Последствия

Панталоне сидел в своем кабинете, пытался сосредоточиться на работе. Цифры и буквы не складывались в слова, предложения и отчеты. Все плыло, взгляд цеплялся за все: за игрушку, которую он забыл убрать, за переполненную пепельницу, с которой сыпались остатки сигарет и окурки, стопки, чернильница... Он остановился на маске и перчатке. Рука сама потянулась к ним. Перчатку он надел поверх своей руки, не обращая внимания на тесноту. К ушами прилила кровь, взгляд помутнел. Маску он пока не трогал, только медленно, почти методично поглаживал кончик клюва подушучками пальцев. — Зандик... — слетело с губ имя. Пальцы в перчатке нащупали край штанов, которые резко стянули вместе с нижним бельем. Член вывалился; наполовину эрогированный и наполовину вялый. — Архонты... — сквозь зубы поругался он, когда пальцы накрыли орган. Перчатка Дотторе ощущалась иначе на теле, в отличие от его. Другая кожа: более плотная и грубая, защищающая от агрессивных веществ и компонентов при работе в лаборатории. У Панталоне перчатки составляли часть образа и были мягче, тоньше той, что сейчас трогала головку по часовой стрелке, играясь с выделяющимся предъэякулятом. Он шумно выдохнул, выгибаясь на стуле. Вторая рука нашла грудь, сосок, который Панталоне без зазрения совести сжал и покрутил — взвизгнул не до конца, прикусив губу, чтобы заглушить себя. Ему не нужны были лишние свидетели, даже если дверь закрыта, пусть и не на замок — это придавало какую-то остринку его «игре». — Зандик... Быстрее, пожалуйста... Панталоне начал двигать рукой быстрее, чувствуя, что он почти достиг пика. Его тело до выгибалось назад, на встречу прикосновениям, то откидывалось назад, сминая бумаги и роняя предметы со стола. Когда он снова откинулся вперед, пепельница рассыпалась, оставляя пепел у протекшей чернильницы. Панталоне нашел маску и лизнул клюв, целуя его. В голове он представлял как Дотторе целует его с животной жестокостью и жадностью, будто тот все 400 лет мечтал об этом моменте и он наконец настал. Из горла Панталоне вышел глухой, почти утробный стон. Изо рта капала слюна, пачкая бумаги; очки сползли от пота, волосы прилипли. Тело изредка дергалось, напоминая об этом маленьком грехе. Он с трудом откинулся на спинку стула, дабы оценить масштаб ущерба: перчатка грязная и приняла на себя часть его спермы, больше всего досталось столу и ковру, на штаны также попали капли (видимо, с перчатки). Панталоне вздохнул, сидя неподвижно с минуту и тяжело дыша. Голова пустая, ватная. Что сейчас произошло и почему — не знал, но ему понравилось. На лице заиграла улыбка. Он поднес перчатку к лицу, слизывая остатки своей спермы, словно вычищая артефакт своим языком. И оставил поцелуй. — Спасибо, Зандик... Где-то внутри, Дотторе наблюдал за этой сценой, фиксируя состояние Панталоне. Он не проронил ни слова. Однако... — Может, в следующий раз мне присоединиться? — Дотторе усмехнулся в пустоту. Панталоне не узнает. Он будет думать, что голос Дотторе в его голове — галлюцинация или разыгравшаяся фантазия. А самому доктору не терпелось провести новый эксперимент. Авось это поможет Панталоне избавиться от саморазрушающего поведения и он никогда не притрониться к сигаретам или лезвию.

