Don't try to save me.

Они сидят в машине минуты две, прежде чем она трогается с места. Между ними повисает тишина — напряжённая, густая. Может, им просто не о чем говорить, а может, никто не в силах отыскать нужные слова после того, что случилось. Уилл смотрит в окно, изредка скользя взглядом в сторону Майка, но даже в эти короткие мгновения успевает разглядеть его. Тот сидит так, будто каждая клетка его тела натянута до предела: пальцы впиваются в руль, плечи застыли каменными глыбами, а челюсть стиснута так, что на скулах проступают желваки. Уилл замечает, как Майк несколько раз сглатывает — словно пытается проглотить ком, застрявший в горле. Его взгляд устремлён вперёд, на дорогу, но Уиллу кажется, что глаза Майка расфокусированы: он не видит ни асфальта, ни встречных машин. Только пустоту. Уилл чувствует тяжесть, которая давит на рёбра изнутри. Ему нужно сказать хоть что-то, разбить этот вакуум, но слова застревают в горле, как камни. Что вообще можно сказать человеку, который только что спас его от коллеги, пытавшегося домогаться? Именно так Уилл видел эту ситуацию. Да. Майк резко выкручивает руль, объезжая яму на дороге, и этот маневр заставляет Уилла вздрогнуть. Он ловит взгляд Майка боковым зрением и видит, как губы Майка шевелятся — будто он репетирует фразу, которую так и не решается произнести вслух. Но спустя ещё минуту он всё же говорит: — Он часто так себя ведёт? Уилл открывает рот, но вместо слов вырывается только тихий вздох. Затем, собирая остатки голоса, он выдавливает: — Вообще-то никогда. Уилл снова отворачивается к окну, чувствуя, как щиплет глаза от подступающих слёз. Он видит своё отражение в стекле — бледное, растерянное — и ненавидит себя за то, что голос дрожит, когда он говорит о таком с Майком. За то, что рядом оказался человек, до жути похожий на Ченса — не повадками, не складом души, а самой своей сутью. Он тоже с упоением сеет вокруг дискомфорт, находит сладкое удовольствие в чужой неловкости. Уилл чувствует, как внутри закипает раздражение — не на Майка, даже не на Ченса, а на себя. За то, что сейчас выглядит как жертва, не способная защитить себя самостоятельно. За то, что его пришлось спасать, а теперь ещё и везти до дома — как… принцессу. Он заставляет себя глубоко вдохнуть, но воздух застревает где-то в груди, не доходя до легких. Он сжимает ладони, чувствуя, как ногти впиваются в кожу, — единственное ощущение, которое сейчас кажется реальным. Машина продолжает движение, и каждый поворот руля, каждый шорох шин об асфальт отдается в висках глухим пульсом. Уилл замечает, как Майк снова бросает быстрый взгляд в его сторону, но в этом взгляде нет того, чего Уилл боится, — нет жалости, нет снисхождения. Только что-то похожее на усталую решимость, будто Майк сам не знает, что делать с тем, что только что произошло, но почему-то уверен, что молчание — выход. Наконец машина замирает у дома, и всё, о чём сейчас мечтает Уилл, — исчезнуть за его дверями. Он дёргает ручку — и осекается: заперто. Растерянный взгляд в сторону Майка — в нём немой вопрос и ожидание, что тот сейчас поймёт, нажмёт кнопку. Но Майк молча смотрит в ответ. Вдруг он говорит: — Завтра скажи управляющему. — О чём? — голос Уилла звучит глухо, почти растерянно. — О том мудаке. — Не скажу. — Почему? — Потому что тогда меня будут жалеть. — В этих словах была лишь правда, и Уилл снова отводит взгляд, будто пряча её. — Мне хватит Макс. Она точно начнёт расспрашивать, и это уже будет… выматывать. — Иногда лучше говорить, чем молчать. Уилл только качает головой. — Спасибо, что вмешался. И на этом оба понимают: разговор исчерпан. Майк тянется к кнопке, дверь щёлкает, и уже через секунду Уилл вылетает из машины — не оборачиваясь. Щелчок замка — и внешний мир перестаёт существовать. Уилл стоит в прихожей, спиной к двери, и слушает, как сердце колотится, перекрывая