oblivion

Антон кое-как дополз до общежития, чувствуя, как гудят натруженные за тренировку мышцы. Едва переступив порог комнаты, он, даже не потрудившись толком разуться, с глухим стоном рухнул прямо на кровать, зарывшись лицом в подушку. Дима, как раз вышедший из ванной, критически оглядел развалившегося соседа и, приподняв бровь, невозмутимо спросил: — Ну и? Ты собираешься? — Я ебал, — пробормотал Шастун, не открывая глаз. — Не первая пьянка и не последняя. Иди без меня, я труп. — Не душни, Шаст, — отрезал Позов, поправляя рубашку. — Давай, поднимайся. Завтра на лекциях без пары рюмок вообще не выжить. Антон, лениво приоткрыв один глаз, пробурчал: — А что там хоть завтра по расписанию? — Тебе телефон для чего нужен? — Дима тяжело вздохнул, видя полное отсутствие энтузиазма у друга. — Завтра 2 пары введение в лингвистический анализ текста, и… литературное редактирование. При упоминании последнего предмета Антона словно током ударило. Он резко сел на кровати, окончательно проснувшись, и с мрачной решимостью заявил: — А, ну значит, я завтра на третью пару не иду. Вообще. Позов ошарашенно глядя на соседа. Это было настолько не в духе Антона, что в воздухе повисла звенящая пауза. За два года, прошедшие под бесконечным давлением Попова, Шастун вел себя как самый прилежный мученик: он мог проклинать Арсения Сергеевича до седьмого колена, мог приходить домой в ярости, но на пары — всегда, как штык. А теперь что? — Слушай, я чего-то не понял, — протянул Дима, нахмурившись. — Ты же у нас «святой мученик» филфака. Что случилось-то? Антон вскочил с кровати и принялся нервно мерить комнату шагами. Он жестикулировал так активно, что едва не сбил со стола стопку прошлогодних конспектов, а лицо его перекосило от гнева. — Да заебал он меня! — выплюнул Шастун, размахивая руками. — Понимаешь, Дим? Что ходи на эти грёбаные пары, что не ходи — результат один. Он всё равно найдёт, до чего докопаться. Я даже пробовать не буду, не хочу больше этот цирк спонсировать. Пошёл он на хуй со своим «Литературным редактированием»! Дима переступил с ноги на ногу, чувствуя, как ситуация выходит из-под контроля. — Шаст, остынь. Ты хоть соображаешь, что делаешь? А если вообще завал будет? Если он тебя просто «сливать» начнет? Отчислят ведь нафиг, и глазом не моргнешь. Антон остановился, тяжело дыша, и посмотрел на друга взглядом человека, который уже устал из-за этого вечно дёргаться. Он дернул плечом и безразлично бросил: — Значит, судьба моя такая нелёгкая. В конце концов, мир клином на филфаке не сошёлся. Дима уже было открыл рот, набирая в грудь воздуха для очередной тирады о светлом будущем, академической дисциплине и фатальных последствиях, но Антон, почуяв неладное, вскинул руку в останавливающем жесте. — Всё, всё, я понял! — отрезал он, не давая другу начать. — Собираюсь я, иду. Только, ради всего святого, давай без нравоучений. Дима, заметив, что цель достигнута, довольно хмыкнул и закрыл рот. Вид у него был такой, будто он одержал победу в негласном споре. Антон, не теряя времени, быстро юркнул в душ, смывая с себя остатки дневного напряжения, переоделся в чистое и вскоре, уже вполне приободрившийся, стоял в дверях. Они вышли из общежития, погружаясь в долгожданную прохладу вечернего города, и уверенным шагом направились в сторону дома Макса. 