***

Следующий раз произошел на собрании. Панталоне сидел в шубе. Он уже озвучил свою часть и ждал пока Пьеро закончит свою речь. Перчатку он не снял — снова таскал с собой, словно талисман на удачу. И это его сильно подставляло. Он помнил как сидел в одиноком кабинете, трогая себя без стыда и совести, и как кончил в перчатку с небывалым раннее оргазмом. Оргазмом, который давал ему только Зандик. Он чувствовал Дотторе на периферии сознания, чувствовал его присутствие и дыхание, он мог слышать, что тот думает о нем в тот момент — и это его будоражило. «Панталоне, — сказал бы Зандик, видя коллегу в таком развратном виде, — использовать мои вещи для самоудовлетворения — самое не шибко разумное решение, которое только ты мог придумать!» Он улыбнулся. Улыбка вышла пьяной, будто делец перед этим выпил добрую часть одуванчикового вина, смешенного с огненной водой. — Да... — сказал он одними губами, прикусывая щеку, пока рука вновь искала его плоть. — Оскорби... я заслужил... Чайльд, сидевший рядом лишь косо взглянул на Панталоне и вернулся к лекции Пьеро. В голове раздался знакомый смешок, который заставил Панталоне поерзаться на стуле и нажать сильнее на головку, вновь пачкая перчатку. «Оскорбить? — Панталоне с трудом сглотнул, прикусив губу. Голос продолжал заигрывать, дразнить его. — Ты же знаешь, что я не могу этого сделать?» — Просто что-нибудь... — ответил Панталоне фантазии. Горло пересохло. — Прошу... «Например... — Дотторе задумчиво расхаживал вокруг Панталоне, точно хищник вокруг добычи. Тот чувствовал это, представлял, практически видел воочию перед собой. И он остановился за спиной, наклонившись прямо перед покрасневшим ухом дельца. — Что ты мастурбируешь при других и просишь меня оскорбить тебя, как грязная шлюха?» Панталоне сдержал стон, закусывая губу до крови и тот час слизал ее. Ему понадобилось не мало силь и воли, чтобы не выгнуться вперед, упав на стол для удобства и опоры. Пальцы сами играли с плотью: то массажировали головку, то оттягивали крайнюю плоть, то игрались с уздечкой, иногда перекрывая уретру. Он тихо всхлипывал, проглатывая новую порцию слюны, скопившейся во рту. — Еще... «Ненасытный юнец, — Дотторе посмеялся. — Интересно, как далеко ты готов зайти ради меня?» — Достаточно... «Так, — прошептал он в самое ухо. Панталоне готов был поклясться, что почувствовал горячее дыхание доктора, — докажи, щенок.» Панталоне кивнул, стараясь не говорить — он был на пике кульминации. Еще чуть-чуть... «Мне кажется, или Пьеро смотрит на тебя? — Панталоне было все равно, пусть смотрит. — И тебя это заводит еще сильнее, я прав? Похотливое животное.» Плечи Панталоне дернулись от того, что тот кончил. Губа была искусана, потрескана и опухла, неприятно зудилась и кровила. Штаны, шуба и перчатка ощущались липкими и грязными — Панталоне это кружило голову сильнее любого алкоголя. Он взглянул на Пьеро пустым затуманенным взглядом и ухмыльнулся. Он видел. Он знал. И это кружило голову только сильнее. Сильнее любого секса с дешевой проституткой в одиночестве или мастурбации при игрушке, подаренной Арлекино. «Умница», — Голос стих, оставляя Панталоне наедине с остальными Предвестниками.