доступ кислороду. Пальцы всё ещё дрожат — мелко, противно, неконтролируемо. Вдох. Воздух упирается в лёгкие, не желая проходить. Уилл хватает ртом пустоту, чувствуя, как грудную клетку сдавливает невидимыми тисками. Он делает шаг в сторону гостиной и едва не падает — ноги ватные, чужие, не свои. Стена ловит его. Шершавая, холодная поверхность под ладонью — единственное, что сейчас реально. Воспоминания накатывают волной — одна за другой, быстрее, быстрее, быстрее, пока не начинают сливаться в сплошной шум. Рука Ченса на плече. Тяжёлая, липкая. Уилл чувствует её до сих пор — на своей коже, под одеждой, под кожей. Он трёт ладонью то место, яростно, до красноты, до боли, будто пытаясь стереть само прикосновение. Потом лицо Майка, потом своё собственное в отражении. Господи, он так жалок. «Принцесса». Слово всплывает из глубин памяти, и Уилл смеётся — истерично и прерывисто, всё ещё пытаясь отыскать возможность дышать. Заглушить паническую атаку как можно раньше. Уилл оседает на пол, колени встречаются с паркетом глухим стуком. Он сидит в прихожей, уткнувшись лбом в дверной косяк, и пытается дышать: «Раз-два-три-четыре — вдох, пять-шесть-семь-восемь — выдох». Пальцы дрожат так сильно, что он не может их остановить — они выстукивают по коленям барабанную дробь, подыгрывая своей панике. Не дышит. Совсем не дышит. Он почти задыхается в доме подруги, в собственной жизни, в собственной шкуре. Проходит вечность. Или минута. Уилл не знает. Но в какой-то момент дрожь стихает до мелкой вибрации, и он поднимает голову. Он находит в себе силы подняться, доковылять до комнаты, захлопнуть дверь и рухнуть на кровать, постепенно выравнивая сбитое дыхание. Взгляд цепляется за шкаф — старый, рассохшийся, с выломанным замком. Он стоит в углу спальни и будто манит. Уилл смотрит на него долго, непозволительно долго, чувствуя, как внутри закипает что-то  знакомое. Он поднимается. Ноги не слушаются, дрожат, но он заставляет их идти — шаг, ещё один, ещё. Замирает перед шкафом. Взгляд впивается в дверцу. Пальцы тянутся к ручке сами — без спроса, без команды, словно чужие. Перед глазами всплывает дорожная сумка, и он уже знает, что именно должен в ней найти. Он вытаскивает её медленно, словно боясь, что она рассыплется в руках. Сумка тяжелая — не весом, а значением. Чёрный нейлон, потертый на углах, молния заедает на половине пути. Уилл дергает — один раз, второй — и сдаётся. Он просто разрывает сумку, слыша треск шва. Внутри — бардак. Скомканные трусы, пара носков, старый блокнот с вырванными страницами. И под всем этим — то, до чего он так желал добраться. Пластиковый пакет, замотанный в несколько слоев скотча. Уилл раздирает его дрожащими пальцами. Внутри — несколько ампул, тускло поблескивающих в тусклом свете лампочки. Рядом — шприц в стерильной упаковке и маленький флакон с мутной жидкостью. Это не то, что он употреблял совсем недавно, это гораздо хуже. В последний раз он видел такие ампулы после смерти мамы, когда пол года жил в трипе, в бессознании и полном забвении. Он уже почти не помнил, как сумел тогда остановиться. Будто однажды просто проснулся и понял, что прожил день без очередной дозы. Потом ещё один. И ещё. Он никогда не считал это победой — скорее случайностью. И сейчас эта случайность заканчивалась. Он ломает горлышко ампулы — резкий хруст режет тишину. Острый край впивается в кожу, и на пальце выступает капля крови — алая, яркая на фоне бледной кожи. Уилл смотрит на неё, завороженно, как на обещание забытья. Он проводит пальцем по ранке, слизывая кровь, и чувствует металлический привкус, смешанный со страхом. Шприц выскальзывает из рук, падает на паркет с глухим стуком. Уилл поднимает его, проклиная дрожь в руках, и срывает пластиковую упаковку зубами. Игла тонкая, почти невесомая, но когда он приставляет её к ампуле, послушно затягивая мутную жидкость, кончик подрагивает в воздухе. Страх подкатывает к горлу, липкий и удушливый. Он откладывает шприц на пол, сжимает голову руками, чувствуя, как пульсирует в висках. Внутренний голос шепчет ему: "Не надо. Не делай этого. Ты же сильнее. Ты однажды справился, сможешь и сейчас."  