Всего два простых слова

Телефон завибрировал, когда Максим сидел на кровати и рассеянно тер запястье. После вчерашней тренировки оно немного ныло, не травма, а так, натруженная мышца от долгой и тяжкой игры. Он разминал его машинально, большим пальцем находя болезненные точки и надавливая на них, пока боль не превращалась из острой в тупую, почти приятную. Это был старый ритуал — ещё со времем Драконьего величия, когда он был еще в команде, тогда Даня показал ему, как правильно разминать руки после долгих часов за компом. «Крути кистью — говорил он. — Вот так. Иначе к тридцати годам будешь как старая хуйня с артритом». Максим тогда смеялся над этим упражнением не считая серьезным, а теперь делал это не задумываясь. Илья был в душе, Максим слышал, как за стеной шумит вода и он что-то напевает себе под нос, фальшиво, конечно, но весело, какой-то попсовый припев, который крутили по радио в холле отеля. Вроде там было что-то про любовь, а еще на русском, так что Максим вполне мог разобрать слова.  Вообще Илья часто пел в душе, и Максим сначала бесился, позже привык, а потом сам начал прислушиваться — не к словам, а именно к интонации. К тому, как Илья замолкал на полуслове, когда вода становилась слишком горячей или слишком холодной, как фыркал, когда мыло попадало в нос. Это было... домашним. Даже чересчур домашним для казённого номера с бетонными стенами и видом на парковку. Максим, что происходит? На экране высветилось: «Димон». Рука с бутылкой воды дрогнула. Телефон вибрировал в пальцах, и это ощущение мелкой, назойливой дрожи почему-то отозвалось в груди. Он смотрел на имя, которое не появлялось на экране уже... сколько? Полгода? Год? Макс не помнил. Они не разговаривали давно, не потому что поссорились, а потому что жизнь развела. Дима работал на заводе, а Максим играл на тир 1 сцене кс, иногда обменивались короткими сообщениями в праздники: «С днем рождения», «Спасибо». И все… Никто из них двоих не знал, как говорить друг с другом после всего, что случилось. После того, что они пережили вместе — и что пережили по отдельности. Он провел пальцем по экрану. — Алло. — О, Макс, привет! — голос Димы был бодрым, почти веселым, и от этого контраста — между его тоном и тем, что Максим чувствовал, услышав этот голос, внутри что-то дрогнуло. Как будто кто-то провел смычком по натянутой струне. — Я смотрел ваш финал, поздравляю со вторым местом! Это же тоже результат, вы были в финале против драконов это вообще круто! Ты молодец. — Спасибо, — сказал Максим. Его голос прозвучал ровно, даже как то сухо и глухо, когда обращался к брату. — Я серьезно. Я матч смотрел с пацанами на работе, мы орали, когда ты этот клатч взял и закрыл 1 в 3. Они не верили, что ты мой брат, пришлось даже показывать фотки детские. Ну ты прикинь? Помнишь еще ту, где мы с тобой на даче, и ты там в кастрюле сидишь? — Помню, — сказал Максим, он действительно помнил. Фотография была старая, еще до всего что случилось. Ему там, наверное, года четыре, Дима держит его на руках, а он сидит в огромной алюминиевой кастрюле и смеется — улыбка до ушей, беззубый и очень счастливый. Отец фотографировал, и Максим помнил, как он смеялся за камерой низким, раскатистым смехом. Мама стояла рядом и говорила: «Вылезай! Кому говорю, а? Испортишь же кастрюлю», но в ее голосе тоже была улыбка, тогда  все было нормально. Тогда они были семьей. — Как дела-то вообще? — спросил Дима. — Давно не общались. Ты как там, в Астане? Не холодно? — Нормально все, тренируемся с парнями. — А с командой как? С Осиповым этим, как его... монеси, да? — Нормально. — Ты всегда говоришь «нормально». — Дима усмехнулся, и в этой усмешке было что-то знакомое, что-то из детства. Точно так же он смеялся, когда Максим дулся на проигрыш в игре. — Ладно, не буду пытать, просто хотел поздравить. Ну, и услышать тебя, а то мы совсем пропали. — Ага, — сказал Максим. — Ты тоже... как ты? — Да