***

Мастурбировать в разных местах стало для Панталоне чем-то сродни зависимости. Если был риск попасться на глаза, то его возбуждение достигало кульминации быстрее, чем фантазии с Дотторе и как тот играет с телом дельца: через стимуляцию ануса или попытки отсосать его член. Как он представлял, что рот доктора был влажным и горячим, как чавкающие и грязные звуки разносились по помещению, где сидел Панталоне и снова ласкал себя. Из раза в раз. Становясь чем-то ритуальным. Он мог стимулировать себя по несколько раз в день, практически не отдыхая от разрядки. Сам Дотторе перестал появляться на второй день — ему было мерзко участвовать в подобном эксперименте, в отличие от наблюдения со стороны. Отчасти, это его обязанность, как защитника система. С другой стороны, в этом был и профессиональный интерес. — Как далеко ты падешь ради «меня»? — думалось доктору, когда тот снова кончил с именем Дотторе на губах. Последней каплей в чаше терпения и любопытства доктора стала встреча с Пьеро в личном кабинете. Панталоне зашел как обычно. Но, если присмотреться, видно, что взгляд его окутан животной дымкой, а ноги подкашиваются. Словно делец на кануне принял дозу и не удосужился хотя бы притвориться трезвым. — Панталоне, — Пьеро сидел ровно. Часть маски скрывала его лицо, только глаза блестели при свете лампы. — В последнее время, вы ведете себя... — он помедлил, выбирая слова, — непрофессионально. — О? — Панталоне отвечал с усмешкой, чем-то игривым. — Действительно? Пьеро лишь ущепнул себя за переносицу, думая как построить диалог с наркоманом. Или как правильнее таких людей называть? — Ваше откровенное поведение неприемлемо, — он держался строго и ровно, подобно командиру роты непокорных юнцов. — Практически каждое собрание сопровождается вашими самоудовлетворениями. Тарталья уже успел пожаловаться на вас. — Тарталья? — он посмеялся. — Странно слышать это от него... Учитывая, что господин Чайльд занимается сексом с... Пьеро предупредительно ударил по столу. Панталоне замолчал, чувствуя новую волну возбуждения. — Господин Пьеро, — Панталоне выдохнул, — вам помочь расслабиться? — Что? Панталоне подошел к Пьеро, усевшись на колени перед ним. Голова легла на бедро шута, на губах играла пьяная улыбка. — Расслабиться... — рука медленно добралась до края штанов, подцепив ткань подушечками пальцев. Панталоне говорил медленно, с придыханием. В глазах играл нездоровый блеск. — Иногда я представлял вас и себя в этой «щекотливой» ситуации, где я могу... Пьеро ударил Панталоне по лицу с такой силой, что у того пошла кровь из носа. Сам он потерял равновесие и упал на спину перед ним. Панталоне вытер кровь, размазывая ее по щеке, и облизал палец. — Я заслужил. — Вон. Он вздрогнул — уже от страха. На миг перед глазами пронеслась вся жизнь и его сотрудничество с Фатуи. Панталоне казалось, что Пьеро уволит — убьет — его. — Что?.. — голос дрогнул. Отрезвел. — Что слышал. Вон! Подумай над своим поведением или я лишу тебя поста Предвестника. Панталоне сглотнул, еле встав на ноги. Голова гудела, из носа до сих пор шла кровь. Возбуждение сменилось страхом. Он пересек черту. — Скорбишь ты или нет, это не должно мешать твоей — нашей — работе, Феофан. Ступай. Он лишь кивнул, скрываясь за дверью. — Прошу прощения... Как Панталоне добрался на ватных ногах до своего кабинета — он не знал. Просто завалился, доставая сигарету. Давно он не курил с приобретением новой зависимости. Он потрогал нос — кровь остановилась, оставляя во рту железный привкус. Вздохнув, Панталоне закурил с непривычки прокашлявшись. — Черт... Дотторе наблюдал за ситуацией и был рад, что Пьеро не пошел на поводу у Панталоне, отказав ему. Только не был рад его сигарете, боясь, что тот снова начнет резаться.