Но голос разума слишком тихий. Его заглушает тот, другой — тот, что хочет тишины, покоя, небытия. Уилл поднимает шприц снова. Ловит взглядом вену на сгибе локтя — синеватую, тонкую линию под полупрозрачной кожей. Долгую секунду он просто смотрит. Потом одно привычное движение  —  он делал это сотню раз. Игла входит легко, почти невесомо, и он давит на поршень, чувствуя, как холодная волна разливается по вене, поднимаясь к плечу, к груди, к голове. Сначала — ничего. Тишина. Он замирает, чувствуя, как мир вокруг начинает расплываться, как звуки, цвета и запахи отделяются от него, отдаляются, становятся неважными. Потом — волна тепла. Ложное, обманчивое, но такое нужное. Оно окутывает его, забирая боль, страх, тошноту, воспоминания о руках Ченса, о взгляде и словах Майка. Забирает всё. Он плывёт. В темноте. В тишине. В абсолютном, бесконечном покое. Где-то далеко, в другой жизни, в другом мире, звенит телефон, но Уилл этого не слышит. Он уже ушёл — туда, где ничего не болит, где не нужно быть принцессой или жертвой, где нет ни Ченса, ни Майка, ни себя самого. Только пустота, мягкая, как вата, и тёплая, как объятия, в которые так хочется провалиться навсегда. Утром всё вернулось на круги своя. Уилл проснулся не от ласкового света, а от гудящих мышц — словно он бегал всю ночь, хотя не двинулся с места. Сердце стучало где-то в горле: глухо, неровно, будто тоже не радовалось новому дню. Первая мысль — пустая, ледяная, острая — пронзила голову раньше, чем он успел осознать, где находится и что случилось: «Нужно вернуть то состояние, пока мысли не вернулись». Он не думает: «Как я себя чувствую?» Он не спрашивает: «Который час?» Не тянется к телефону. Не ищет воду, не трёт лицо ладонями, не пытается вспомнить, снилось ли ему что-то. Первым делом он повторяет вчерашние манипуляции — и чувствует облегчение, как в не самые лучшие времена, даже не задумываясь, что зависимость возвращается в полную силу. Но, к сожалению или счастью, мысли сейчас не задерживались в голове, и это было единственное, за что Уилл был благодарен. Он постарался прибраться в комнате, пряча следы вчерашних и сегодняшних действий. Макс по-прежнему не должна была ничего узнать. Никогда. За дверью послышались тихие шаги — совсем близко. Следом — стук и тихий голос Макс: — Эй, ты там живой? Уилл медлит, находит пластырь и заклеивает место укола, чтобы кровь не дай бог не осталась на одеже. Открывает дверь и стоит на пороге. Свет из коридора падает на его лицо, и Макс сразу замечает: он выглядит лучше, чем вчера. Слишком лучше. Кожа не серая, глаза не ввалились, хоть синяки всё ещё чётко очерчены, плечи расправлены. На губах — слабая, но спокойная улыбка. Он смотрит на неё так, будто ничего не случилось. Будто вчера он не сидел на полу с разбитой ампулой в руках. — Привет, — голос ровный, чуть хриплый со сна, но без надлома. Макс смотрит на него, и что-то внутри неё сжимается. Не так. Это не должно так работать. После такого как он вчера убежал, в каком состоянии был, он не должен выглядеть таким спокойным. — Ты как? — спрашивает она, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Нормально, — он пожимает плечами и пропускает её в комнату. — Голова немного болит, но в целом… даже отлично. — Ты уверен? — переспрашивает она, вглядываясь в его лицо. — Конечно, а почему должно быть иначе? Улыбка не сходит с его губ, но глаза — они какие-то другие. Расслабленные. Тёплые. И от этой расслабленности Макс становится не по себе. Ей казалось, что вчера точно что-то случилось: он ведь буквально сбежал с