потиконьку все, работаю вот. Недавно ремонт затеял, прикинь? Сам! Убил уже полквартиры, но упорно продолжаю. Купил обои, а они оказались с браком, теперь половина стены в цветочек, а другая половина — полосатая. Дизайнерское решение, блин, соседи думают, что я так специально. Максим усмехнулся в трубку, Дима говорил, и его голос был таким теплым, очень знакомым. Он так все легко рассказывает, будто они обычная семья, где брат раз в неделю просто звонит поболтать о ремонте с младшеньким. Как будто между ними не было всех этих лет, боли и всех этих несказанных слов. — Ладно, давай, — сказал Дима. — Созвонимся ещё, береги себя там и не переутомляйся, пожалуйста. И передай своему монеси, что я за него тоже болею. Ну, когда вы не против наших играете. И я люблю тебя, Максон. Слышишь?  — Ага, — внутри что-то стрельнуло от «люблю тебя» как-будто заныло колено. — Ты тоже себя береги и… я тебя тоже люблю, Дим. Он отнял телефон от уха и посмотрел на погасший экран, в душе все еще шумела вода. Илья, кажется, перешёл к припеву и теперь выводил его с особенным усердием, завывая на окончаниях слов. Солнце за окном уже клонилось к вечеру, и свет стал мягче, золотистее. В номере пахло кофе из автомата в коридоре и чем-то сладким — вроде, пончиками, которые Нико снова притащил на тренировку.  Внутри было странно… пусто и тяжело одновременно, как будто кто-то вылил ему в грудь что-то вязкое, и оно медленно растекалось, заполняя все полости. Максим попытался вдохнуть глубже, но воздух застревал где-то на полпути. Дима, его старший брат и еще один из немногих дорогих ему людей. Когда-то — просто надоедливый член их небольшой семьи, что постоянно дразнил маленького( да, и взрослого тоже) Максима, который собрал ему комп из старых деталей и отдал свои любимые наушники, те, что давили на детские уши. Который брал его с собой на речку, они ездили на старой отцовской «тайоте», и Дима сажал его на плечи прямо в воде, а Максим кричал: «Выше, выше!» и смеялся, когда брат подбрасывал его в воздух: раз, два и плюх в воду! Который помогал с математикой до поздней ночи, сидел за кухонным столом, подперев голову рукой, и в сотый раз объяснял дроби, пока Максим не начинал клевать носом над тетрадкой. Который брал его гулять со своими большими(для Максима) и шумными друзьями, а Максим шел сзади, гордый, что его взяли, Дима иногда оборачивался через плечо: «Ну что, мелкий, не отстаешь?» А потом тот злополучный вечер: крик матери, шаги в коридоре, дрожащие руки Димы на его висках — «не отвлекайся, играй». Он не понял тогда. Понял позже, спустя дни, спустя недели, спустя допросы и вопросы, на которые у него не было ответов. А потом — ещё позже Дима сказал: «Макс, тебе надо съехать, не надо быть здесь. Я справлюсь, а ты уезжай в старую папину квартиру». И Максим уехал. Собрал вещи в старый чемодан, перевёлся на дистанционку, сдал экзамены. Выжил проще говоря. Дима помогал — иногда присылал деньги, иногда звонил, но с каждым месяцем звонки становились реже, а паузы в разговорах — длиннее. Не потому что разлюбили, а потому что каждый раз, когда они слышали голоса друг друга, между ними вставало прошлое. Огромное, тёмное, невысказанное, скорее дыра в полу, которую оба старательно обходили. Максим встал с кровати, ему вдруг стало душно, не физически, а как-то иначе. Как будто воздух в номере стал слишком плотным, слишком густым, и он не мог протолкнуть его в легкие. Он подошел к окну, отдернул штору, та поползла по карнизу с тихим шорохом, но за окном был всё тот же серый пейзаж: панельки, парковка, редкие машины, голые деревья, вывеска круглосуточного магазина на углу. Никакого выхода. Вода в душе стихла. Илья, кажется, закончил. Максим вышел из номера и пошел по коридору, не в общую комнату, а в другую сторону, к лестнице. Там была маленькая ванная комната, которой почти никто не пользовался, потому что у всех были свои. Внутри нее пахло хлоркой