потому что что-то приключилось с человеком, которого ей категорически не хотелось искать, знать, видеть и слышать, совсем досадно. Как подневольная, при том невесть у кого.       Смиряться с неудачным стечением обстоятельств всегда тяжело, особенно когда мог бы на это повлиять, но не значит же, что положительно, ведь так? Не всякий человек окажется хорошим, даже если вас заочно связали, прибили друг к другу гвоздями по разные стороны креста, не значит, что нужно за него хвататься, бросать все и сломя голову жаждать встречи. Там же может оказаться отбитый отморозок, больной на голову маньяк, и никто не застрахован, при любой встрече придется отвечать головой, и при теплом воссоединении, и при вражеском поединке. Мэнди терла виски. Ее это мигрень или ниспосланная родственной душой — плевать. Лишь бы морока скорее кончилась, увиделись они случайно где-то в толпе, и такой мотив друг друга найти исчез. Всех рано или поздно сводит, а после — воля рук самих людей, разбежаться или попытаться что-то выстроить. В случае Мэнди, на углях от горячих обид и фундаменте из дрожащего в горле раздражения.       Невидива держалась молодцом, особенно когда была уверена, что Блонди Блейзер ни о чем не догадывается и можно продолжать получать по лицу без всяких выговоров и замечаний. Мэнди намеренно себя ранить не собиралась, и насолить ей не хотелось, да и вообще заводить эту тему. Имитировать, будто все взаимные ссадины и раны мигом прошли, тоже наивно и глупо, и переглядываться, по-хорошему, можно было бесконечно долго. Вот только система эта дурацкая наказывала безбожно за связи не с предначертанными, обостряя симптомы связи.       Кортни никогда не мельчила. Вечно тянулась найти отраду хоть в ком-то, растопить, чтобы было теплей, отчаянно и беспощадно, хоть кого-то. Словно давно на носу зарубила, что те, кто друг другу вечно чинит боль, любовниками оказаться не могут. Даже с чертовой предопределенностью не свезло, не то, что с силами, которые геройскими обзовешь только с издевкой и подколом. Над ней будто оттуда свыше насмехались, подбрасывали монетку и раз за разом она вставала ребром, угождая в самые неверные и бесчеловечные решения. От того и сама к себе перестала подходить, как к человеку, грызла губы, стирала ногти до крови, искала утешения в чужой постели, в чужом внимании, обращалась и стучала с жалобами последние инстанции, а все двери закрыты, и только самой дальше возиться не то с обрезанными, не то с переломанными крыльями, будто все это заслужила.       От просьбы остаться и поговорить после смены в кабинете она не дернула глазом. Почему должно быть не все равно? Вышвырнут, прогонят, отчитают, да будто Блейзер первая — чести много заранее морочить и без того полную жужжащих без устали мух голову, .в которой тишины не бывало никогда. Невидива как-то в баре, слушая чужие разговоры и допивая чужой виски, среди обшарпанных стен с пожелтевшими плакатами «Нирваны», слышала, как кто-то говорил, что слышал мысли нареченного, так они общались и вышли друг на друга. Кислый привкус алкоголя момент не смягчил. Она бы с радостью поискала жертву своей неосторожности, чтобы попросить прощения. Может, хоть так легче бы стало, удалось выудить голову из плотно затянутой на шее петли.       — Ты меня звала? — мелькнув в двери незримой тенью, Кортни зашла в кабинет, специально, чтобы никто не видел. В ее прошлом и так копались безбожно, как в потрохах, а если препарировать бы стали еще и настоящее, от удушья пришлось бы погибнуть, чтоб даже посмертно не оправдываться за каждый свой шаг. Дыхание что-то сбилось, в груди стало тесно. Прикрыла лицо рукой, вдохнула лекарство, убрала ингалятор подальше. Вовремя замельтешила, дала заднюю, как нашкодившая кошка. Проблема явно не в расцарапанных обоях или изгаженном одеяле.       — Да. По личному вопросу, — Блейзер неспешно поднялась из-за стола, а Невидива как-то инстинктивно замерла, не в силах даже себе объяснить, почему. На личные вопросы отвечать она не собиралась и не думала, ни в коем случае, ни за что. Разворотят, разбередят, бросят, как огрызок яблока, догнивать. Сложила руки на груди, хотя повода так закрываться не было, — Покажи шею.       Не задавая лишних вопросов, она отогнула воротник — некрасивые больничные шрамы окружали горло, как изысканное украшение, даже поблескивали в полутемном кабинете, когда на келоидные рубцы попадал свет. И даже почти сразу догадалась, о чем пойдет речь, но первой делать шаг не решалась. Обжечься не от толчка, рывка или случайности, а по собственной воле — совсем не ее почерк, и раз рисовать на себе ожогами, то пусть это будут боевые ранения, а не результат опрометчивых решений. Пусть и в таком безопасном месте.       С Блейзер вообще настолько безопасно и спокойно, что аж неправильно. К ней как к большой грелке тянуло, свернуться калачиком, конвертиком, хоть в букву «зю», слушать вместо привычных криков и осуждений добрые речи, воодушевляющие, а не давящие. Но сейчас давило все: стены комнаты, млеющий вечер, машины на стоянке, треск лампы. У Кортни в ушах колотился пульс. Ну и ладно. Страховка точно покроет лопнувшие от звона в голове перепонки.       Этот же звон, очевидно, раздался в ушах и у Блейзер. Она машинально схватилась за голову, поморщила лицо и напряженно выдохнула сквозь зубы. Невидива была уверена, что еще мгновение и ее прибьют. И в целом, весьма справедливо. Ей бесчисленное количество раз не удавалось увернуться в драках, и у Блейзер от нее под комбинезоном целые полки из синяков и ссадин, болезненных ощущений, которые притупил бы только адреналин подкожно. А сколько раз она хваталась за горло, или била себя в грудь в чужие приступы астмы, а доктора крутили пальцем у виска: «не знаем, что вам сказать».       Она взяла ее руки в свои, и Кортни задержала дыхание — спряталась от возможного гнева. Блонди подняла голову и покачала ей:       — И что ты прячешься?       — Догадываюсь, к чему ты клонишь, — рассеявшись из небытия обратно в реальность ответила Кортни, отпустив ее руки и потерев себя по плечам.       — У тебя ожог на мизинце, а это я случайно о сковородку обожглась, — Блейзер сняла перчатку и показала перевязанный кучей пластырей палец.       Кортни усмехнулась, посмотрела на свои руки. По ребру ладони правда плелся едким темным червячком шрам от свежего ожога. Она его даже не заметила. А теперь поспешила спрятать руку за пазуху. Совсем не хотелось за это отвечать, за шутку и обидный розыгрыш, зачиненный даже не ею, но за который вот-вот придется ответить сполна. Вот-вот же, да? Пара секунд отрезвляющего молчания, потом уже какой-то особенно пьянящей тишины, будтл огрели контузией и ни тело, ни разум не поддавались человеку, которому принадлежали, бродили в разных измерениях, не в силах собраться снова, как старый-старый паззл, кусочки которого давно отсырели, картинки отклеились, и решать головоломку приходилось наощупь — бессмысленно и долго. Картинки в итоге не будет. Все пошло разноцветными волнами, как в старых фильмах и на кассетах, когда зеленый-синий-красный по краям рябили.       — Мне жаль. Больше нечего сказать, — задиристый тон сошел на нет окончательно — оправдываться оказалось не за что, а за окном как будто должен был случиться «Бойцовский клуб» с выжжеными взрывом кварталами, уносящий с места преступления в кабинете начальницы звуковой волной. Кортни потерла себя за плечи, будто обнимала, старалась удержать эмоции с тревогой в пределах тела, которому не могла нащупать границ.       — За что ты… Я не собиралась тебя отчитывать. Нет. Просто… — обычно уверенная, с талмудом заготовленных реплик, Блейзер в мгновение перестала на себя походить. Будто от увиденного ей перебило позвоночник. Но хоть голова перестала гудеть от отрицания и торга. От правды не убежишь, — Это сложно.       — Да. Тебе по уставу не положено, и вообще, — Невидива запнулась, споткнувшись о собственные шнурки, — Я бы на себя не рассчитывала. Надеюсь, что тебе просто больше не будет больно.       — Берешь обет безбрачия? — начальница попыталась отшутиться, но как только Кортни стрельнула в нее обиженным взглядом, настолько разочарованным и злым, словно ее только что уволили за мелочный проступок, приговорили к казни за безбилетный проезд, — Извини. Просто нам бы держаться поближе, чтобы не стало хуже.       — Хуже станет. Мы же не собираемся встречаться, так?       И проскользнула шальной пулей мысль. Почему нет? И также быстро ушла в долгий ящик, в архив к другим документам.       Мэнди чересчур на нее надеялась. По себе знала, до чего сложно не угодить ногами в оголенные провода, в них не запутаться, не распластать себя случайно по высокому напряжению, среди тока и постоянных покалываний по всему телу, приняв за норму то, как страшно бывает жить в постоянном риске и без контроля. И как это бывает необходимо. Через себя, как через марлю, пропустить довелось ворох разных историй, от смешных до грустных, душещипательных и откровенно пугающих, и после такого калейдоскопа из жести выработался иммунитет. К Невидиве осуждений не осталось. Только протянутая рука, но не более, чем наставническая. К ней можно было прийти, опрокинуть душу, выругаться, на себя, на коллег, на всех, попросить переждать, когда нервно и кажется, что вот-вот начнешь все крушить и ломать кругом, включая себя. Можно было и вовсе поделиться какой-то несуразной, дорогой сердцу мелочью, в которой сошлось всеми нитями рвение если не исправляться, то делать что-то хорошее. Но стоило закрыться двери ее кабинета, как это рассыпалось цветными осколками, разваливалось по полу колючими блесточками, а Кортни казалось, что она босая, и ей по всему этому идти.       — Нет. Конечно, нет. У тебя… неплохо идут дела с Робертом, знаешь, будь счастлива.       Бессвязный набор дежурных фраз, старую пленку, затертую до дыр, зажевало в кассетнике и режущим звуком мазнуло по ушам, как по металлу. Кортни вздрогнула. Нервный тик. И вышла, уже не скрываясь.       Будто слетела с трассы на полной скорости, не справилась под дождем с управлением, руль крутили чужие руки, а голова оказалась в целлофане. Перевернуло вверх тормашками, кровь прилила к мозгу, но ни скорая, ни больница не поможет — о причинах никому без узничества у совести не расскажешь, врать нет толку, зачем секреты, если их хранят двое, и на кой честность, если она без разбору молотком разбивает все то хорошее, что зыбко, ну удавалось удержать?       Еще и сильнее на себя злиться за то, что и в предназначенном ей человеке не все в ладах. Она девушка. И здесь же не свезло. Уже трижды. Пара попыток притвориться, будто Кортни девчонки не интересовали, разложить себе все правильно по полочкам, по кирпичику выстроить здоровый фасад, прикинуться нормальной, чтобы раз за раз корить себя за хоть немного дольше положенного взгляд вслед очередной симпатяжке, за слишком явный флирт, который вылетал из пьяного рта, да за все, чего от себя не ждешь, но к чему искалеченное, больное желание оказаться хоть кому-то нужной и ценной, тянулось. Самозапрет даже смотреть на случайных танцовщиц, пролистывать сразу красивые фото в ленте, запирать за решетку крамольные мысли, бросать на воздух до того унизительную часть себя, будто других не хватало. Копаться в себе, искать иголку в стоге сена, ответы на вопросы, в которых вновь честность все равно, что приговор, изнуряло сильнее всяких пыток. А стоило вспомнить, что и те пытки, скорее всего, зависли глубоко у Блонди Блейзер под кожей, и становилось совсем отвратительно.       