Memento Мори (森の記憶）

POV: Шинничиро Сано       Шинничиро понял, что не откроет магазин нормально, ещё до того, как поднял решётку.       Он пришёл в S.S. MOTORS утром — слишком рано. Постоял перед витриной, держа ключи в руке, посмотрел на своё отражение в стекле и подумал, что выглядит как человек, который пришёл на работу. Потом вспомнил, что сегодня суббота. И что сегодня после обеда Марико должна была заехать. Если заедет.       Он открыл дверь, включил свет, прошёл внутрь, положил ключи на стойку, потом сразу поднял их обратно, потому что вдруг показалось, что на стойке они лежат не так. Снял куртку. Повесил. Через минуту снял с вешалки другую. Посмотрел на неё. Повесил обратно.       В мастерской пахло вчерашним маслом, железом и холодным кофе. На ящике у стены, где Марико сидела последние дни, было пусто. Шинничиро посмотрел на этот ящик.       — Это просто ящик, — сказал он вслух.       Ящик, конечно, не ответил.       Он попытался работать. Получилось плохо. Десять минут он искал ключ, который держал в руке. Ещё пять — проверял список заказов и не понимал, почему читает одну и ту же строчку. Потом начал протирать бак старого байка у витрины, хотя протёр его вчера.       Около одиннадцати в дверях появился Такеоми. Посмотрел на поднятую решётку, на Шинничиро, на полузакрытую коробку с инструментами, на чистую рубашку под рабочей курткой. Улыбнулся.       — Ого.       — Что?       — Ничего.       — Говори нормально.       — Ты закрылся или открылся?       Шинничиро посмотрел на витрину, будто там был ответ.       — Открылся.       — А почему табличка «закрыто»?       Шинничиро медленно повернулся к двери. Табличка действительно висела обратной стороной. Такеоми прислонился к косяку и закурил.       — Сано.       — Не начинай.       — Ты сегодня бесполезный.       — Я работаю.       — Ты протёр один и тот же бак три раза.       Шинничиро бросил тряпку на стол.       — У меня свидание.       Такеоми замер. Сигарета едва не выпала у него изо рта. Потом он начал смеяться. Не сразу громко. Сначала коротко, через нос. Потом сильнее. Потом так, что пришлось отвернуться к улице.       — Я передумал, — сказал Шинничиро. — Это не свидание.       — Нет-нет, поздно. Сказал — значит, свидание.       — Она просто захотела аттракционы.       — А ты просто закрыл магазин, помылся, переоделся и выглядишь так, будто тебя сейчас поведут на казнь.       — Я не закрыл магазин.       Такеоми молча показал на табличку. Шинничиро подошёл и перевернул её на «открыто». Потом подумал. И снова перевернул на «закрыто».       Такеоми за его спиной тихо сказал:       — Вот теперь честно.       К полудню Такеоми успел рассказать ему, что «после обеда» — это не время, а издевательство, что Марико наверняка имела в виду «когда-нибудь», что если у неё правда нет телефона, то Шин выбрал себе девушку сложнее сломанной коробки передач, и что в любом случае он должен перестать смотреть на дорогу каждые три минуты.       — Я не смотрю.       — Смотришь.       — Не смотрю.       — Смотришь так, будто ждёшь поставку запчастей из будущего.       В половину первого пришёл Вакаса. Шинничиро увидел его через стекло и сразу понял: Такеоми позвал.       Вакаса вошёл без стука, с обычным сонным лицом: руки в карманах, взгляд полузакрытый, будто всё происходящее вокруг было скучновато, но иногда достойно внимания.       — Слышал, у тебя свидание, — сказал он вместо приветствия.       — У меня нет свидания.       Такеоми поднял руку.       — Есть.       — Нет.       — Он закрыл магазин, — добавил Такеоми.       Вакаса посмотрел на табличку, потом на Шинничиро, потом на его рубашку.       — Понятно.       — Что понятно?       — Почему ты сегодня бесполезный.       Такеоми засмеялся снова. Шинничиро закрыл глаза.       — Я ненавижу вас обоих.       — Не-а, — лениво сказал Вакаса. — Ты просто нервничаешь.       — Я не нервничаю.       — Ты стоишь у двери, как хозяин похоронного бюро.       