и чем-то затхлым, все из за старых труб и плохой вентиляции. Лампочка под потолком моргала, и свет был желтым, болезненным, кафель на полу был холодным, и он почувствовал это босыми ногами — холод поднимался от ступней к щиколоткам, к икрам, заставляя мышцы напрягаться. Он не взял тапочки… забыл. Или не подумал. Максим подошел к раковине и включил кран, вода полилась ледяная, как всегда в этом отеле, он подставил ладони, чувствуя, как холод обжигает кожу и от этого  немеют кончики пальцев. Плеснул в лицо. Он стоял, опираясь на раковину, и смотрел, как капли срываются с его лица и падают в белую фаянсовую чашу. А потом его взгляд упал на кран. Металл блестел в тусклом свете моргающей лампы, капли воды стекали по нему, собирались на изгибе и срывались вниз одна за другой, ритмично, как метроном. Максим смотрел на этот металл и чувствовал, как внутри что-то медленно, неотвратимо сдвигается, как лед, который трескается под ногами — сначала тонкая паутина, потом глубокий разлом. Он знал этот холод. Знал это ощущение металла под пальцами. Холодный, как... ...как край стола в комнате допроса. Стены серые, бетонные, без окон, воздух спёртый — пахнет чем-то кислым, не то чистящим средство, не то страхом. Лампа под потолком гудит и моргает точно так же, как эта, в ванной, и этот звук, жужжащий, ввинчивается в мозг. Максиму тринадцать лет, он сидит на жёстком стуле, и его пальцы вцепились в металлический край стола.  «Холодно, очень холодно..» — единственная мысль которая пролетела в голове.  Он держится за этот край стола, потому что это единственное, что кажется более менее настоящим в этом ебучем месте. Быть может это сон? Может если Максим моргнет и все это исчезнет? Господи, пожалуйста, пусть это будет просто дурным сном из-за того, что он долго сидел перед компьютером и переиграл в игры! Но это не сон. Напротив сидит мужчина в форме, но его лицо расплывается, память не сохранила черты, только общее ощущение: уставший, немолодой, с тёмными кругами под глазами, он говорит, и голос звучит глухо, как через вату, как будто Максим под водой, а он на поверхности. — Ты знал, что такое может произойти? Максим не отвечает, он не понимает вопроса, он вообще ничего не понимает! Он помнит только крик матери, он был таким рваным и нечеловеческим, такой крик, от которого кровь стынет в жилах. Помнит шаги в коридоре, много шагов, чужие голоса, помнит руки Димы на своих висках — «не отвлекайся, играй», помнит, как его ладони дрожали. И все! Между этими обрывками воспоминаний сплошная чернота. — Твои родители часто ссорились? Ты слышал их? Это были громкие ссоры? Максим не отвечал… не потому что не хотел, а потому что просто не мог. Слова застревали где-то в горле, превращались в сиплые, рваные звуки, которые он сам не узнавал, слезы текли по щекам — горячие, непрерывные и он не мог их остановить, даже не пытался. Они капали на металлический край стола, смешивались с холодом металла, и он смотрел на них и думал только об одном: почему здесь так холодно? Почему этот стол такой ледяной? Почему никто не скажет ему, что мать твою вообще происходит?!  — Твоя мама... она вела себя агрессивно в последнее время? Были уже раньше вспышки? Ты замечал что-то странное? Он не понимал, чего от него хотят, он не понимал вопросов, он не понимал, почему он здесь, почему этот человек в форме смотрит на него так серьёзно, почему мама кричала, почему папа не приходит. В голове все смешалось в один сплошной гул, и сквозь этот гул пробивалось только одно чувство, оно было таким огромным и давящим на грудь. Что-то случилось… что-то ужасное! Что-то, что уже никогда не станет как прежде, что-то, что раскололо их семью навсегда, и он даже не знал, как назвать это словами, но чувствовал всем телом, до дрожи в пальцах, до тошноты, до холода в животе. Он попытался ответить: рот открылся, но вырвался только всхлип мокрый и до жути жалкий, какой-то