***

Вечер у Арсения и Стаса перестал быть томным ещё час назад. На столе перед ними томились опустевшие бутылки, а Арсений, сжимая в пальцах бокал с «Негрони», смотрел куда-то сквозь Стаса, стеклянным, расфокусированным взглядом. В голове, назойливой петлёй, крутился один и тот же образ — сегодняшняя ухмылка Шастуна. Завтра третья пара, и они наконец встретятся в аудитории. Арсения пугала эта мысль, и одновременно с этим она сладко покалывала его внутри. Когда Шеминов отошёл, чтобы освежиться, к столику тут же, будто из ниоткуда, материализовалась симпатичная девушка. Она окинула Арсения оценивающим, томным взглядом и, присев на край стула, кокетливо улыбнулась: — Не против, если я составлю вам компанию? Одинокий красавец в баре — это преступление. Арсений даже не повернул головы. Его лицо, и без того холодное, превратилось в каменную маску, а голос прозвучал довольно-таки грубо: — Я здесь с другом, и в компании не нуждаюсь. Свободна. Девушка, явно не ожидавшая такой грубости, вспыхнула, оскорблённо поджала губы и поспешила удалиться, растворившись в шуме заведения. Попову было абсолютно плевать на её чувства. Ему вообще было плевать на всё вокруг. Он чувствовал, как медленно, но верно съезжает с катушек, запертый в клетке собственных чувств, которые он упорно демонстрировал ненавистью, чтоб не вызывать подозрений. Казалось бы, свет клином сошёлся на этом несносном мальчишке? Да вокруг сотни других — умных, интересных, ярких. Но стоило Арсению лишь раз увидеть Антона, как внутри что-то надломилось. Эта первая искра симпатии, вспыхнувшая два года назад, испугала его до дрожи. Арсений, столько лет потративший на то, чтобы принять свою ориентацию, и столько же выстраивавший вокруг себя стену эмоциональной холодности, вдруг оказался совершенно беззащитен. Он запаниковал. Единственным способом спастись, который пришел в голову, была атака: Попов решил, что если не может задушить это чувство в себе, то должен добиться того, чтобы Антон возненавидел его в ответ. Второе удалось блестяще — тут он преуспел, превратившись в глазах студента в «гниду», от которой хочется держаться подальше. Но вот с первым вышла катастрофа: избавиться от симпатии не получилось. Напротив, каждая перепалка, каждый вызов в глазах Шастуна лишь подливал масла в огонь. В итоге он лишь сильнее увязал в своей одержимости, с ужасом осознавая, что его агрессия стала единственным способом — пусть через боль и конфликты — хоть как-то сохранять между ними близость. Он смотрел на пустой стул, где только что сидела девушка, и чувствовал лишь раздражение. Это была утопия. Даже если бы он осмелился на что-то большее, чем язвительные замечания, какой в этом смысл? Шастун — молодой, полный жизни, наверняка мечтающий о простых, понятных вещах, о девушках вроде его одногруппницы Кузнецовой, с которой они вечно о чем-то шепчутся и хихикают в коридорах. К тому же, сама мысль о чём-то большем в их реалиях казалась чем-то немыслимым. Сколько лет Арсений провёл в мучительных попытках примириться с самим собой, сколько бессонных ночей убивался из-за своей сути, прежде чем наконец принял её? Затем наступило долгое, почти блаженное затишье — несколько лет, когда никто не заставлял его сердце биться быстрее. Арсений уже успел выдохнуть, уверовав, что обрёл покой и может существовать самодостаточно, не оглядываясь на подавленные желания... И именно в этот момент, как гром среди ясного неба, в дверях аудитории материализовался Антон Шастун. Арсений горько усмехнулся. Всё, что он так тщательно выстраивал годами, рассыпалось в прах, стоило мальчишке впервые на него посмотреть. Он приложился к бокалу, чувствуя, как крепкий алкоголь обжигает горло, словно пытаясь смыть горечь осознания собственной слабости. В этот момент к столу вернулся Стас. Он окинул взглядом опустевшую бутылку и расслабленную, почти апатичную позу Арсения, нахмурившись от недоброго предчувствия. — Арс, может, хватит? — он выразительно кивнул на бокал. — Нам завтра в университет, не забывай. Арсений, даже не повернув головы и продолжая смотреть в пустоту стеклянными глазами, небрежно махнул рукой, словно отгоняя назойливую мысль: — Успокойся, Стас, — процедил он, едва удерживая равновесие в голосе. — Я ещё только разогреваюсь.