Такеоми задохнулся от смеха.       — Отлично. Именно так и скажи ей, когда она придёт.       — Она может не прийти, — вырвалось у Шинничиро.       Смех стал тише. Вакаса посмотрел на него чуть внимательнее.       — Может.       Шинничиро пожалел, что сказал это вслух. Он и сам знал. Марико сказала «заеду». Марико говорила «когда буду рядом». Марико могла появиться утром, днём, вечером, через неделю или никогда. У неё не было телефона. Или был, но не для него. Они не договорились ни о точном времени, ни о месте встречи, кроме единственного места, которое у них было общее, — S.S. MOTORS. Поэтому он и пришёл сюда. Потому что если она всё-таки придёт, а его не будет, она может решить, что он передумал. И уехать. Шинничиро от этой мысли стало не по себе.       — Слушай, — сказал Такеоми уже мягче, хотя всё ещё с насмешкой, — она три дня подряд приезжала просто сидеть на ящике и смотреть, как ты ковыряешься в железе. Если хотела бы не прийти, не сказала бы про аттракционы.       — Ты с каких пор эксперт?       — С тех пор как у тебя впервые появился шанс.       — Я тебя ударю.       — Не перед свиданием. Рубашку испачкаешь.       Вакаса прошёл к витрине, сел на край стойки и лениво сказал:       — Не пытайся быть круче, чем есть.       Шинничиро повернулся к нему.       — Что?       — Она уже видела тебя в масле. И всё равно пришла снова.       Это прозвучало почти как совет. Нормальный. От этого Шинничиро стало ещё хуже.       Ближе к двум он услышал шаги. Не мотор. Шаги. Он сначала не понял, почему Такеоми вдруг замолчал. Потом обернулся к двери.       Марико стояла за стеклом. Без байка.       Сегодня она была в белом. Не в привычном мягком розовом, не в том светлом, где розовый всё равно находился сразу, а почти совсем в белом: платье, лёгкий кардиган, кеды. От этого она выглядела тише, чем обычно, и почему-то ещё менее подходящей к витрине мотомагазина, грязному полу и двум бывшим бандитам у входа.       Розовый всё-таки нашёлся не сразу. В волосах. Часть прядей была собрана канзаши: тёмный тонкий стержень, розовые цветы сбоку, металл, который на секунду поймал свет через стекло. Не дешёвая заколка. Не пластик. Слишком крепкая, слишком тяжёлая на вид для вещи, которую просто носят ради красоты.       Шинничиро заметил это и тут же понял, что смотрит слишком долго.       Марико открыла дверь. Колокольчик звякнул.       — Привет.       Шинничиро не ответил сразу. Заметил реакцию Вакасы. Это было заметно не по лицу — Вакаса почти не менялся в лице. Но взгляд стал острее. Он не просто посмотрел на белое платье, волосы и канзаши. Он задержался на том, как Марико вошла: тихо, без суеты, без обычной неловкости девушки, на которую смотрят трое парней в мотомагазине.       Такеоми заметил это тоже и улыбнулся.       — Ну? — сказал он Вакасе. — Это она.       Вакаса коротко кивнул.       — Вижу.       Шинничиро нахмурился.       — Не смотрите так.       — Как?       — Вот так.       Марико перевела взгляд с Такеоми на Вакасу, потом на Шинничиро.       — Мм, ещё один?       — Да, — сказал Шинничиро.       — Нет, — сказал Такеоми одновременно.       Вакаса слез со стойки.       — Мы уже уходим.       — С каких пор ты такой добрый? — подозрительно спросил Такеоми.       — С тех пор как смотреть на Сано стало больно.       Такеоми захохотал. Марико моргнула.       — Интересные друзья.       — Нет, — быстро сказал Шинничиро.       — Почти, — сказал Вакаса.       Шинничиро сжал переносицу пальцами.       — Вы оба. Наружу.       Такеоми прошёл мимо Марико к двери, но остановился на секунду.       — Удачи, Сано. Не облажайся.       — Такеоми.       Вакаса задержался чуть дольше. Посмотрел на Марико ещё раз — спокойно, без насмешки.       — Вакаса, — сказал он коротко.       Марико кивнула.       — Марико.       