совсем детский. «Я... я не...» и снова слезы, и снова тишина. Он давился ими, захлебывался, как будто тонул прямо в этой серой комнате. Мужчина в форме вздохнул и что-то записал в блокнот, чего маленький Максим не видел. Да что уж там! Он вообще ничего не видел, только металлический край стола, за который держался изо всех сил. Единственное, что не давало ему провалиться в эту черную дыру, которая открыла свой огромный омерхительный рот где-то внутри. Дверь открывается и кто-то заходит, еще один человек в форме, голоса приглушенные и неразборчивые, но Максим и не слушает. Он смотрит на металлический край стола и думает: «Если я буду держаться за него достаточно крепко, может быть, это все закончится?». Холод проникает в пальцы, поднимается к запястьям, к локтям. Он чувствует, как немеют кончики, как сердце колотится где-то в горле и как комната становится все меньше и меньше, каждый вдох дается с трудом. И вдруг за дверью где-то далеко послышался голос Димы! Он был уставшим и злым, но этот родной голос вернул маленького Максима в реальность. // Максим очнулся от того, что не мог дышать. Он стоял на коленях на холодном кафеле — когда он успел упасть? — вцепившись одной рукой в бортик душа, и воздух застревал где-то в горле, не доходя до легких. Сердце колотилось так, будто он пробежал стометровку, и каждый удар отдавался в висках тупой, ноющей болью. Перед глазами плыло, желтый свет лампы размазывался в мутные пятна, и он чувствовал, как пол под ногами качается, как палуба корабля. Вторая рука все еще сжимала край раковины, и мышцы предплечья дрожали от напряжения, а побелевшие кончики пальцев, казалось, вот-вот соскользнут с гладкого фаянса. Макс не помнил, как оказался на полу. Колени подогнулись сами, он сполз по стене, чувствуя спиной холодный кафель, каждая плитка ощущалась отдельно, как маленький ледяной квадрат, и сел, уперев лоб в колени. Позвоночник выгнулся дугой, и он чувствовал каждый позвонок, они как будто стали острее и тверже. Мышцы бедер дрожали от напряжения, и он не мог их расслабить, как бы ни пытался. Внутри все было сжато в тугой, болезненный узел. Дышать. Надо дышать! Вдох — раз, два, три.  Воздух заходит рывками, как будто в легких что-то сломалось, и он чувствовал, как грудная клетка расширяется слишком неравномерно.  Выдох — раз, два, три.  Сердце все еще колотится, но уже не так быстро. Максим сжимал и разжимал пальцы, пытаясь вернуть себе ощущение реальности и начал описывать все что его окружает. Говорят помогает во время панических атак. Кафель под ладонями шершавый, с мелкими трещинками.  Вода все еще течет из крана, он слышал ее монотонный шум: кап-кап-кап. Где-то в коридоре хлопнула дверь, и кто-то прошел мимо — шаги, приглушенный смех. Кажется, Нико говорил по телефону.  Жизнь продолжалась за пределами этой ванной, и это было странно. Как будто мир не заметил, что у Максима только что случилась маленькая смерть. Максим не знал, сколько так просидел: минуту, пять, может, десять. Когда дыхание наконец выровнялось, он поднял голову и посмотрел на кран. Он встал, держась за раковину, потому что колени не держали, и закрыл кран. Руки дрожали мелкой, противной дрожью. Максим посмотрел на пальцы, которые подрагивали, на побелевшие кончики, которые только начинали розоветь. Внутри было оглушительно пусто.  И одновременно слишком много всего. Как будто кто-то открыл дверь, которую он держал закрытой годами, и теперь оттуда хлынуло все самое омерзительное, что Максим так старательно прятал от чужих любопытных глаз годами: холод, страх, голос из допросной, крик матери, шаги в коридоре, лицо Димы в тот вечер — бледное, сосредоточенное, с дрожащими губами. Максим вышел из ванной и вернулся в номер. Илья уже одевался у своей кровати — он что-то говорил, кажется, про тренировку, про зоника, про новую тактику на Ancient. «...