Встать ночью с кровати, запереться в ванной, пореветь там часик другой, пока капает кран, а на утро сказать, что ничего серьезного, приготовить Роберту блинчики — влезть в эти традиции, в какую-то нарочитую нормальность, чтобы в тесноте, да не в обиде, хотя бы за это себя похвалить. Не слышать в упор, как на душе скребутся кошки, сколько от него равнодушия с холодом, сколько в ней треска костров и беспокойства, и сколько вопросов она ему не задаст, сколько фраз присохнут к языку. Роберт не идиот, но не поймет, и спорить с тем, что ей с ним не место, она собиралась до последнего. Пока не перестанет узнавать себя в своих же словах и решениях, задачка со звездочкой — вырвать с мясом всю себя, чтобы перестать воротить нос от себя же, отказаться от того, что годами носила внутри, чтобы за кратчайшие сроки вписаться. И каким-то чудом на такой скорости не сгореть и не свернуть с пути. Все же так делали, верно? Вгрызались в неясные перспективы, что якорем упали на дно еще давно, а потом пытались не тонуть, а плыть, привязанные, волоча за собой проклятую железку, цепи которой так безнадежно не рвались.       — У тебя все в порядке? — «просто заебись, лучше бы ты молчал» — чуть не сорвалось с языка, но промолчать самой оказалось легче, — Ты за утро ни слова не произнесла. Обычно ты не замолкаешь.       «Какой ты наблюдательный», подумала Кортни и цокнула прежде, чем ответить по-настоящему:       — Вчера немного повздорили с Блейзер. Ничего такого. Забей, — кусок в горло не лез, поэтому еду приходилось ковырять. Создавать видимость, парадокс — невидимость получалось куда лучше. Уже представляла, как отработает до обеда. До первого головокружения, точнее.       И правда же забил, зараза. Пожал плечами и послушался, продолжил хлебать чай, как ни в чем ни бывало. Раз не сказала, в чем дело, то и спрашивать не нужно — так это, что ли, работает? Не лезть в душу, не брать обязательств, которые не может вынести, не морочить себе башку чужими тревогами и склоками, просто потому, что один раз попросили? Кортни отвлеклась, прошлась глазами по полупустой комнате, скучной и необжитой, принялась фантазировать, как у окна неплохо бы смотрелась монстера, а на подоконнике книжная полка. У нее в старой комнате были какие-то затасканные покетбуки Камю, Мураками и прочих сопливых романтиков-экзистенциалистов. Робу бы такое не понравилось, да и черт с ним. Все равно смелости хоть немного открыть ему душу, по-настоящему, не хватило бы. Как бы ни хотелось статься вдруг нормальной от внезапного свершения предсказания «стерпится-слюбится», оно не работало, вырванное из сети, обесточенное, использованное не по назначению.       Странно, конечно, предлагать сближаться, а после так этого избегать.       Сама-то не лучше. Согласилась с правилами, соблюдать субординацию, не задавать вопросы о новых рубцах, следить за собой, чтобы не раниться лишний раз, не биться с эмоциями, а не резаться об них, как об скалы, не разбиваться с высоты в сотни этажей. Главное не считать, сколько это стоило, шурша уже не купюрами, а собственной кожей и бинтами, привязанной к больничной койке, вряд ли для фиксации — чтоб не убежала от вопросов. А даже если убежит, то куда? Дальше долбиться в закрытые двери, рычать и бросаться вещами в пуленепробиваемой комнате?       Было бы проще отказаться. Настоять на своем, чтобы ночами не скучать, не привыкать к тому, что ее рядом нет и не будет, как только нога ступит за пределы офиса, что ничего за пределами строго деловых у них с Блейзер не будет, и она даже, черт возьми, не увидит ее без маски. Дело не в собственничестве, ревности невесть к кому, не в ненависти к себе, а в том, что ложное доверие отлетало рикошетом, попадало в самое живое, будто пули тоже живые и знали, куда попадать, и теперь саднило постоянно, распирало под грудью, в самый неподходящий момент. Такую боль не передать, не отразить на чужом, пусть и знакомом шрамами, расписанном точь-в-точь, как ее.       