Всего два простых слова

Максим проснулся в семь утра от вибрации телефона, будильник елозил по тумбочке, вынуждая тушу с сиплым, недовольным вздохом перекатиться на другой бок, чтобы его выключить. Он поставил его вчера, хотя обычно вставал позже и с трудом из-за недосыпа ночью. Максим открыл глаза, но зажмурился от света, за окном только-только начинало сереть, и небо было бледно-голубым, почти белым. Он полежал немного, глядя в потолок, и вдруг понял, что хочет встать, не как обычно «надо, ведь сегодня много дел», а именно «хочется». Это было странно, будто в него вкололи препарат для поднятия духа и мотивации, чего с ним такого не было довольно давно. Максим сел на кровати и потянулся, мышцы спины отозвались приятной ломотой — не от напряжения, а от долгого мирного сна, он покрутил головой, размял шею, и в шейных позвонках что-то тихо хрустнуло. Максим блаженно выдохнул, почти застонал, казалось, что за ночь он успел окоченеть подобно дереву или трупу. Костяшки на правой руке всё ещё ныли, но уже не так сильно — бинт, который Илья наложил вчера вечером, держался хорошо. Максим посмотрел на свою руку и вдруг подумал: «заживает», и сам не понял, про что именно, про костяшки или про что-то ещё совершенно другое. Илья ещё спал, Максим повернул голову и посмотрел на него, тот лежал на спине, закинув одну руку за голову, и его пальцы чуть подрагивали во сне — как будто он даже сейчас продолжал нажимать на клавиши. Одеяло сползло до пояса, открывая старую футболку с выцветшим принтом и ключицы, на которых ещё виднелась россыпь едва заметных веснушек. Дышал он ровно и глубоко, его губы были чуть приоткрыты, Максим сделал для себя неожиданное открытие, что Илья сопит со сне. На тумбочке рядом с его кроватью лежал телефон, повернутый экраном вниз, а рядом стакан с водой, к которому он так и не притронулся за ночь. Сейчас он выглядел моложе — не как лучший снайпер мира и даже не как звезда сцены, сейчас он был похож почти на обычного школотрона из старших классов.  Максим отвел взгляд и встал, он подошёл к окну и отдернул штору — та поползла по карнизу с тихим шорохом, улица была пустой: только редкие машины и фонари, которые еще не погасли. Где-то вдалеке лаяла собака, он приоткрыл створку, и в номер потянуло холодным утренним воздухом — свежим, с привкусом мокрого асфальта и выхлопных газов. Ветер коснулся его лица, и Максим почувствовал, как кожа на щеках чуть стягивается от холода. Он вдохнул полной грудью, и легкие отозвались приятным холодком. Потом потянулся еще раз — теперь уже всем телом, от кончиков пальцев до пят и начал собираться. Сев на край кровати, взял телефон и открыл телеграм, даня прислал какой-то мем про котов — толстая такса сидела на диване в костюме хот-дога с подписью «я после тренировки». Максим хмыкнул и написал: «ты горячая собака?». Даня ответил почти сразу: «ты дебил? Ааамм, все дошла шутка. Ты ваще в каком году чтобы до сих пор шутить что Хот-Дог это типо горячая собака?». Максим улыбнулся уголком рта и убрал телефон. Он заметил, что делает это все чаще: улыбается, не на камеру, а так, для себя. Илья заворочался, и Максим услышал, как он зевает. — Сколько времени? — голос был хриплым со сна. — Половина восьмого. — Ты что встал раньше меня? Еще и без будильника?  — С будильником, просто ты не услышал его и проспал. Илья сел на кровати и потер лицо ладонями, его волосы, обычно послушные и аккуратно уложенные, сейчас торчали в разные стороны, и одна прядь стояла вертикально. Максим смотрел на нее и думал, что это, наверное, самое смешное, что он видел за последнюю неделю.  