и Дэнни сказал, … играем на …, надо пересмотреть...» Его голос доносился как сквозь вату. Максим не слышал слов, он просто прошел мимо, открыл чемодан и начал собирать вещи. Футболку — сложить.  Джинсы — сложить.  Носки, зарядка, паспорт, ключи с розовой мышкой — сунуть в карман.  Движения были машинальными, как у робота, и он чувствовал, как внутри что-то застывает.  Максим не думал, если бы он начал думать, он бы, наверное, остановился.  А останавливаться было нельзя! — Макс. — Илья подошел ближе, и Максим наконец поднял глаза. Лицо Ильи было растерянным, брови сведены к переносице, и он протянул руку, будто хотел коснуться его плеча, но замер на полпути. — Ты чего? Что случилось? Ты такой бледный. Ты меня слышишь вообще? Максим посмотрел на него и не увидел ничего, перед глазами все еще стоял холодный металл стола. В ушах звон и голос из допросной.  «Ты знал?» Ты знал? Ты знал? ТЫ ЗНАЛ? Максим, ты знал? Знал, что так будет? Знал что это случится? Знал?  ЗНАЛЗНАЛЗНАЛЗНАЛ? ТЫЗНАЛТЫЗНАЛ? — Мне надо уехать, — сказал он, но голос был таким чужим — сиплым и сломанным, он сам едва узнал его. — На пару дней, я потом обязательно позвоню и все объясню. — Что? Куда? Макс, подожди, ты не можешь просто так... Но он уже застегивал чемодан, уже натягивал кроссовки, пальцы немного не слушались, и шнурки путались, и он затянул их слишком туго, уже шел к двери, не оборачиваясь. Краем глаза он заметил, как Илья стоит посреди номера растерянный, с мокрыми после душа волосами и полотенцем в руке, которое он так и не повесил. Его губы были приоткрыты, как будто он хотел что-то сказать, но не мог подобрать слов. — Макс! — голос Ильи догнал его уже в дверях, но Максим не обернулся. Дверь закрылась за спиной, и в коридоре стало тихо. Он не пошел к лифту, Макс побежал по лестнице вниз, перепрыгивая через ступеньку, чувствуя, как чемодан больно бьет по ногам, как вибрация от ударов поднимается по голени к колену. В холле работал телевизор какой-то новостной канал на казахском, и женщина с коляской ждала кого-то у стойки администратора. Администратор — молодой парень в очках поднял голову и что-то спросил, кажется, «вам вызвать такси?». Максим не ответил, он толкнул стеклянную дверь и вышел на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, ветер пах мокрым асфальтом, выхлопными газами и чем-то еще вроде, шаурмой из ларька на углу. На парковке горели фонари, и их оранжевый свет отражался в лужах задорно поблескива. Максим вдохнул полной грудью, и легкие обожгло холодом, сердце так же колотилось по животному, но теперь к этому добавилось что-то еще — решимость. Или отчаяние. Максим не знал, может быть, это было одно и то же. Такси поймал быстро — просто поднял руку, и через минуту рядом остановилась старая Тайота с шашечками на крыше. Водитель был пожилым казахом с седыми усами и в клетчатой рубашке — посмотрел на него в зеркало заднего вида и, кажется, хотел что-то спросить, но передумал. Максим сидел на заднем сиденье, прижимая чемодан к коленям, и смотрел в окно. Город проплывал мимо: жилые дома смешивались с магазинами и цветными, пестрыми вывесками, люди издалека были похожи на муравьев. На перекрастке горел желтый светофор, и таксист притормозил, бормоча что-то себе под нос. В салоне пахло ванильным освежителем, и тихо играло радио — эстрада, которую Максим не понимал. Что же ты делаешь, Максим? От чего бежишь? Куда? Или ты все же знал? Он достал телефон и открыл чат с Дэнни, пальцы еще подрагивали, и он дважды промахнулся по клавишам, прежде чем написал: «Я уехал на пару дней. Это срочное семейное, потом объясню». Отправил и выключил звук, Максим откинулся на сиденье и закрыл глаза. В голове было пусто и шумно одновременно, как будто кто-то настроил радио между станциями, и теперь оттуда лился белый шум, прерываемый обрывками голосов: Дима: «Ты молодец». Следователь: «Ты знал?» Мать: крик. Отец: смеялся по-доброму. // Аэропорт встретил его гулом и ярким светом, Максим купил