***

Шастун, подобно отшельнику, притаился в самом тёмном углу вечеринки. Шум толпы, музыка, бьющая по вискам, — всё это казалось донельзя чужим и утомительным. Антон цедил дорогой коньяк, который принёс Макс, и это было, пожалуй, единственным светлым пятном во всём вечере. Макса за это и любили: если уж он устраивал тусовку, то никакого сомнительного пойла — только лучшее и качественное. Впрочем, даже благородный напиток не спасал от гнетущего чувства, что он здесь лишний. «Лучше бы остался дома», — в сотый раз пронеслось в голове. Антон осушил стакан до дна, оставив на стекле янтарный налёт, и, решив, что духота квартиры становится невыносимой, вышел на балкон. Там уже стоял Поз. Антон молча протянул руку. Дима, поняв его без слов, выудил из пачки сигарету и протянул другу. Раньше Шастун курил много, почти не выпуская дым изо рта, заменяя сигаретами приёмы пищи и лишние мысли. Сейчас это пристрастие трансформировалось в редкий, почти ритуальный жест. Пара сигарет за вечер, когда совсем «накрывало» — этого было вполне достаточно, чтобы вернуть хоть какое-то подобие внутреннего равновесия. Он сделал глубокую затяжку, прислонился к холодному металлу перил и прикрыл глаза, чувствуя, как горький дым оседает в лёгких, принося долгожданное — пусть и временное — умиротворение. Шастун, выпустив тонкую струйку дыма в ночное небо, искоса посмотрел на Диму. Тот стоял, опершись локтями о перила, и смотрел куда-то вниз, на огни ночного города, с задумчивым выражением лица. — Чего такой загадочный? — с легкой усмешкой спросил Антон, наблюдая за тем, как пепел медленно падает с сигареты Позова. Дима повернул голову, и Антон сразу заметил, что его друг явно перебрал — взгляд был немного расфокусированным, а каждое слово давалось с заметным усилием. — Да думаю... — Позов едва ворочал языком, растягивая гласные. — Что завтра в уник. А я... ну, в общем, нажрался как свинья. Антон коротко рассмеялся, откинув голову назад: — Один ты, что ли, такой «счастливый»? Дим, расслабься. Сегодня большая часть университета нажирается. Завтра половина потока будет выглядеть не лучше нас, так что не переживай — компанию в муках ты себе точно найдешь. И действительно, утро следующего дня встретило их оглушительной тишиной — будильник, который должен был разрываться еще полчаса назад, бесстыдно молчал. Парни подскочили одновременно, как по команде, и в комнате воцарился хаос. Антон, с гудящей головой и слипающимися глазами, кое-как умыл лицо холодной водой, надеясь, что это хоть немного приведет его в чувство. Кудри торчали в разные стороны, предательски напоминая о вчерашнем безумии, но на приведение их в порядок времени не оставалось. Он лихорадочно перерывал шкаф, пытаясь найти хоть одну чистую футболку. Наконец, в глубине полки нашлась какая-то вещь — помятая, зато чистая. Антон даже не стал тратить время на утюг, нацепил её прямо так. Дима же, которому было в разы хуже, уже успел закинуть в себя таблетку аспирина, запив её парой глотков ледяной воды из графина. Его лицо приобрело землистый оттенок, но ответственность победила похмельный синдром. Пока Шастун боролся с собственной одеждой, Позов, пошатываясь, пытался нарезать подобие бутербродов. Нож в его руке дрожал, колбаса ложилась на хлеб криво, но задачу он выполнял с упорством— они не могли уйти на пары с пустыми желудками, иначе до первой перемены точно не доживут. — Шаст, ты там скоро?! — прохрипел Дима, едва удерживаясь на ногах. — Если мы опоздаем на лингвистический анализ, нас убьют. На самом деле Позов откровенно сгущал краски. Юлию Александровну, которая вела у них и до этого, все обожали: приятная женщина лет сорока, она умела объяснять сложные темы так, что даже хочешь не хочешь — всё укладывалось в голове. Так что все знали — зачёт будет сдан без лишних нервов, если хоть раз появиться на паре. Антон наконец закинул рюкзак на плечо, и Позов, заметив это, метнул в него два бутерброда, завернутых в пищевую пленку. Себе он соорудил такие же. — Жри, — коротко бросил Дима, уже жуя свой кусок хлеба с сыром. Они вылетели из общежития, как ошпаренные. Второй бутерброд Антон доедал уже на ходу, чувствуя, как углеводы медленно возвращают его к жизни. Воздух был по-утреннему прохладным и бодрящим. Они почти бежали к корпусу, лавируя между другими