Плохо дело, Макс. — У тебя волосы, — сказал он. — Что? — Торчат, как антенна. Илья потрогал макушку и зевнул снова. — Это мой протест против гравитации. Иди в душ, а то опоздаем, и не трать горячую воду, я тоже хочу в душ. — Я всегда моюсь холодной. — Максим выгнул бровь, смотря на это сонное недоразумение. — Я знаю, ты псих, так что иди первым. // Тренировка началась в десять, когда Максим вошел в общую комнату, Нико уже сидел за компом и что-то печатал в чате, а Рене настраивал мышь, водя ей по коврику кругами. Зоник стоял у доски и чертил схему, кажется, новую раскидку на Ancient. В комнате пахло кофе и чем-то сладким: на столе стояла открытая коробка с пончиками, которые притащил Нико. — О, — сказал Нико, поднимая голову. — Боксёр пришёл, как рука? — Нормально, — ответил Максим. — Стрелять сможешь? — Смогу. — Тогда садись, Дэнни нас сегодня будет гонять, у него новая тактика раскида. И возьми пончик, а то ты тощий как вешалка. Максим взял пончик с шоколадной глазурью, липкой на ощупь и сел за свой комп. Дэнни обернулся и посмотрел на него, но ничего не сказал, просто кивнул и продолжил чертить. Максим надел наушники и открыл контру, пальцы легли на клавиши, и он почувствовал, как внутри что-то собирается — не напряжение, а скорее концентрация, как будто он был лучом света, который наконец-то сфокусировали в одну точку. Он играл хорошо, нет, Максим играл просто отлично. Все получалось: тайминги совпадали, выстрелы ложились точно, реакции хватало на самые быстрые моменты. Он не думал, а он просто делал машинально, и это было удивительно, потому что обычно он слишком много думал и слишком много сомневался. А сегодня — нет, сегодня он просто был в игре, полностью, всем телом и всем сознанием. В перерыве между раундами он машинально откусил ещё пончик и даже не заметил, что съел его целиком, сладкая глазурь защипала внутри раздраженный от сигарет язык. В одном раунде — это был Ancient, они отрабатывали вход на B через смоки — Максим сделал дабл килл. Два выстрела и оба в голове с дигла, он даже не понял, как это вышло: просто увидел движение, среагировал, и все. Нико довольно заулюлюкал в микрофон, Рене молча написал в чат «ns» — nice shot. Дэнни ничего не сказал, но уголок его рта чуть дернулся. Илья, сидевший рядом, повернулся к Максиму и посмотрел на него — долгим, изучающим взглядом. Максим почувствовал этот взгляд кожей и повернулся в ответ, их глаза встретились, и Илья вдруг улыбнулся широко и открыто. — Ты сегодня в ударе, — сказал он. — Просто повезло, — ответил Максим. — Это не везение, ты наконец-то перестал себе мешать. Максим не нашел, что ответить, он отвернулся к монитору и продолжил играть, но внутри что-то гудело от адреналина. Как будто слова Ильи запустили какой-то механизм, который раньше не работал, он подумал: «Может, и правда, может, я все это время мешал себе сам». После тренировки Дэнни подошел к нему,  у него был стакан с кофе — значит, настроение улучшилось. — Хорошая игра, — сказал он. — Если продолжите так слаженно играть, то может быть перестану на вас орать. — Я не против, если ты гоняешь нас, — ответил Максим. — Я привык. — Нет, ты привык к тому, что на тебя орут без причины, а я пинаю вас по делу. Чувствуешь разницу? Максим кивнул, Дэнни  хлопнул его по плечу, не сильно, но ощутимо и ушел. Максим остался сидеть за компом и думать о том, что он действительно привык к другому. К тому, что на него орали, потому что он был не таким, как надо, к тому, что его не слушали, потому что он был « капризным ребенком», а здесь — здесь всё было иначе. // Медиа-день начался в два. Максим ненавидел медиа-дни, ровно так же, как и ненавидел