RIDE OR DIE

🎧Talos-To Each His Own Хисын приподнялся на локтях, глядя на распластанного под ним Эвана. Капли пота стекали с его подбородка на бледную грудь, смешиваясь с кровавыми царапинами, которые он сам и оставил. Каждая отметина — как подпись на контракте, скреплённом кровью и плотью. ‎Ночь пахла озоном и сгоревшей резиной — запах их общей войны, их общей любви. Хисын дрожал, но не от холода: внутри него всё ещё полыхало зарево прошлого, пожирающее остатки брони, которую он носил так долго, что она срослась с кожей. Эван чувствовал эту дрожь каждой клеткой, будто держал в руках не человека, а оголённый нерв, пульсирующий в такт чужой боли. ‎— Ты знаешь, — прошептал Хисын, и голос его звучал так, словно он говорил сквозь сломанные рёбра, — я хотел ненавидеть тебя. Каждый раз, когда ты обгонял меня на трассе, каждый раз, когда твоя тень падала на мой шлем — я вкручивал эту ненависть в себя, как шуруп. Думал, если заполню пустоту яростью, она перестанет кровоточить. ‎Эван молчал, но пальцы его скользнули ниже — к запястью Хисына, где бешено колотился пульс, и там замерли, словно считая удары, словно запоминая ритм этого сердца, которое стучало только для него — даже когда сам Хисын отказывался это признавать. ‎— А теперь? — спросил Эван тихо. ‎— Теперь я стою здесь, — Хисын поднял лицо, и лунный свет раскроил его черты на свет и тень, делая похожим на сломанную икону, — и понимаю, что всё это время я ненавидел не тебя. Я ненавидел себя за то, что не могу перестать хотеть смотреть на тебя. За то, что ты — первое, о чём я думаю, просыпаясь в поту посреди ночи. За то, что когда ты касаешься меня — даже случайно, локтем, плечом — у меня внутри обрушиваются стены, которые я строил годами. ‎Эван прикрыл глаза, и где-то глубоко в груди у него что-то надломилось — не больно, а освобождающе, как лёд, который наконец трескается под вешним солнцем. ‎— А если я скажу, что хочу разрушать эти стены, Ли? Касаться тебя не случайно? Каждый день. Каждую ночь. Пока ты не перестанешь ждать удара и не поймёшь, что мои ладони созданы не для того, чтобы ранить. ‎Хисын судорожно вздохнул, и в этом звуке смешались столетия тоски и один миг надежды. ‎— Тогда, — выдохнул он, прижимаясь губами к уголку рта Эвана — робко, как впервые пробуя огонь, — покажи мне. Прямо здесь. Забудь, что мы враги. Забудь, что мир смотрит. Докажи мне, что я могу верить. ‎И Эван улыбнулся — той самой улыбкой, которая когда-то, ещё в школе, заставила Хисына забыть, как дышать. ‎— С закрытыми глазами, — прошептал он, встречая губы Хисына поцелуем, в котором не было ни горечи, ни боли — только соль слёз одного и обещание второго, — и с сердцем, которое ты уже держишь в своих руках. Кровь на губах Эвана сверкнула в свете одинокой фары, и Хисын почувствовал, как внутри что-то треснуло — не кость, не ребро, а та самая стена, которую он строил годами из презрения и молчания. Он хотел ударить. Сжать кулак и разбить это лицо, чтобы не видеть, как Эван смотрит на него — будто Хисын не монстр, а заблудившийся мальчишка, которого можно отогреть. ‎— Ты дрожишь, — Эван не спросил, он констатировал, и голос его был мягче, чем следовало бы. ‎— Заткнись. ‎Но пальцы Хисына сами потянулись к чужому лицу, стирая каплю крови с губы. Прикосновение вышло грубым, рваным — он не умел иначе. Ладонь замерла на скуле Эвана, и время превратилось в смолу. ‎— Я ненавижу, когда ты прав, — выдохнул Хисын, и в этом выдохе не осталось злости, только выжженная пустота, которую мог заполнить только один человек. ‎Эван перехватил его запястье, не сильно, но настойчиво, прижимая ладонь к своей щеке. ‎— Тогда дай мне быть правым, Хисын — шепнул он, и в этом шёпоте плескалась такая отчаянная надежда, что у Хисына перехватило дыхание. ‎Ночь давила на плечи, пахла бензином и горечью. Хисын рванул Эвана к себе, врезаясь в него поцелуем — злым, голодным, разбивающим губы о зубы. Он кусал, почти прокусывал кожу, будто хотел пробраться внутрь, выгрызть ту часть Эвана, что так бесила его своей преданностью. ‎— Ты идиот, — вырывал он между поцелуями. — Ты грёбаный… ненормальный. ‎— Твой, — ответил Эван, и это было страшнее любого признания. ‎Хисын замер. Ладонь всё ещё лежала на чужом лице, пальцы дрожали — первый раз за долгие годы он позволил себе не контролировать эту дрожь. ‎— Я не умею быть… нежным, — хрипло выдавил он. ‎— Я знаю, — Эван прильнул к его груди, утыкаясь лбом в ключицу. — Я подожду. Сколько нужно. ‎Ночь сомкнулась вокруг них, как вода. Ветер гонял мусор по пустырю, но внутри двоих — там, где соприкасались их тела — было тихо. Асфальт под ногами остывал, а лёд внутри Хисына — медленно, со скрипом — начинал таять. ‎— Если ты меня предашь, — прошептал Хисын в макушку Эвана, — я тебя убью. ‎Эван поднял голову, и глаза его блестели в темноте. ‎— Если я тебя предам, я сам себя убью. ‎Они стояли так, два сломленных человека, два отражения, которые наконец перестали враждовать. И в этой тишине, пропитанной потом и адреналином, зарождалось что-то новое — хрупкое, как стекло, и опасное, как лезвие.