студентами, и, когда до начала пары оставалось меньше минуты, ввалились в аудиторию, тяжело дыша. Слава богам, они успели. Юлия Александровна еще даже не пришла. Шум в аудитории стоял ужасный. Антон, едва не сбив с ног кого-то из одногруппников, тяжело дыша, плюхнулся на свободное место рядом с Ирой. Дима с глухим стуком опустился на стул следом за ним. Ира, окинув их критическим, почти издевательским взглядом, задержала глаза на помятой футболке Антона и на их общих «помятых» лицах. Она криво ухмыльнулась и, понизив голос, съязвила: — Ну что, проспали, бездари? Дима, приглаживая футболку руками, обиженно буркнул: — Да просто кое-кто решил, что будильник нам ни к чему. Антон возмущенно вскинул брови, едва сдерживая шипение: — Ага, конечно! А было мне когда его заводить, если я тебя, пьяного в хлам, тащил до самого порога, когда меня самого уже вырубало? Скажи спасибо, что я тебя вообще в комнату затащил, а не оставил ночевать в коридоре! Ира только прыснула в кулак, наблюдая за их перепалкой, но продолжить не успела. Дверь в аудиторию с тихим щелчком открылась, и на пороге появилась Юлия Александровна. В ту же секунду гул голосов оборвался, будто по мановению волшебной палочки, и в аудитории воцарилась ожидаемая, почтительная тишина. Юлия Александровна говорила размеренно и четко, и Антон погрузился в конспектирование. Ему нравилось это — вникать в тонкости лингвистического анализа, раскладывать предложения на составляющие, чувствовать, как мозг начинает работать с привычной четкостью. В глубине души Шастун всегда любил учиться, ему была близка эта кропотливая работа со смыслами и текстами. Но всякий раз, когда он бросал взгляд на часы, настроение портилось. Две лекции пролетели быстро, и теперь неумолимо приближалась третья. Литературное редактирование. Пара с Поповым. Антон сжимал ручку так, что костяшки пальцев побелели. Было до боли обидно: он ведь не был лентяем или глупцом, он был одним из тех немногих, кто действительно «горел» учебой, кому было искренне интересно. Но теперь его некогда любимая специальность превратилась в настоящую пытку из-за придирок и холодного презрения Арсения Сергеевича. Попов словно целенаправленно методично убивал в нем этот интерес. Каждое замечание преподавателя, каждый насмешливый комментарий — всё это заставляло Антона всё сильнее сомневаться в собственных силах. Шастун ненавидел себя за то, что позволяет какому-то человеку так сильно влиять на его самоощущение, но ничего не мог с собой поделать. Он посмотрел в свой конспект, затем на часы, и в груди неприятно сжалось. Его первоначальное решение прогулять — «протест ради протеста» — теперь казалось единственным способом сохранить остатки самоуважения. Хотя где-то глубоко внутри он всё ещё жаждал не сбегать, а доказать — и себе, и этому невыносимому преподавателю — что чего-то стоит, пусть и понимал, что это бессмысленно. По иронии судьбы, на перемене, уже собираясь позорно сбежать с территории университета до начала третьей пары, Антон вылетел из-за поворота коридора, не разбирая дороги и на ходу запихивая тетрадь в рюкзак, и с размаху врезался в кого-то крепкого. Удар был ощутимым. Парень отшатнулся, едва не потеряв равновесие, и поднял глаза, чтобы принести дежурное «извините», но слова застряли в горле. Прямо перед ним, перегородив путь, стоял Арсений Сергеевич. В накрахмаленной рубашке, с папкой в руках, он выглядел до невозможности безупречным, особенно на фоне самого Шастуна, который напоминал помятый послевчерашний листок бумаги. Они замерли. В коридоре на секунду стало подозрительно тихо. Антон во все глаза уставился на преподавателя, ожидая привычного язвительного комментария, но что-то пошло не так. В первую секунду, когда их взгляды встретились, в глазах Попова промелькнуло нечто странное — не холод и не привычное высокомерие, а резкая вспышка растерянности. Арсений будто на мгновение потерял почву под ногами, его зрачки сузились, а рука, державшая папку, нервно дернулась. Это длилось не дольше пары секунд. Уже в следующую секунду лицо Попова застыло, трансформируясь в привычную, непроницаемую маску. Безразличие вернулось на место, будто и не покидало его вовсе, но этот краткий миг «оголённого» взгляда уже отпечатался в памяти Антона, оставив неприятное чувство замешательства.