Шинничиро заметил: она не стала объяснять фамилию, возраст, откуда она, кто она. Только имя. Столько, сколько считала нужным. Вакаса тоже, кажется, заметил. Он посмотрел на Шинничиро и сказал:       — Дыши.       Потом вышел. Дверь закрылась. В мастерской стало тише. Марико подошла ближе к стойке.       — Я не поздно?       — Нет.       Она посмотрела на него. Шинничиро продержался две секунды.       — Да.       — Мм.       — Мы не договорились о времени.       — Угу.       — Я подумал, вдруг ты придёшь, а меня нет.       — Я бы подождала.       Он замолчал. Почему-то этот ответ оказался хуже всех возможных.       — Правда?       — Угу.       Она сказала это спокойно, как факт. Не романтично. Не драматично. Просто: подождала бы. Шинничиро отвёл взгляд и взял куртку.       — Ты пешком?       — Угу.       — Байк в порядке?       — В порядке.       — Тогда почему пешком?       Марико посмотрела на него так, будто вопрос был странный.       — На двух неудобно.       — На двух байках?       — Угу.       — Ты знала, что я на байке?       — Ты чинишь мотоциклы, любишь их. Был в банде. Это логично.       Пауза.       — Логично, — сдался Шинничиро.       — Угу.       Его мотоцикл стоял сбоку от мастерской, ближе к рабочей зоне. Не новый, но свой. Настроенный под руки. Слишком хорошо знакомый, чтобы он обычно думал о том, как выглядит со стороны. Сегодня подумал.       Когда он вывел байк на улицу, Марико остановилась рядом. Оглядела бак, руль, сиденье, колёса, двигатель. Пальцами не тронула. Потом посмотрела на него, когда он сел.       — Красивый, — сказала она.       Шинничиро замер.       — Байк?       Марико села сзади. Спокойно. Без смущения, без вопроса «куда держаться?», без неловкой суеты. Просто устроилась так, будто уже решила, как правильно. Руки легли ему на куртку у талии — не вцепились, не повисли, а держались ровно.       Шинничиро чуть не забыл завести двигатель.       — Угу, — сказала она наконец. Слишком поздно.       Шинничиро уставился вперёд. Про байк. Конечно, про байк. Наверное.       — Шлем, — сказал он, потому что срочно нужно было думать о чём‑то нормальном.       Марико вздохнула.       — Со мной — в шлеме, — добавил он.       Она не спорила. Только подняла руку к волосам и сама вынула канзаши. Металл коротко блеснул между пальцами. Цветы на конце дрогнули, а сам стержень лёг в её ладонь тяжело, совсем не так, как должна была лежать обычная заколка. Шинничиро почти протянул руку, чтобы подержать, но Марико уже убрала канзаши в рюкзак. Быстро. Аккуратно. Без предложения помочь.       Он передал ей запасной шлем. Открытый, не слишком тяжёлый, старый, но нормальный. Вчера вечером он двадцать минут выбирал между двумя и сам себя за это ненавидел.       Марико надела шлем без второго спора.       — Мешает, — сказала она тихо.       — Зато голова целая.       — Спорить мэндокусэ.       Шинничиро не смог не улыбнуться. Он завёл двигатель.       Когда байк тронулся, Марико стала держаться чуть плотнее. Не из страха. Скорее подстроилась под движение. Шинничиро чувствовал её за спиной — лёгкий вес, осторожные руки, ровное дыхание у плеча — и вдруг ужасно ясно вспомнил, что от него наверняка пахнет маслом, сигаретами и мастерской. Он почти сказал «извини», но вовремя понял, что это будет ещё глупее.       Марико не жаловалась. Она молчала всю дорогу. Только один раз, на светофоре, чуть наклонилась ближе и сказала сквозь шум улицы:       — Хорошо ведёшь.       — Что?       — Уверенно.       Он кивнул, хотя она не могла видеть его лица.       — Держись крепче, если быстро.       — Угу.       На следующем отрезке она действительно держалась крепче. Шинничиро решил не думать об этом. Получилось плохо.       Парк встретил их шумом, огнями и запахом сладкого. Субботний вечер уже собирал людей: пары, школьников, семьи с детьми, парней в ярких куртках, девушек с пакетами и мягкими игрушками. У входа светились вывески, где‑то звенела музыка, с аттракционов доносились крики, смех и металлический грохот.       