работы, ничего не объяснив. — Ладно… Я заварю кофе, ты будешь? — она немного помедлила, прежде чем отойти. — Я всё ещё жду объяснений за вчерашнее, Уилл. Я переживала. — Да, я точно хочу кофе, — он неестественно улыбнулся, отчего нижняя губа дёрнулась, и он тут же осекся. — И так уж и быть, я всё тебе расскажу. Кухня залита серым светом утра. Сегодня дождливо и пасмурно, но, кажется, никто этого не замечает. Уилл уж точно. На столе две чашки с кофе и печенье, купленное вчера. Он ест уже пятое, кажется, попутно рассказывая о произошедшем вчера. Макс смотрит с ужасом, не понимая, почему он так просто говорит о таком, а в некоторых местах даже смеётся, оправдывая ключевые моменты репликами вроде: «Это всё было словно в клишированной мелодраме для подростков, где они сначала не переваривают друг друга, а потом влюбляются до конца жизни». — Уилл? Он поднимает глаза. Макс смотрит на него с лёгким беспокойством. — Чего? — говорит он с набитым ртом, и пара крошек падает на стол. — Ты точно в порядке? Просто это всё звучит очень отвратительно, но ты смеёшься и упрямо делаешь вид, что ничего страшного не произошло. — Так ничего и не произошло, — он пожимает плечами и делает глоток кофе. — Ладно… — Макс сдаётся. Она не понимает, что происходит, но уже точно знает: она убьёт Ченса. Макс опустила взгляд в чашку. Ложь была такой гладкой, такой отточенной, что хотелось закричать. Она знала его слишком долго: когда он врал, голос становился чуть выше, а плечи напрягались. Сейчас он сидел абсолютно прямой, расслабленный — и это пугало сильнее любых запинок. Она отставила чашку и произнесла тихо, почти шепотом: — К черту. — нервозно откинула волосы назад. — Уилл, ты меня пугаешь. — Почему? — он удивился искренне, он и правда не понимал, что именно ее тревожит. Голова наконец перестала болеть. Сердце не колотилось. Мысли не рвали сознание на части. Разве не так должен чувствовать себя человек, которому стало лучше? — Потому что ты слишком спокоен. После такого дерьма люди не просыпаются с улыбкой. Они не едят печенье и не шутят о том, как их держали против собственной воли. Ты ведешь себя так, будто вчера случилось что-то хорошее. — она помедлила, но с опаской добавила: — Ты перебрал с таблетками, да? Уилл замер. Печенье застыло на полпути ко рту, и на лице мелькнуло что-то — тень растерянности, будто он сам только что осознал, насколько странно выглядит со стороны. Но длилось это не дольше секунды: он опустил руку, положил печенье на стол и встретился с ней взглядом. — Макс, мы же не будем возвращаться к этой теме, ты помнишь? — Уилл говорил тихо, но очень твердо. — Мы договорились об этом давно, ладно? — Я просто переживаю, — Макс пыталась оправдаться, кажется. — Я знаю, но уверяю тебя, что я в порядке. — Он поднялся со стула и забрал пустую кружку, унося к раковине. — Предлагаю испечь что-то. Ты же хотела, да? До смены еще есть время, поэтому мы могли бы провести его вместе. Макс медленно выдохнула, глядя, как он моет кружку — слишком тщательно, слишком аккуратно, будто это единственное, что он может контролировать в своей жизни. Она вспомнила, как полгода назад он впервые написал ей и признался, что пьет таблетки. Тогда он тоже заверял её, что всё в порядке. Что переутомился и ему это нужно. Что просто мыслей слишком много. А через две недели он пропал на трое суток, и она искренне испугалась за него. — Ладно. — Макс поднялась, одернула футболку и направилась к холодильнику, открывая дверцу в поисках яиц и муки. — Давай шоколадное печенье. То, с соленой карамелью. Мука рассыпалась по кухне белым облаком, оседала на фартуке, на щеке, на ресницах. Уилл стоял напротив, и пальцы его всё ещё сжимали горсть муки. Улыбка. Не вежливая, не дежурная — настоящая, до складок в уголках глаз. Макс заметила, как он тряхнул головой, отбрасывая чёлку. Они спорили о шоколаде. Макс