Почему он занервничал? Что вообще здесь происходит?

— Шастун, — голос Арсения прозвучал сухо, без привычных колкостей, почти глухо. — Третья пара через пять минут. Советую поторопиться, если, конечно, вы не планируете провести остаток семестра в попытках объяснить декану свои прогулы. Когда мужчина, бросив свою сухую угрозу, чеканным шагом направился дальше по коридору, Антон на секунду замер. Он проклинал всё на свете. «Надо же было так феерично влететь в него, прямо как в дешёвом фанфике», — зло подумал Шастун, чувствуя, как лицо обдает жаром. Антон сжал кулаки, в которых всё ещё был зажат рюкзак. Попов думал, что испугал его деканатом? Да напугал ежа голой задницей. — Да пошёл ты, — тихо бросил парень вслед удаляющейся прямой спине преподавателя. Он развернулся на пятках. Ему было глубоко плевать. Антон решительно зашагал прочь, в противоположную сторону от остальных студентов, которые уже лениво потянулись на пару. Пусть Попов читает свои лекции его глупым одногруппницам, которые готовы ловить каждое его слово, лишь бы удостоиться холодного кивка. Пусть сегодня будет тихий, скучный урок без традиционного цирка для всей группы и без их привычных, ядовитых перепалок. Да, Попов наверняка выместит всё своё раздражение на следующей встрече, превратив жизнь Антона в сущий ад, хотя казалось куда уже хуже? Но Шастун лишь довольно ухмыльнулся, чувствуя, как внутри разливается пьянящее спокойствие. Выйдя на улицу, он остановился у самого входа в корпус, щурясь от яркого дневного света. Пальцы привычно нащупали в кармане последнюю сигарету, предусмотрительно «стрельнутую» у Димы сразу после лекций Юлии Александровны. Чиркнув зажигалкой, он с наслаждением сделал глубокий вдох. Едкий, горький дым привычно ударил в лёгкие, моментально прогоняя остатки утреннего похмелья и напряжения. Антон прислонился к шершавой кирпичной стене корпуса, наблюдая за тем, как мимо спешат студенты, опаздывающие на пары.