камеры, ненавидел журналистов, ненавидел вопросы, на которые не знал ответов, но сегодня всё прошло не так плохо, как он боялся. Интервью брали в небольшой комнате с белыми стенами и ярким светом, который бил прямо в глаза и заставлял их слезиться. Пахло пылью от софитов и чьим-то парфюмом — цветочным и приторным, как в парфюмерном магазине. Журналистка молодая девушка с короткой рыжей стрижкой и в очках с толстой оправой улыбалась и говорила медленно, подбирая слова. У неё на столе лежал список вопросов, исписанный от руки, и она иногда заглядывала в него, поправляя очки. Илья стоял за камерой и иногда подсказывал жестами: когда Максим запинался, он одними губами произносил нужное слово. Максим видел его краем глаза — его светлую голову, приподнятые брови, лёгкую улыбку и это помогало.  — Максим, — начала журналистка, — первый вопрос: как ты оцениваешь свою игру в последних матчах? Максим задумался, он не очень любил говорить о себе — это всегда казалось либо хвастовством, либо нытьём. Но камера смотрела на него, и журналистка ждала, и он попросту должен был что-то сказать. — Я стал лучше, — сказал он наконец. — не идеально, конечно, а кто из нас идеален?  Последняя фраза резанула по мозгу, будто он говорил того, с чем не согласен сам внутри. — Что именно изменилось? — девушка чуть наклонилась вперед и облизала тонкие ярко-красные от помады губы, она зачем-то накрасила их дальше контура. Из-за этого она выглядит немного нелепо. — Я перестал бояться. Раньше я думал, что каждая ошибка — это конец. А теперь... ну, я всё ещё ошибаюсь, но это не конец, это все же командная игра. Журналистка улыбнулась и записала что-то в блокнот. Илья за камерой поднял большой палец. — У нас есть несколько вопросов от фанатов, — продолжила она, заправляя прядку рыжих, крашеных волос за ухо. — Первый: что тебя вдохновляет? Максим замер, сейчас он точно не ожидал такого вопроса. Вдохновляет? Он никогда не думал об этом. Что его вдохновляло? Страх? Злость? Желание доказать, что он не «пробухавший талант»? Все вместе взятое? — Моя команда, — сказал он. — Они... они верят в меня, даже когда я сам не верю. Это очень важно для меня. — Кто-то конкретно? Максим на секунду замялся. Он чувствовал, как щёки начинают теплеть, и мысленно снова обматерил себя за это. — Все, — сказал он. — но особенно Илья, он... он сильно помог мне с адаптацией и английским, благодаря ему я чувствую себя идиотом чуть меньше, чем раньше. Илья за камерой перестал улыбаться и посмотрел на Максима внимательно, между ними повисло что-то, чего Максим не мог назвать. Он отвёл взгляд и уставился в пол с шахматной плиткой. — Это очень трогательно, — сказала журналистка, ее голос сквозил приторным, фальшивым умилением — Илья, ты слышал? — Я слышал, — отозвался Илья из-за камеры. — Он мне никогда такого не говорит! Максим, ты просто бессовестный, знаешь?  Максим фыркнул и напряжение немного спало. — Ладно, — сказала журналистка. — Теперь забавные вопросы. Если бы ты оказался на необитаемом острове, кого из команды ты бы взял с собой? Максим задумался, он представил себе песок, пальмы, бесконечную соленную воду и яркое, жалящее солнце. Представил Илью на этом острове — как он пытается открыть кокос и зовёт на помощь и представил себя — как он стоит рядом и не знает, что делать. И пришел к неутешительному выводу, что они бы оба умерли с голоду через три дня. — Нико, — сказал он. Журналистка удивлённо подняла брови: — Нико? Почему не Илья? Мне казалось вы хорошо ладите. Илья за камерой театрально прижал руку к сердцу, изображая смертельную обиду. Максим заметил это краем глаза и чуть не хмыкнул. — Илья не умеет добывать еду, — сказал он серьёзно. — Он даже сковородку спалил однажды, и чуть не устроил пожар дома… А Нико — он спортсмен. Он, наверное, знает, как развести костёр или хотя бы как поймать рыбу, чтобы не умереть с голоду. И он не будет ныть. Говоря последнюю фразу максим очень злорадно у себя в голове захихикал.  — То есть Илья бы ныл? — Да постоянно! «Макс, мне жарко. Макс, я хочу пить. Макс, почему ты меня взял на этот остров». Я бы его утопил через день и был бы самым счастливым человеком на земле, ну, или острове. Журналистка засмеялась, а Илья за камерой показал Максиму средний палец — быстро, чтобы никто не заметил. На это Максим и бровью не повел, сохраняя свой покер-фейс. — А если бы ты выбирал между Ильей и Нико для выживания в лесу? — Тоже Нико, однозначно. Илья бы испугался белки. — Я не боюсь белок! — донеслось из-за камеры. — Боишься! Ты сам мне рассказывал. — Это была не белка, это был... большой зверь!… — Это была белка в парке, по твоим словам ты запрыгнул на скамейку в страхе. Журналистка смеялась, уже не сдерживаясь, а оператор трясся от смеха вместе с камерой. Илья закрыл лицо рукой, принимая поражение и пробормотал что-то про «никогда больше не буду с тобой откровенничать». — Хорошо, — сказала журналистка, театрально вытирая слёзы. — Последний вопрос: какое животное, по-твоему, самое опасное? — Челси, — ответил Максим, не моргнув глазом. — Это собака Дани Донка, она как будто бешеная! Стоит только мне зайти к нему домой, так она сразу несется на меня пулей с дикими визгами, ей богу, будто я ее пинаю. А еще Чеснок, кот Ильи, он очень наглый и кусается. Я его не видел, но по рассказам — это машина для убийств. Он мстит за сковородку. — Ты понимаешь, что Чеснок и Челси теперь станут мемом? — Ну, а что? Мировая известность должна же быть не только у их точно так же наглых, как и они сами хозяев. После интервью Илья подошел к нему в коридоре, его щеки все еще были розовыми, то ли от смеха, то ли от возмущения. — «Боится белок»? Ты серьёзно? — Илья встал перед Максом, скрещивая руки на груди. — А что? Это правда. — Максим с таким искренним удивлением к нему повернулся, будто уже не ждал его прихода. — Ты понимаешь, что теперь все фанаты будут думать, что я боюсь белок? — Ты сам виноват, не надо было запрыгивать на скамейку, лошара. — Это была реакция! Инстинкт! — Илья возмущенно открыл рот. — Инстинкт на белку? — Макс лукаво улыбнулся. — Это была большая белка, похожая на крысу. Они стояли в коридоре и спорили, а мимо проходил Дэнни с кофе в руке. Он посмотрел на них, покачал головой и пробормотал: «Дети». Нико, который шёл следом, заржал и хлопнул Илью по плечу: «Чувак, ты реально испугался белку?»  на что Илья только застонал и спрятал лицо в ладонях. — Всё, — сказал он. — Я уезжаю в Тибет, там нет белок. — В Тибете есть сурки, — заметил Максим. — Это как белки, только толще. — Ты невыносим. — Илья страдальчески завыл.  — Я знаю. — Максим на это только хмыкнул. // Когда все разошлись, Илья вдруг сказал: — Поехали в зоомагазин. — Зачем? — Максим вздрогнул от такого резкого предложения. — Хочу купить Чесноку заграничных игрушек. Ну, казахских, пусть у него будет международный опыт. — Илья с самым важным и серьезным видом говорил что-то настолько глупое, что Максиму самому казалось, что он начинает верить. — Это самая глупая причина, которую я слышал. — Ага, но ты всё равно поедешь. Максим посмотрел на него — на его растрёпанные после долгого дня волосы, на веснушки, проступившие на носу, на родинку у губы, — и понял, что да, поедет. Потому что это предложил Илья и потому что ему самому