Мэнди при внешнем спокойствии, как ни крути, его не находила. То рука слишком заноет прямо во время спарринга, то еще сильнее закрутит ноги во время важной встречи, когда лишним мускулом не дрогнешь, чтобы не произвести дурное впечатление. Сторониться Кортни становилось с каждым днем себе дороже, и как будто смотря за ней со стороны несложно было догадаться, что и ей несладко и даже слишком тяжело. Принимать поцелуи в лоб, прикосновения к ранам на шее, сбитым, конечно, не ею самой костяшкам, бросать легкие, как бабочки, улыбки, закусывать после этого губы, отводя внимание от уж больно измученного взгляда, а потом по толпе офисных клерков искать Блонди, нервно так, заведенно, как перепуганный кролик с моторчиков вместо сердца. Она не невинная, но явно не расправлялась ни с кем с бурным удовольствием таким, каким расправлялись с ней даже случайные прохожие. Пренебрежение сквозило сквозь кости электрофорезом, застревало глубоко. Жаль, что эту боль не передать кожей — Мэнди бы не думая ее забрала, бронебойная, чтобы не резать и без того оголенную с ног до головы Кортни, и плевать, что она одета — без кожи, как личинка, барахталась безнадежно и отчаянно, отстраняясь сильнее от омерзительного облика, загоняя себя в надежде утопить на сотни лье ниже, чем у Жюля Верна, на световые года дальше, чем у Лема.       Грудь сжимало тисками, как той ловушкой из «Пилы», что против воли силком разрывала грудную клетку, выворачивая все живое наружу. Мэнди жила в ожидании второго неприятного разговора, может, даже ссоры или скандала, но они не наступали даже когда ситуация того просила. Даже после того, как Невидиве пришлось вывалить наружу все свои грехи и предательства, встать в глазах Роба чуть ли не рядом с Иудой, с треском разорвать — слушать он ее не хотел, и наверное, правильно делал, все равно бы не услышал ни страха в один прекрасный день задохнуться во сне, выкурить последнюю сигарету, остаться без помощи в самый страшный момент, когда откажут легкие, сердце, а там и прекратит работу мозг. Он проходил это все наперед, знал, что там, за гранью сознания, и не скрывая, ничего там не боялся, твердо считал, что в жизни есть вещи страшнее смерти, и казалось, только размазывая слезы по лицу в одном из закоулков SDN, сидя на подоконнике, Кортни понимала, что он имел в виду, но явно невовремя, против своей воли и в гордом одиночестве, даже без сигарет и заботливо брошенной на ноги куртки с чужого плеча, в которую, если что, хоть можно уткнуться носом.       Силы моральные, которых и без амулета, обычно, хватало на то, чтобы отодрать себя утром с кровати, как жвачку, Мэнди покидали не меньше физических. Бессонница из-за плеча была очевидна, но не настолько, что от терзаний, отдававших щедро в руку, бок, грудь и спину, под утро, с первыми лучами, еще и в шею с головой. После того, как вспашешь кровать, заглотнешь весь обезбол, что найдется, а толку будет меньше нуля, начнет лихорадить, волей-неволей, поймаешь себя на мысли позвонить. Хотя бы больше, чем одним разговором, выразить формальную признательность, тем более что о премировании и компенсации речей пока не шло. Зато шрам от еще незатянувшегося пулевого расцветал паучьей лилией, на плече, такой же красной, колючей, как отпечаток звезды, электрический разряд, впечатанный внутрь. Наивно пытаясь нащупать хоть что-то положительное, Мэнди в голове подмечала, что неплохая бы вышла татуировка. Только вот всякая боль напоминала не только ей про Кортни, но и Кортни — о ней.       В полуразваленном уже не от битвы, а от ремонта, холле, она по-прежнему в лангете и всевозможных фиксаторах, чтоб не дернуть рукой, вальяжно и даже горделиво потягивала кофе из автомата, обсуждая какие-то повседневные глупости с коллегами. Мэнди от Роберта знала, что Кортни с командой не в ладах, что они даже пытались ее выпнуть, она тогда еще впервые прикрикнула на него и стукнула кулаком по столу за то, что не отстоял и не вступился, а как только он пропал из поля зрения — заругалась на себя, оттягивая волосы у корней так, что те скрипели и рвались, а в горле застрял рычащий комок, как маленький, свирепый зверек. Держать себя в руках не помогали никакие курсы, пройденные ради галочки, никакие советы супергеройских психологов, и даже своя выдержка дала сбой. Хотелось под двести на спидометре где-то за городом, под громкие гитары из колонок, но завтра была пятница, а не суббота, и пришлось кое-как доковылять домой, прогоняя все мысли о Невидиве прочь, как незваных гостей, а они все ломились, вырывая с кусками двери замок, срывая ее с петель.       