***

Перед тем как войти в аудиторию, Попов на несколько секунд замер в полупустом коридоре, прикрыв глаза. Сердце, предательски ускорившее ритм при столкновении, всё ещё норовило вырваться из грудной клетки. Арсений тяжело выдохнул, пытаясь вернуть самообладание. Это было до смешного нелепо: он, преподаватель, сейчас стоял у двери, как влюбленный школьник, чьи колени дрожат от одного лишь вида предмета обожания. Так, а как тут быть спокойным? Шёл себе спокойно, погруженный в собственные мысли, пытаясь настроиться на академический лад, и тут — Шастун. Как снег на голову, прямо из ниоткуда, с этим своим взлохмаченным видом, помятой футболкой. Попов раздражённо одёрнул рубашку, будто пытаясь расправить несуществующие складки, но руки едва заметно подрагивали. Он чувствовал себя уязвимым, обнаженным перед самим собой. В ту секунду, когда их взгляды встретились, Арсений потерял всякую способность мыслить рационально. — Соберись, Попов, — одними губами прошептал он. Арсений вошел в аудиторию, чувствуя, как воздух внутри кажется спертым и тяжелым. Он привычно прошел к кафедре, положил стопку методичек и окинул зал взглядом — цепким, привыкшим вычислять лентяев за секунду. Его глаза невольно метнулись к тому самому месту в первом ряду, где обычно, развалившись на стуле и лениво перекидываясь репликами с соседями, сидел Антон.

Пусто.

На мгновение внутри что-то оборвалось. Попов на секунду потерял нить своих же мыслей, и в аудитории повисла неловкая пауза. Он заставил себя начать лекцию, но слова, казалось, жили своей жизнью, спотыкаясь о гортань. Мужчина путался в определениях, пропускал логические связки и несколько раз ловил себя на том, что смотрит в окно. Аудитория была словно заколдованной. Студенты — с красными глазами, помятые, жующие жвачку или уткнувшиеся в телефоны — выглядели как тени самих себя. Было очевидно: после вчерашней ночи вряд ли хоть кто-то из присутствующих вникал в тонкости редактирования, о которых он с таким жаром распинался. Арсений чувствовал, как внутри закипает раздражение, смешанное с горьким осознанием. Он действительно перегнул палку. Он так яростно пытался вытеснить Антона из своих мыслей, что сам же его и довёл. С горем пополам дотянув лекцию до конца, Арсений в какой-то момент просто сдался. Глядя на полусонных, совершенно не вовлечённых студентов, он понял, что его сегодняшнее «выступление» — не что иное, как фарс. Не дожидаясь конца пары, он скомкано завершил тему, выслушал бодрое «до свидания» от группы, которая явно торопилась поскорее покинуть аудиторию, и остался наедине с тишиной.