хочется, и это «хочется» было странным — он так давно ничего не хотел, кроме сигарет и тишины. А теперь ему хотелось в зоомагазин с Ильей, покупать игрушки коту, которого он никогда не видел. Это было настолько абсурдно, что казалось почти правильным. В машине пахло ванильным освежителем и кокосовым шампунем. Илья сидел за рулём, и его пальцы выбивали ритм по кожаной оплётке — какой-то трек, который играл в голове. Максим заметил, что он всегда так делает: даже в тишине Илья продолжал двигаться, как будто музыка никогда не замолкала. На зеркале заднего вида болталась маленькая подвеска — серебряная лапка, которую Илья, видимо, купил в прошлый раз, ибо максим раньше её не замечал. — Ты когда успел повесить? — спросил он. — Вчера. Красивая? — Странная. — Это лапка Чеснока. — ответил Илья поднимая палец вверх, будто пресекая любые споры. — Ты отрезал коту лапу? — Очень смешно, это символ, типо он всегда со мной. Максим хмыкнул и отвернулся к окну. Город проплывал мимо: серые панельки сменялись стеклянными витринами, парковки — скверами с голыми деревьями. Прохожие шли по тротуарам: женщина с коляской и лабрадором на поводке, парень большим, нелепым синим скейтом на пешеходном переходе, компания бабушек с тростью, на углу стоял уличный музыкант с гитарой и расстроенно пел что-то на местном. Его чехол для гитары лежал открытым, и в нём поблёскивали монеты. Максим смотрел на них и думал: «А я так могу? Просто выйти на площадь и на всеобщее обозрение кричать с надрывным голосом в микрофон, при этом собирая хвалебные отзывы?» — Можно вопрос? — спросил он вдруг у Ильи, не поворачивая головы. — Можно. — Как ты начал играть в контру? Илья чуть крепче сжал руль. Максим заметил это движение, как его пальцы сомкнулись на коже, как костяшки чуть побелели. — Меня старший брат научил, — сказал Илья. —Ему тогда было пятнадцать, мне всего пять. Он посадил меня за свой комп и сказал: «Смотри, это круче, чем твои гонки», я сел и пропал навсегда. — Он до сих пор играет? — Максим с интересом глянул на профиль Ильи сбоку. — Нет. Он сейчас в Москве отучился на айти-программиста и работает там. Говорит, что киберспорт — это для меня, а он хочет «нормальную работу». — Илья хмыкнул. — Но он до сих пор смотрит мои матчи и иногда мне после турнира разбирает мои ошибки. Бесит страшно! Последний раз написал: «Ты слишком агрессивно играешь на пистолетке, будь осторожнее». Я ему: «Это ты мне, лучшему снайперу мира, советуешь?» А он: «Да». И ведь часто оказывается прав. Максим представил себе старшего брата Ильи: высокого, наверное, с такими же светлыми волосами и таким же открытым взглядом. Представил, как они сидят вместе перед монитором —  Илья, смешная пятилетка еще, и пятнадцатилетний брат, — и старший показывает, как стрелять, как двигаться, как думать. Представил, как брат пишет Илье после турниров длинные сообщения, а Илья ворчит, но читает. Это было так… тепло, совсем по-семейному. Так, как у Максима никогда не было. — А ты? — спросил Илья. — Как ты начал? Максим замолчал. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях, и думал. — Тоже старший брат давно, — сказал он коротко. — Дима.  