настаивала на тёмном, он — на молочном с кусочками арахиса. В какой-то момент она швырнула в него пакет с какао-порошком, и Уилл, пригнувшись, засмеялся так громко, что эхо заметалось по кухне. Она тоже улыбнулась, прикусив губу, а потом подумала: "Наверное, я действительно себя накрутила." Именно это должно было напугать её больше всего. Потому что она уже знала — каким-то глубинным, животным знанием, спрятанным так глубоко, что разум отказывался его извлекать, — что не накрутила. Что всё было по-настоящему. Но печенье пахло карамелью, на руках у неё была липкая сладость, а Уилл, черт бы его побрал, смотрел на неё так, будто забыл, что вчера было. Она сунула противень в духовку. И тишина, повисшая на секунду, была тёплой. Почти родной. Но слишком тихой. Слишком — для правды. Остаток дня они провели на диване, лениво пережёвывая то самое печенье и погружаясь в глупые телешоу — мир за окном растворился в мерцании экрана. Макс снова поймала себя на мысли: Уилл никогда не был таким живым — даже в тех чёртовых переписках, до их встречи. Макс пообещала себе: завтра, в их выходной, она ещё раз попытается всё обсудить, выяснить, разобраться в этом странном, неуловимом поведении Уилла. Минут за тридцать до смены Макс снова стучится к Уиллу — уже полностью готовая, собранная, с сумкой на плече. Она стучит осторожно, почти неслышно, и замирает, пока из-за двери не доносится тихое: «Заходи». Войдя, она сразу замечает порядок. Не просто убранную комнату — идеальный, выверенный порядок, который кажется здесь почти чуждым. Всю неделю, с самого его приезда, здесь царил хаос. Но ведь это нормально, правда? В конце концов, каждый однажды решает прибраться. Или нет? Макс подходит ближе, поправляет воротник его рубашки — движение привычное, почти материнское, но пальцы задерживаются на ткани на секунду дольше нужного. Сегодня он выглядит иначе. Опаснее. Красивее. Чёрный цвет льнёт к нему как родной, бежевые брюки сидят идеально — просто шик. Рыжая улыбается своим мыслям: видеть Уилла счастливым, живым, красивым — в тысячу раз лучше, чем наблюдать, как он медленно гаснет в собственной тени. — Лукас подвезёт нас сегодня. Ты не против? — Ты спрашиваешь уже по факту. Как я могу отказаться? Он поворачивается к ней, кладёт руки ей на талию — легко, почти невесомо, но в этом жесте слишком много собственничества. — Ты всегда можешь отказаться. Ты же знаешь? Уилл не уверен, о чём именно она говорит, но чувствует: эта фраза глубже, чем она сама понимает. Она не может знать, да? Она не может знать, что её лучший друг снова оступился. Что всего пять минут назад он сделал второй укол за день. О, точно не может. — Я знаю… знаю… Они стоят так минуту, две, пять — время теряет значение, растворяется в тишине, пока снаружи не раздаётся резкий сигнал машины. Лукас нажимает на гудок снова, нетерпеливо, и Макс, вздохнув, отстраняется первой. — Поехали, а то он будет бурчать весь вечер. Она выходит, не оборачиваясь. В машине Лукас сразу заводит разговор о благотворительной вечеринке, которую его отец планирует на выходные. Макс подхватывает тему с энтузиазмом — она слушает, как он перечисляет список приглашённых, смеётся, задаёт вопросы. Уилл сидит сзади, молча глядя в окно. Его пальцы едва заметно поглаживают внутреннюю сторону локтя — там, где под тканью рубашки угадывается свежий след. Тёплая волна разливается по телу, делая мир чуть мягче, чуть терпимее. Голоса на передних сиденьях превращаются в приятный фон, не требующий ответа. Лукас бросает взгляд в зеркало заднего вида. — Эй, Уилл. Ты ответишь хоть что-нибудь? Уилл с усилием фокусируется на голосе, выныривая из своей глубины. — Что? Эм… — он ёрзает, выпрямляется. — Я немного прослушал. — Я говорю, что ты тоже приглашён завтра. Придёшь с Макс? — Оу… не думаю, что я впишусь в такую тусовку. — Я думаю, ты должен