***

Тем временем в общежитии царила совсем иная атмосфера. Антон, окончательно расслабившись, валялся на кровати, закинув ноги на стену. На экране телефона мелькало какое-то бессмысленное, но залипательное видео, а в руках он держал пачку чипсов со вкусом сметаны и зелени. Хруст был единственным звуком в комнате, пока дверь не отворилась и не показался Позов. Дима, бросив рюкзак на пол, тяжело опустился на стул и уставился на друга, который выглядел воплощением безмятежности. — Отдыхаешь, гад? — пробормотал парень. Шастун довольно прикрыл глаза, отправив в рот очередную чипсину, и с явным наслаждением протянул: — Да-а-а... Аж дышать легче стало. Жизнь, Дим, она, оказывается, такая приятная штука. Позов тяжело вздохнул, поднялся и побрел к шкафу, чтобы переодеться в домашнее. — Да там ничего интересного и не было сегодня, — пробурчал он, стягивая с себя помятую рубашку. — Чёт Попов какой-то заторможенный был. Запинался, спотыкался, постоянно куда-то втыкал. Видок у него, конечно, был тот еще. Антон хмыкнул, даже не отрываясь от экрана: — Так с бодуна же, походу. Или просто понял, что без меня скучно, — он усмехнулся своей шутке. — В любом случае, хорошо, что я этот «цирк» пропустил. Позов, натянув треники и старую футболку, с сомнением покачал головой, глядя на друга. Он опустился на край своей кровати, перебрасывая через плечо полотенце. — Смотри, Шаст, чтоб тебя комиссия потом во все щели не имела, — съехидничал он, прищурившись. — «Цирк он пропустил»... Ты же понимаешь, что прогул у Попова — это личное оскорбление для его величества? Антон даже не вздрогнул. Он с хрустом доел остатки чипсов, вытряхнул крошки из пачки прямо в рот и, отшвырнув её в сторону, с самым беззаботным видом закинул руки за голову. — Ой, да ладно тебе, — отмахнулся он, растягивая губы в широкой, немного дерзкой улыбке. — Меня эта комиссия и так каждый семестр, из года в год, во все щели имеет, так что я уже привык. Напугал ежа голой задницей! Позов лишь хмыкнул, окинув друга подозрительным взглядом — мол, «ну-ну, посмотрим, как ты запоешь, когда тебя деканат вызовет», — и, прихватив полотенце, скрылся в душевой. За дверью тут же зашумела вода, оставляя Антона в тишине комнаты. Шастун лениво потянулся, разминая затекшие плечи, и снова взял телефон. В голове неожиданно всплыла мысль, что до конца дня нужно хоть как-то развлечься. Хотелось чего-то простого и отвлекающего. Например, сходить на какой-нибудь свежий хоррор, чтобы адреналин в крови перебил все эти дурацкие мысли о учёбе. Он открыл сайт ближайшего кинотеатра и начал листать афишу. Пальцы быстро бегали по экрану, просматривая трейлеры и названия. — Так, что у нас тут... — бормотал он под нос, изучая расписание. Цены на вечерние сеансы были вполне приемлемыми, что не могло не радовать. Он даже не подумал о том, чтобы кому-то написать или позвать кого-то с собой. Ира, конечно, скорее всего согласилась бы, да и Дима наверняка не отказался бы от вылазки, но сегодня хотелось другого. Антону было жизненно необходимо побыть наедине с собой, в темноте зала, где не нужно будет поддерживать никакую беседу. Просто он, ведро попкорна и какой-нибудь ужастик, от которого можно вздрогнуть, не боясь показаться смешным. Он выбрал сеанс на семь вечера, закинул телефон на кровать и откинулся на подушку, уставившись в потолок. Антон подошёл к сборам в кино с какой-то почти маниакальной тщательностью — словно компенсируя всё своё утреннее «гранж-недоразумение». Он с энтузиазмом выгладил черную футболку, которая теперь выглядела идеально, выбрал свои любимые серебряные кольца, позвякивая ими при каждом движении, и потратил добрых пятнадцать минут, чтобы уложить непослушные кудри. Финальным штрихом стал одеколон — терпкий, древесный аромат. Надев легкие шорты, он окинул себя критическим взглядом в зеркале и остался доволен: выглядел он куда лучше, чем сегодня на лекциях. Дима, который как раз вернулся из душа и теперь с умным видом перелистывал какую-то книжку, оторвался от страниц и смерил друга подозрительным прищуром. Его взгляд скользнул по тщательно уложенным волосам и новой футболке. — Ого, — протянул Позов, выгибая бровь. — Это ты куда намылился? Как на свидание собираешься, серьёзно. Антон, небрежно застегивая браслет на запястье, лишь пожал плечами, стараясь выглядеть как можно более равнодушным. — Да просто прогуляться хочу, — бросил он, подхватывая рюкзак. — Проветриться, как обычно. А то в четырех стенах закис уже. Позов хмыкнул, поняв, что подробностей из него не вытянешь, но допытываться не стал. Он лишь закрыл книгу и кивнул, возвращаясь к чтению. — Окей, — сказал он, даже не глядя на Антона. — Если что — звони. Главное, в неприятности не вляпайся. — Не боись, — усмехнулся Шастун, уже открывая дверь. — Вернусь в целости.