Илья кивнул и включил музыку — какой-то lo-fi, тихий и спокойный, с мягким битом и тёплыми аккордами. И Максим был благодарен ему за это — за то, что не стал расспрашивать, не полез в душу. Он смотрел в окно, на проплывающие мимо дома, но не видел их, теперь перед глазами стояла совсем другая картина. // Ему было восемь или девять. Старенький комп в углу комнаты, монитор с толстой задницей, клавиатура, на которой западала клавиша W. Дима посадил его рядом и сказал: «Смотри», и он смотрел, как брат двигает мышкой, как его пальцы летают по клавишам, как он орёт в микрофон что-то весёлое и непонятное. От Димы пахло дешёвым дезодорантом и жвачкой, и его локоть то и дело задевал плечо Максима. «Смотри во что играли нормальные пацаны» — сказал он тогда, и Максим поверил. А потом — другой вечер, гораздо позже, ему уже двенадцать или около тринадцати. Они с Димой играют вдвоём: Дима собрал ему комп из старых деталей, наушники давили на уши, но это было неважно, на экране — карта, выстрелы, голос брата в дискорде: «Слева, слева, давай!» и сквозь этот шум, какой-то другой. В коридоре послышались шаги, много шагов, чужие голоса и крик матери — высокий, рваный, непохожий на неё. Он хотел снять наушники, хотел обернуться, но Дима уже был рядом — он взял его голову обеими руками, мягко, но крепко, и повернул обратно к экрану, его ладони почему-то дрожали. Максим запомнил эту дрожь — она передалась ему через виски в кожу, а потом и через кости.  «Не отвлекайся, — сказал Дима. — Играй». — голос у него был не такой, как обычно, не командный и даже не как обычно весёлый. А какой-то натянутый, как струна, которую вот-вот порвут, Максим не понял тогда. Он просто продолжил играть. Музыка в машине сменилась — теперь играл какой-то медленный трек с женским вокалом. Максим моргнул и вернулся в настоящее, он смотрел на свои руки, лежащие на коленях, и чувствовал, как что-то внутри медленно, осторожно закрывается — как дверь, которую он сам приоткрыл, а теперь не знал, готов ли оставить её распахнутой, он не хотел сейчас об этом. Не в этой машине, не с этим человеком и не сегодня. Илья, кажется, почувствовал это — потому что ничего не спросил, только чуть прибавил громкость музыки и повернул руль, уводя машину на соседнюю полосу. И Максим вдруг подумал:  «Он понимает» Не умом, но внутренним уж точно чутьем, как понимают люди, которые сами через что-то прошли и знают цену молчанию. // Зоомагазин был маленьким и уютным, с деревянными полками и клетками, в которых сидели хомяки и морские свинки. Один из хомяков крутился в колесе, и оно тихо поскрипывало при каждом обороте. Пахло сеном, кормом и чем-то сладким — наверное, лакомствами для грызунов. На полу у входа лежал резиновый мячик с пищалкой — видимо, кто-то из покупателей обронил, и персонал еще не подобрал. Илья сразу ушел в отдел игрушек и завис там, разглядывая мышек на верёвочках, мячики с бубенчиками и какие-то дурацкие палочки с перьями. Он держал в одной руке блестящую рыбу, в другой — серую мышку с длинным хвостом и сравнивал их с видом эксперта. — Смотри, — сказал он, поднимая рыбу. — Чеснок будет в восторге. — Чеснок на неё даже не посмотрит. — Посмотрит, я его знаю, он любит все блестящее. — Ты покупаешь игрушки, которые нравятся тебе, а не коту. — Максим со скепсисом посмотрел на игрушки в его руках. — Это называется «проекция», я в курсе, но я всё равно куплю. — Ты говоришь это со слишком большой гордостью. — Потому что я горжусь своей проекцией, она делает меня счастливым. Илья взял три игрушки: рыбу с блестками, мышку с перьями и мячик с бубенчиком. Максим смотрел на него и чувствовал, что-то похожее на радость от того, что кто-то может так искренне радоваться дурацким кошачьим игрушкам, что кто-то может стоять посреди зоомагазина с рыбой в руке и выглядеть при этом абсолютно счастливым. Он отвернулся, чтобы не пялиться, и тут его взгляд упал на стойку с брелоками, там висели десятки маленьких зверушек — собаки, кошки, медведи, но среди них была одна мышь — розовая, плюшевая, с блестящими чёрными глазками и длинным хвостиком. Совершенно