Без костюма уверенности ей отказывать куда меньше, тем более, что выглядела она куда счастливее Мэнди — понурой от собственной ошибки, и нет, дело не в спасении друга и ценного сотрудника, скорее, наоборот, в ее ранении на линии огня. Каким необъятным должно быть желание спасти даже того, кто тебя отверг, ценой своей жизни, когда решил, что тебе терять больше нечего? Да и приобретать, в целом, тоже. Внутри — выжженое капище, перекати-поле, непроглядный туман, ураган, которым сносило все, что не успело пустить корни.       Невидива быстро оставалась одна, словно затылком разглядела, что за спиной стояла Мэнди и чего-то ждала. Будто других дел не было.       — Подслушивать нехорошо.       Язва. Даже в таком плачевном положении. Рука, скорее всего, потеряет прежнюю подвижность, и к геройству, которым загорелась, которое свершилось ярким салютом в небе, вернуться не выйдет. Кортни об этом старалась не думать, пока могла — наслаждалась какой-никакой поддержкой, крохи которой сметала со стола себе в ладони.       — Ждала, пока ты закончишь.       — Ты? Ждала? Неужели у тебя не все по часам? — за замечание ей прилетела легкая оплеуха по затылку. И сразу же отозвалась в голове у Мэнди, — Шучу я.       — Я сегодня спать не могла из-за…       — Из-за моего крутого ранения не-прямо-в-сердце, — перебила ее Кортни, не рассчитывая ни на какой разговор. Словно хотела прогнать назойливого ребенка.       — Бинго. Просто… это же правда невыносимо.       Кортни нахмурилась.       «Че, да, серьезно?».       Но решила сдержаться. Не играть лишний раз с огнем, тем более, что в прошлый раз Мэнди — обращаться и думать о ней по имени было крайне непривычно, словно перебирала пальцами что-то сокровенное и ей недозволенное, — выскользнула прямо из рук.       — Мы, думаю, можем попробовать, — Мэнди сразу же прикрыла лицо руками, скрывая розовевший на щеках шрам.       Кортни подавилась. Хорошо, что не начала задыхаться.       — Извини, начальница никогда не предлагала мне встречаться, — очередная ехидная фразочка, — Решила меня пожалеть?       — Перестань, — Мэнди сглотнула, состроила трогательную моську, но быстро заметила, что на Кортни такое не действует, — Я поступила по-дурацки.       «Ого, что это? Умение признавать ошибки?», — она про себя удивилась, гуляя глазами по перебитой плитке на полу, будто пыталась мысленно восстановить ее по крошкам. Как и себя       Диспетчерская работала по полдня, а герои — на полставки. Как и офис — разрушен на половину. Ну должно же хоть что-то быть целым. И как ни странно, ругаясь на все свои предубеждения, без свидетелей Кортни готова была признаться — Мэнди она как раз не могла бы отказать или съехать. До нее проще допрыгнуть, чем до Блейзер, морщинки у глаз и сколотый маникюр не нужно заслуживать. Она сама к ней подошла, а это уже предел мечтаний.       — Мне неловко. Но брюнетки всегда мне нравились больше, — вместе с дурью пуля выбила из нее и навык любого флирта. Хотела сделать комплимент, а получился позор. Зато впервые с выстрела рука перестала болеть, словно из нее так и не вынули пулю. Мэнди положила на больное плечо руку, и кажется, целительные силы были далеко не в блестяшке на шее, а где-то внутри, и предначертаны ей также, как и Кортни. Светить ярче всех, как светила только Блейзер, можно только рядом с кем-то… незаметным, как Невидива, — Но можем попробовать.       Теперь найти бы в себе мужество не прятаться от нее. Опять. Даже если возьмет за руки, даже если так, что екнет в груди, даже если фатально и безвозвратно, непростительно и неуместно. Надышаться рядом с ней, даже если это неправильно, лучше, чем не вдохнуть никогда больше. Шанс лучше нового шрама. И новых двух. Дорожка через них все равно вела к Мэнди. И обратно никак не свернуть.