***

Следующие пару дней Панталоне не выходил из кабинета, разбираясь с документами, которые он откладывал. В голове всплывали картинки, воспоминания как он, словно пес, пытался подлизаться к Пьеро, словно животное потерялся в оргазме и с трудом напоминал человека. Вспоминал свои фантазии и голос Дотторе, который заставлял его молить о большем, взгляды окружающих и их осуждение. Панталоне фыркнул, достав очередную сигарету. Впервые за долгое время ему стало по-настоящему мерзко от себя, от своего поведения и поступков. С учетом того, что убийство Коломбины он так и не принял и перед Сандроне раскаяться вряд ли бы смог. Дело не в жестокости, а всепоглощающей вине. Липкой и отвратительной, как его штаны и шуба после мастурбации. Он сделал затяжку, резко выдохнув клуб дыма. Постояв так еще минут пять, Панталоне потушил сигарету и направился в лабораторию. Будто Дотторе ждал его и мог дать ответы. Будто он до сих пор жив и готов помочь своему коллеге и другу. Будто... Дверь кабинета захлопнулась с характерным звуком. По коридору разносились шаги, цоканье каблуков туфель напоминало чем-то копыта лошадей, когда они скакали галопом. Думаю, Панталоне ничем не отличался по скорости от лошади в этот момент. Он завалился в лабораторию, закрыв за собой дверь и оперевшись о нее спиной. Пару позвонков хрустнули, со лба стекал пот от нервозности и тревожности. Теперь Панталоне казалось, что все его презирают и ненавидят, смотрят с отвращением и ждут, когда он уйдет с поста. К горлу подступила желчь, которую он кое-как сглотнул. — Зандик... Дотторе смотрел за происходящим, аккуратно направляя дельца. Выходить сейчас ему казалось бесполезным. Даже больше — опасным. До него дошло, что его голос — мощный инструмент в этом состоянии Панталоне и с ним нужно обращаться с осторожностью, точно с ружьем без предохранителя. — Я... — сглотнул, вытирая пот со лба рукавом. Голос немного осип; слова стояли комом в горле, который пришлось выдавливать из себя. — Я скучаю по тебе. Дотторе улыбнулся, хмыкнув. Делец же отлип от двери, еле удерживаясь на ногах, и пошел в глубь лаборатории. Он вспоминал как Дотторе играл ему на пианино, как перебирал клавиши, создавая музыку, пока сегменты проводили новые эксперименты. Как Восьмой ходил с подаренной игрушкой и записывал то, что делали старшие сегменты. Как Двадцать-пятый и Восемнадцатый спорили о чем-то своем, пока Сорок-пятый и Шестьдесят-пятый посмеивались с них или помогали Восьмому с записями. По щекам потекли слезы, который Панталоне тут же вытер. Очки слегка сползли, поправлять не стал. Он упал за пианино. Руки сами легли на клавиши, слегка повисая над ними. — Имею ли я право..? — он смотрел на перчатку на руке. Не снял. Не мог. — Особенно после того, что сделал... Дотторе лишь подстегивал Панталоне к игре, давая небольшое тепло в груди. Сам делец интерпретировал это иначе и встал из-за пианино. — Не могу... Он пересел за кресло напротив инструмента, смотря на давно увядшие цветы в вазе на журнальном столике. Панталоне горько усмехнулся. — Мне нравилась твоя игра... Сидеть, слушать, наблюдать за тобой, Зандик, — пальцы притронулись к лепесткам. — Я бы все отдал за еще одну твою игру... В подкорке появился мутный образ и звуки мелодии, словно через толщу воды. — Я вспомнил, — Панталоне глянул на пианино. Сердце сжалось, — как сказал тебе это, Зандик. А на следующей день ты подарил мне скрипку... Скрипка... Дотторе продолжил наблюдать. Панталоне встал и, по старой памяти, вспомнил где оставил футляр. Где-то в ящиках Дотторе, на хранение. Надеясь, что «его» вещь не пропала спустя столько долгое время. Перерыв все — колбочки, стеклянки, документы, разные личные вещи Дотторе, — Панталоне таки нашел футляр. Черный, с бархатной поверхностью. С щелчком он открыл его — крышка с едва слышным скрипом поддалась. Внутри была скрипка и смычок. Панталоне аккуратно взял ее в руки, словно давно потерянную реликвию. Пальцы мягко держали гриф, случайно задевая струны — они басисто стонали и тут же замолкали, когда делец накрывал струны ладонью. Дерево было крепким, редким, покрытым защитным лаком, отчего инструмент блестел на свету. Уникальная гравировка и покраска выдавала в ней ручную работу, в некоторых местах были позолоты, словно крупицы моры были слиты с деревом. Другая рука, с перчаткой Дотторе на ней, взяла смычок, неуклюже удерживая его с непривычки. Материал его был таким же, как и скрипка, дополняя ее. Конские волосы, натянутые на трость, отливали белым серебром. Панталоне хмыкнул, подперев скрипку бедром. Оценка звука. Он провел смычком по струнам, практически не надавливая на них, боясь испортить инструмент. Единственное, что связывало его с доктором в этом треклятом месте. Даже после починки Панталоне не взял бы ее в руки, поскольку ценность упала бы в его глазах многократно. Звук вышел глухой, почти не слышный. Он попробовал еще раз, с каждым разом усиливая давление, пытаясь найти баланс. Звук то глох, то был слишком глубоким, то чересчур тихим. Спустя несколько попыток Панталоне смог найти золотую середину, как ему казалось, и взял полноценно в руки. Подперев скрипку о плечо и придерживая щекой, он начал играть наобум. Выходило не очень: то ли от неопытности, то ли от того, что он не настроил инструмент. Но это было не так важно. Музыка дала небольшое расслабление, позволяя отчистить голову от ненужных мыслей и вспоминать былые времена с Зандиком. Его игру на пианино, эксперименты и как он с энтузиазмом рассказывал о них. Его заботу, любовь, что он проявлял в маленьких вещах и были для Панталоне самыми ценными моментами. С каким обожанием он произносил имя Панталоне и как пытался не смотреть на него дольше необходимого. Все это сливалось в музыке. Пусть и не профессиональной, пусть и не умелой, но эмоциональной и искренней. Дотторе впервые был рад за Феофана по-настоящему. 