билет на ближайший рейс до Москвы, не думая и не считая деньги, просто приложил карту к терминалу и взял посадочный. Девушка за стойкой — сонная, с размазанной тушью улыбнулась ему и сказала что-то про «хорошего полета», но он проигнорил. До вылета оставался всего час, Максим прошел через контроль положите сумку на ленту, достаньте телефон и ноутбук, и нашел свободное кресло у выхода на посадку. Рядом плакал ребенок, маленькая девочка в розовой куртке и ее мама что-то говорила ей по-русски, успокаивая. «Ну все, все, скоро полетим, там тепло». Пахло кофе из автомата и чьими-то духами — приторными, цветочными. По громкой связи объявили посадку на рейс до Алматы, и толпа у соседнего гейта зашевелилась. Максим смотрел в одну точку на стене, там висела реклама какого-то банка с улыбающимся мужчиной в костюме, и думал о том, что он только что сделал. Он сбежал. От Ильи. От всего. Но оставаться было просто невозможно, каждая минута в том отеле, в том городе душила его. Абсолютно все — запах хлорки, гул кондиционера, вид из окна на парковку, фальшивое пение Ильи в душе — все вдруг стало невыносимым, как будто кто-то прибавил громкость и яркость до предела. Ему нужно было уехать! Нужно было к кому-то, кто знал. К тому кто поймет без слов. Он достал телефон и набрал Даню: гудок, еще гудок и еще. На четвертом — щелчок. — Алло, — голос у Дани был сонным, с хрипотцой, и Максим вдруг понял, что в Москве сейчас глубокая ночь. — Макс? Ты чего в такое время? У тебя там тоже ночь вообще-то. — Я лечу к тебе. Пауза. Максим услышал, как Даня резко выдохнул, кажется, сел на кровати. Где-то на фоне что-то зашуршало, одеяло, может быть, или подушка. — В смысле летишь? Ты где? — В аэропорту Астаны. Посадка через сорок минут. Я... — он замолчал, подбирая слова, но слова не подбирались. — Мне надо, я не могу объяснить. Просто надо. Даня помолчал, Максим слышал его дыхание в трубке — тихое и спокойное. Потом он сказал тем самым голосом, который Максим помнил с самого первого дня в спирит, когда он, пятнадцатилетний, зашел на буткемп и не знал куда деть руки: — Понял… приезжай, я встречу, конечно. Во сколько рейс? Максим сказал. Даня хмыкнул: — Это ж в шесть утра. Ну, ничего, ради тебя не посплю. Ты там это... держись, только ладно? Не знаю, что с тобой там приключилось, но я рад что ты позвонил мне. Как долетишь, сразу напиши мне, я буду на связи. — Спасибо. — Максим выдохнул в трубку, будто часть тревоги отпустила, не вся конечно, но лучше чем ничего, голос сквозил благодарностью. — Не за что, давай, до встречи. И не вздумай там... ну, ты понял. Максим не понял, но кивнул и даня положил трубку. Объявили посадку, он встал, взял чемодан и пошел к гейту, не оборачиваясь. Телефон вдруг завибрировал в кармане — сообщение от Ильи. Макс не прочитал, сунул телефон глубже в карман и протянул посадочный талон девушке у выхода. Та улыбнулась и сказала «хорошего полета».  В самолете пахло кондиционером и чем-то сладким, кажется освежителем с ароматом лаванды. Стюардесса в красной форме предложила воду, и он взял стаканчик, но почему то не выпил, а просто держал в руке, чувствуя, как пластик прогибается под пальцами. Максим сел у окна, пристегнулся и прижался лбом к холодному стеклу, за иллюминатором была темнота — ночь, огни взлетной полосы, редкие звезды, почти не видные из-за облаков. Самолет задрожал, разгоняясь, и его вдавило в кресло, знакомая тяжесть, от которой всегда немного кружилась голова. Он закрыл глаза, где-то позади заплакала та самая девочка в розовой куртке, и мать снова начала ее успокаивать. Где-то там, в Астане, остался Илья.. Остались слова, которые он не сказал. И, возможно, Илья сейчас стоял посреди пустого номера и смотрел на дверь в полном разочаровании в Максиме. Но все это было ужасно далеко, сейчас же был только гул двигателей, холодное стекло под лбом и темнота за окном. И где-то впереди — Москва, а еще его Даня.