дурацкая, совершенно бесполезная, но максим зачем-то взял её в руку. Мышка была мягкой и приятной на ощупь, он провёл большим пальцем по её спинке, и ворс чуть примялся, а потом снова расправился. Хвостик был сделан из тонкой верёвочки и чуть щекотал запястье. Он сжал мышку в ладони и вдруг подумал: «Талисман», ему  нужен был талисман. Что-то, что можно повесить на ключи и трогать, когда страшно. — Ты серьёзно? — спросил Илья, подходя сзади, заглядывая к нему через плечо. — Розовая мышь? — Это талисман. — Максим выдохнул через нос и повернул к нему голову. — Талисман? У тебя? — Илья с каким то запредельным весельем смотрел то на мышь, то на Макса, потом снова на мышь. — А что? Не похож на человека с талисманом? — Максим нахмурился. — Вообще не похож. Ты похож на человека, который считает талисманы глупостью. — Я и считал, а теперь буду носить назло всем. — Максим беззлобно ткнул Илью в плечо и фыркнул. Илья засмеялся и покачал головой, они пошли к кассе и выложили свои покупки, Максим — свою мышку. Кассирша — пожилая женщина с уютными морщинками вокруг глаз — улыбнулась, глядя на них: два парня с синяками и царапинами покупают кошачьи игрушки и розовый брелок. У неё на бейджике было написано «Айгуль», и Максим заметил, что она носит обручальное кольцо, чуть потёртое на сгибе. — Для кота? — спросила она, кивая на мышку. — Нет, это он себе взял. Представляете?— сказал Илья. — Он теперь будет с ней ходить. — Это талисман, — добавил Максим с каменным лицом. Айгуль засмеялась и пробила покупки, максим сунул руку в карман за ключами и повесил мышку на кольцо. Отныне она болталась там, розовая и дурацкая, и была обречена охранять металлические ключи.  — Ты знаешь, что теперь вся команда будет над тобой смеяться? — спросил Илья, когда они вышли на улицу. — Пусть смеются, мне всё равно. — Максим шел с абсолютным покер-фейсом.  — Тебе не все равно, но все же ты ее повесил. Максим посмотрел на него, Илья смотрел в ответ с той самой полуулыбкой, ветер трепал его волосы, и они падали на лицо, закрывая царапину на скуле. На его фарфоровой коже проступали веснушки — совсем как у Максима, только у Ильи они были светлее, почти незаметные, как пыльца. В сумерках его глаза казались не светло-голубыми, а почти синими. — Да, — сказал он. — повесил, и тебе не советую смеяться, а то скажу всем, что ты спишь с рыбой. — С блестящей рыбой! Это важно для уточнения. — на эту глупую угрозу Илья захихикал. — Конечно, и что ты боишься белок. — Я не боюсь белок!  — Боишься-боишься, я видел. — Ты не видел! Ты не был в том парке! — Илья пихнул его в плечо, он явно выглядел очень возмущенным.  — У меня есть свидетели. — Какие свидетели?! — Ты сейчас сам признался. — в этот раз Макс не выдержал и сам засмеялся.  Илья застонал и пошёл к машине, бормоча «никогда не прощу». Максим шёл следом и улыбался уголком рта.  Они сели в машину и поехали обратно, за окном начинало темнеть, и город зажигал огни — фонари, витрины, фары машин. Все это отражалось в мокром после недавнего дождя асфальте и дробилось на тысячи огоньков. В салоне пахло ванилью и кокосом, на коленях у Ильи лежал пакет с игрушками для Чеснока и шуршал при каждом движении, у Максима на ключах болталась розовая мышка. И он чувствовал — впервые за долгое время, что все идет как надо, не идеально, конечно, не без ошибок, но как надо. Он достал телефон и написал Дане: «Я купил розовую мышь, не спрашивай». Даня ответил через минуту: «Ты что, пьяный?». Максим улыбнулся и убрал телефон, Илья посмотрел на него и хмыкнул: — Дане написал? — Ага. — Что сказал? — Спросил, не пьяный ли я. Илья засмеялся и покачал головой.