***

Панталоне стал отдаваться музыке чаще, вспоминая игру Дотторе. Первоначально он пытался повторить мелодию доктора, его ритм и эмоции, что он туда закладывал, перебирая пальцами клавиши. Выходило плохо. Затем Панталоне узнал о настройке инструмента у одного из заглянувших, с сигаретами, прислуг. Те научили его правильно настраивать струны и следить за инструментом, давая свои рекомендации по уходу и игре на нем. Это заставило Панталоне, хоть на секунду, улыбнуться. В следующий раз инструмент был настроен правильно. Струны не скрипели, не стонали и не выли от неправильного нажатия подготовленным смычком. Но звук до сих пор фальшивил и проседал, пробирая дельца до дрожи в позвоночнике и скрипе в зубах. Через время до него дошло, что композицию Дотторе повторить он не в состоянии — нет должного опыта, но попытки изучить инструмент до конца не бросил. Было что-то приятное в том, что тело отдавалось музыке. Не умелой, неправильной, но музыке. Как пальцы уже лучше держали гриф и сжимали смычок. Как он перебирал вымышленные ноты в поисках «того самого» звука. Как тело шло само в такт с музыкой. Было что-то медитативное в этом. То, что Панталоне не хватало. Еще позже кто-то оставил у него на столе тонкую книжку с нотами для скрипки, которые тот не мог прочитать. Однако принялся изучать и пробовать что-то новое. Сигареты Панталоне стал курить реже, занимаясь в свободное время музыкой, которую он усердно пытался создать самостоятельно. Привычка была, он покуривал за отчетами, но не увлекался этими. Сегодня скурил лишь третью сигарету до ужина вместо привычных пяти. Пальцы перебирали струны, ошибаясь в звучании и болели от их жесткости. Панталоне после обнаружения скрипки решил отказаться от перчаток во время игры на инструменте, дабы лучше чувствовать его. Лишняя ткань только мешала и отвлекала от процесса, путаясь в тех же струнах. Спустя еще какое-то время Панталоне смог научить перебирать позиции во время игры. Самое сложное было позади, пусть и звук продолжал его подводить. Ему начинало нравиться это сильнее отчетов. Спустя еще месяц делец объявился на пороге зала, где было ежемесячное собрание Предвестников. Он встал на свое место и посмотрел на Пьеро. Стыд и страх смешались в горле комом — ему пришлось прочистить горло. — Я хочу принести извинения за свое непрофессиональное поведение, — он старался держать голос громко и четко, пусть он и подрагивал, выдавая его волнение. — Я вас подвел и прошу меня простить за это. Я приму любое ваше решение по отношению ко мне. Пьеро удивился, не подав виду. Тарталья цокнул, думая, что это очередное представление. Арлекино смотрела с интересом, в отличие от Сандроне, которая отвернулась от дельца в сторону напряженного Пульчинеллы. Зал стих, словно давая Панталоне прочувствовать тяжесть этого момента. Он мог слышать как в груди бьется его сердце. Пьеро наконец кивнул. — С возвращением, Панталоне. Делец слабо улыбнулся, опустив голову на стол и достал отчеты за этот месяц.