прийти. — Лукас снова смотрит на него через зеркало, слегка улыбаясь. Уиллу это просто кажется? Или этот парень правда улыбается так, словно они друзья? — Не обещаю. Но подумаю. Макс оборачивается, улыбается ему, кивает — в голове уже выстраивает план, как уговорить друга. Машина сворачивает к заднему двору бара и останавливается. Макс чмокает Лукаса в щеку, но не прощается — знает, что через час они снова увидятся. А Уилл вдруг ловит себя на мысли, что неплохо было бы снова увидеть Майка. Странно? Может быть. Но он просто должен поблагодарить его. Ещё раз. Надев униформу, Уилл не стал дожидаться Макс, которая всё ещё возилась с переодеванием. Он шагнул в зал — и воздух снова перехватило, резко, как удар под дых, едва взгляд упёрся в барную стойку. Но стоило поднять глаза — за стойкой стоял не Ченс, а сменщик Дилан. Уилл подошёл к бару, потянулся за приборами и, будто невзначай, бросил Дилану вопрос — почему тот вышел не в свою смену. Ответ упал на душу теплом: «Ченсу нездоровится, он взял неделю больничного». Уилл понимает: Ченс здоров, просто в нём нет ни грамма мужества, чтобы сунуться сюда после того, что сделал. И эта мысль вытягивает лёгкую, почти невесомую улыбку. Дальше всё пошло иначе — легче, проще, чем в прошлые смены. Столы Уилл облетал быстрее, чаще улыбался гостям, даже шутил с ними. Окружающим это пришлось по душе, хотя самому Уиллу такое было несвойственно. Но он об этом сейчас даже не думал. Ближе к часу ночи Уилл берёт короткий перерыв и выходит на улицу. Он не курит, но обожает свежий воздух — в баре им и не пахло. После дождя тянуло прохладой, и Уилл скрестил руки, обнимая себя за плечи. Постояв минуту, развернулся и шагнул обратно в тепло. Внутри заиграла привычная музыка — он слышал её сотню раз, но сегодня её биение пульсировало в висках в такт его настроению. Лёгкость, с которой он проживал эту смену, не пугала своей непривычностью, и Уилл решил не анализировать — просто позволить себе быть в моменте. Он хватает меню и идёт к столику номер семь. Сегодня компания — всего двое: Майк и Лукас. Уилл подходит принять заказ и впервые не язвит: — Что будете заказывать? Майк смотрит удивлённо. — Что, и всё? — А что не так? — Уилл удивлён, но всё ещё улыбается. — Обычно ты смотришь на всех так, будто мечтаешь отравить. А сегодня даже улыбаешься. Непривычно. Уилл тихо смеётся. — Иногда мечтаю. Майк зависает — впервые видит, как Уилл смеётся. Его смех оказался неожиданно приятным, живым. Лукас смотрит на Майка, замечая, как тот подвис, но молчит. Уилл лишь переспрашивает: — Так вы готовы заказать или как? Уилл возвращается к бару с заказом, но не успевает его передать — за спиной возникает Майк. Уилл вздрагивает от неожиданности и чуть отшатывается. — Господи, зачем подкрадываешься? — Подкрадываюсь? Я просто подошёл. — Эм… Ладно. — Уилл поправляет фартук и смотрит вопросительно. — Хочешь что-то к заказу добавить? — Нет. Просто хотел посмотреть на кое-что. Уилл отчётливо видит, как Майк смотрит сквозь него — за барную стойку. Лицо его напряжено, но тут же расслабляется, когда он замечает не Ченса. Неужели это его успокоило? Быть не может. Уилл просто преувеличивает. — Ты ведёшь себя странно, знаешь? — Уилл снова смеётся, как пару минут назад. — Возможно, — спокойно отвечает Майк. — Я тогда… не за этим шёл в подсобку. Уилл застывает, делает глубокий вдох. — Да? А зачем? — Чтобы извиниться, наверное? — Майку некомфортно, это очевидно: взгляд блуждает, не задерживаясь на Уилле. — Ясно. — Уилл мягко толкает Майка в плечо, едва касаясь. — Тогда извинения приняты. Снова можешь не считать себя мудаком. Майк на мгновение задерживает дыхание — будто не ожидал, что всё пройдёт настолько гладко. Он открывает рот, чтобы что-то добавить, но передумывает и просто кивает. Уилл, не дожидаясь новой паузы, разворачивается к бару и передаёт заказ Дилану.