mein lieber engel

Учитель пригласил Оскара сесть на кровать, а сам взял со стола бутылек перекиси и вату. Кудрявый замялся и неловко опустился на край кровати, застеленной блестящим атласным покрывалом, таким скольким, что Оскар постоянно с него съезжал. — Я видел, что ты упал на занятии. Не сильно ушибся? — поинтересовался Шефер, подойдя к кровати и ставя на тумбочку рядом медицинские принадлежности. — Да нет, чуть-чуть, — смущённо произнёс Оскар, блуждая взглядом по собственным коленям, не смея взглянуть в лицо заботливого учителя. — Ты не возражаешь, если я обработаю ранку? Оскар помотал головой, в душе он был рад возможности продезинфицировать ссадину. — Тогда снимай брюки, — улыбнулся Шефер и, оторвав кусочек ваты, опустился на колени перед учеником. До Оскара не сразу дошёл смысл сказанных Шефером слов, он смущённо поднял глаза и и похлопал ресницами. Шефер ласково повторил и попросил его не стесняться. Оскар приподнялся и стал расстёгивать пуговицы, думая, что, пожалуй, в этом нет ничего предосудительного, если учитель хочет помочь ученику. Шефер старался сконцентрировать свой взгляд на красноватой ссадине, но белые, чуть покрытые светлыми пушистыми волосками ноги ученика развлекали его внимание. Он аккуратно прикоснулся мокрой ваткой к ранке и с удовольствием услышал, как Оскар еле слышно зашипел от боли. Шефер заботливо подул на ранку и, пользуясь случаем, положил вторую руку чуть выше колена. Наконец Шефер решил разредить тишину: — Слушай, я тут всего несколько дней... Не расскажешь, как вообще ученики здесь? Не обижают? — последнее прозвучало слегка шутливо. Оскар подернул плечами, его впервые, хоть и в шутку, спросили про отношения с однокашниками. Хотя нет, отец тоже спрашивал, а когда услышал правду, и бровью не повел, только попросил Оскара вести себя достойно, дабы не оскорблять семейную фамилию. Видя сдержанность мальчишки, Шефер решил, что пора переходить к плановому наступлению. Весь день он, суетясь, подбирал разные амплуа, слова и выражения. В итоге выбрал выглядеть в глазах Оскара уютным и домашним, чтобы проще было вызвать мальчика на откровение. — А мне в школе часто доставалось от ребят, — без тени лукавства соврал Шефер, боясь, что его травмирующие "воспоминания" могут прозвучать ностальгическими. — Часто меня побивали, пока не упросил мать перевести меня в другую школу. Шефер подождал секунду, поднял глаза и встретился с понимающим и сочувствующим взглядом Оскара, который молчал, слишком ещё скромный и напуганный, чтобы откровенничать с человеком, которого видит второй раз в жизни. Его взгляд, однако, убедил Шефера в том, что он движется в правильном направлении, и он снова закинул удочку. — Правда, матери пришлось сначала убедить отца. Он у меня тот ещё... — сказал Шефер, ожидая реакции, — а твой? — Да он бывает... — Оскар попытался подыскать культурный синоним к словосочетанию «жестоким моральным уродом». Закончив с разбитой коленкой, Шефер завинтил крышечку и сел на кровать рядом с Оскаром. Ему очень хотелось закурить, но наличее формального ученика в непосредственной близости стесняла его. Собственное смущение раздражало его не меньше, чем пугливая сдержанность мальчишки. По плану Шефера, Оскар уже должен был доверчиво открыться ему, как единственному понимающему его человеку, и срывающимся от волнения ангельским голосом рассказывать о своей нелёгкой жизни. Однако Оскар оказался ещё более затравленным и забитым, чем Эрих мог представить в самых смелых своих мечтах. Вместо ранимого аутсайдера с воистину ангельским ликом, он получил существо, которое при должной ласке может стать рабски преданным и до смерти благодарным за оказанную добродетель. Шефер уже давно открыл для себя этот закон: чем пугливей в начале, тем ласковее потом. — Знаешь, Оскар, ты мне сразу понравился, — честно признался Шефер, решив, что в этих словах нет ничего предосудительного. — Ты уж извини, если я тут с тобой сильно разоткровенничался. Другому я бы не сказал... А ты и не такой, как другие, я имею ввиду твоих сверстников, — Шефер вдруг испытал непреодолимое желание снова докоснуться до обнаженной ноги парнишки, он попытался сконцентрироваться и заглянуть в глаза Оскара, сидящего в полоборота. — Ты чувственнее, глубже, — слишком двусмысленно прозвучало, но Эрих не принял это во внимание. Оскар снова покраснел, утром он не мог оторвать взгляд от Эриха и не мог даже мечтать о том, чтобы вот так сидеть с ним на кровати, а сейчас не смел поднять глаза, как будто боялся обжечься о его красоту. Что-то горячее, от чего должно быть стыдно приличному юноше в присутствии учителя, но Оскару не хотелось стыдиться и сидеть, как монашка, потупив взор в колени, когда хочется со всей страстью... Оскар всеми силами тормозил свои мысли, боясь разрушить воцарившуюся идиллию. Конечно, он понимал, что учитель говорил это всё в приступе сочувствия и откровения и ему, Оскару, нечего и мечтать. Из размышлений Оскара вывел Шефер. Он вдруг сказал как будто невзначай: — У меня прошлой зимой умерла жена... любимая. Я понимаю, Оскар, как это — быть одиноким. — Он замолчал. — А ты заслуживаешь любви, как никто другой, поверь, я знаю.... Если бы ты позволил, Оскар... Я был бы так счастлив дать тебе эту любовь, поверь, я смог бы... — последние слова он лихорадочно шептал, нагнувшись к уху парнишки, дотрагиваясь щекой до пушистых светлых прядок его волос, вдыхая их запах. Оскару показалось, что комната слегка поплыла, ноги стали ватными, а что-то горячее внутри больше невозможно было держать под контролем, он повернулся к Шеферу и обвил его шею тонкими руками. Эрих не растерялся и тут же посадил мальчишку себе на колени, опьяненный своей победой, он перехватил запястья Оскара одной ладонью, а пальцы второй запустил в светлые вьющиеся локоны. Оскар судорожно вцепился бледными пальцами в воротник ночной рубашки Шефера, чувствуя, что каждая клеточка его тела горит от новых ощущений и предвкушения близости. Мысли в его голове мешались, и ему не хотелось думать о завтрашнем учебном дне и пакостных однокашниках, обещавших строить новые козни, похлеще прошлогодних. Оскар не успел опомнится, как оказался без рубашки, спиной к холодному атласу покрывала. Шефер тем временем умелыми руками быстро расправлялся с маленькими круглыми пуговицами на брюках Оскара, лаская пальцами и губами нежную кожу паренька и любуясь его обнажённым телом. Спустя полчаса Оскар, не пожелавший возвращаться в спальную, уснул, обнимая большую подушку на учительской кровати, а Шефер, закурив, вышел на маленький балкончик.