***

После собрания Панталоне, нервничая, подошел к Сандроне, окликнув ее. Риск был велик, но попробовать стоит... — Можешь научить меня играть на скрипке? Сандроне нахмурилась, словно изучая лицо дельца на предмет лжи. Вместо этого она видела вину, которая выходила через него как нервозность: сглатывания, едва заметная испарина на шее и под челкой, съехавшие на нос очки. Она вздохнула, отчего Панталоне чуть не вздрогнул. Тело трубило об опасности — новой волны вины и ненависти к себе. — Завтра в полдень. Панталоне поморгал. Он не ослышался? В полдень? Сандроне согласилась? На его — его! — просьбу? Однако та уже ушла, скрывшись за поворотом, когда Панталоне отошел от легкого шока. — В полдень...

***

Он выделил время и пришел к ее кабинету с футляром. Легонько постучав, Сандроне пустила его вовнутрь. Кабинет был уставлен различными механическими деталями и приборами. Напоминало то, чем занимаются изобретатели-фонтейновцы, подметил Панталоне. В отдельной комнате стояло пианино, за которое Сандроне села и достала что-то похожее на его книжку. В голове вспоминался Зандик, который сидел точно также, рассматривая и запоминания композицию для игры. — Не стой столбом! — Панталоне кивнул, подойдя поближе к Сандроне. Расстояние приходилось держать, чтобы не пугать ее. За волосами на затылке он увидел позолоту, что образовывали трещины и шли по всей области шеи до корня волос. Место удара. Он отшатнулся на полшага назад, сжимая ручку футляра сильнее обычного. Сандроне же объясняла ему теорию и правильное чтение нот, как играть партии вместе и остальное. Ловить было сложно из-за факта его ошибки, его ярости, его одержимости перед глазами. От этого было тошно, мерзко и противно с самого себя. Стоять так просто и слушать как твоя бывшая жертва учить тебя каким-то нотам... Абсурд. Он обнял футляр, покусывая губу уже не слушая ее; пальцы впились ногтями в него. Панталоне снова был в своей боли, проглатывая слезы и всхлипывая. Плечи дрожали, капли слез падали на футляр, впитываясь в бархатную поверхность. «Я не заслужил», — гудело в голове огромными красными буквами, оглушая и сбивая с ног. Он нервно сглотнул, стараясь унять дрожь в теле. — Чего это ты сопли распустил? — Сандроне обратила внимание. Увидела его таким. — Если тебе так сложно это понять, то, может... — Прости меня, — сорвалось с его окровавленных губ охрипшим от слез голосом. Сандроне посмотрела на него таким же взглядом. Раз, два... До сих пор было тихо, пока она не вернулась к нотам. — Доставай скрипку, будем учиться на практике.

***

Во время практики Сандроне заметила маленькую гравировку на задней части грифа и указала на это Панталоне. — Может, это авторское? — предположили они вместе. Делец прищурился, рассматривая золотой текст. И, поправив очки, ухмыльнулся. Сандроне показалось, что его взгляд на мгновение смягчился. — Да, авторское, — он снова положил инструмент в руки и подобрал смычок с ближайшего стола. — Продолжим? — Странный ты. И они продолжили. На грифе было выгравированы инициалы Феофана Сергеевича Вексела почерком Дотторе.