Марико сняла шлем и отдала ему. Потом достала из рюкзака канзаши и, не глядя в зеркало, снова собрала часть волос. Сделала это быстро, привычно, двумя точными движениями. Розовые цветы вернулись к белому платью, и Шинничиро почему-то стало легче от этой маленькой привычной детали.       Марико посмотрела на вход. И Шинничиро впервые увидел, как она по-настоящему проснулась. Не шумно. Не широко. Просто взгляд стал живее, внимательнее, будто парк включился не только вокруг неё, но и внутри.       — Нравится? — спросил он.       — Не знаю.       — Что?       — Я не была.       — В этом парке?       — В таком месте.       Шинничиро посмотрел на неё, потом на людей вокруг, на кассы, на бумажные билеты, на детей с шариками, на глупую вывеску с нарисованным медведем.       — Вообще?       — Угу.       Она сказала это без жалости к себе. Без просьбы пожалеть. Просто как сказала бы: «не была в этом районе». Шинничиро проглотил странный ком в горле.       — Тогда начнём нормально.       — С чего?       Он посмотрел на ближайший аттракцион — спокойную карусель с лошадками. Марико посмотрела туда же. Потом — дальше, туда, где высокая конструкция взлетала вверх, замирала и падала вниз под общий крик. Она указала пальцем.       — С того.       Шинничиро медленно повернул голову.       — С этого?       — Угу.       — Может, сначала что‑нибудь полегче?       Марико посмотрела на него.       — Боишься?       — Нет.       Сказал слишком быстро. Она кивнула.       — Тогда пойдём.       Через двадцать минут Шинничиро понял, что совершил ошибку. Не смертельную. Но серьёзную.       Марико на высоких, быстрых и совершенно безумных аттракционах оживала так, будто наконец попала туда, где тело можно было использовать без необходимости что‑то объяснять. Она не кричала громче всех. Не визжала нарочно. Но когда кабинка падала вниз, когда рельсы резко уводили в поворот, когда ветер бил в лицо, её взгляд становился ярким, почти довольным.       Шинничиро после третьего раза держался за поручень и делал вид, что всё нормально.       — Ещё? — спросила Марико.       Он посмотрел на неё: на выбившиеся волосы, на розовые цветы канзаши, которые после всех поворотов всё ещё держались на месте, на её совершенно спокойное ожидание ответа.       — Конечно, — сказал он. И пошёл умирать дальше.       После пятого аттракциона она купила самую большую розовую сладкую вату, какую только нашла. Не большую. Огромную. Почти нелепую.       Продавец сначала обратился к ней чуть медленнее, слишком отчётливо, будто решил, что девушка в белом платье и с непривычной внешностью не поймёт обычную речь. Марико посмотрела на него сонно и ответила по-японски так ровно, что продавец растерялся и сразу начал говорить нормально.       Шинничиро стоял рядом и чувствовал, как внутри что-то неприятно кольнуло. На неё смотрели. Не грубо. Не всегда. Но часто. У касс. В очереди. У палатки со сладкой ватой. Подростки оборачивались на её волосы. Женщина с ребёнком задержала взгляд на лице. Один парень у автомата посмотрел слишком долго, пока Шинничиро не встретился с ним глазами.       Сначала он думал, что дело в белом платье. Потом понял — нет. Дело было во всём сразу: в том, как она выглядела, как молчала, как говорила, как держалась, будто чужие взгляды были просто частью шума. Она стояла рядом с ним, ела розовую сладкую вату и выглядела так, будто парк сам должен был привыкнуть к её присутствию.       — Что? — спросила она, поймав его взгляд.       — Ничего.       — У тебя лицо странное.       — У меня всегда такое лицо.       — Нет.       Он хотел спросить, какое обычно, но испугался ответа.       — Просто на тебя смотрят.       Марико огляделась. Лениво. Без страха, без смущения, без интереса.       — Пусть.       — Тебя это не раздражает?       — Раздражаться скучно.       Шинничиро не сразу нашёлся.       — Разумно.       Она оторвала кусок сладкой ваты и протянула ему. Он был слишком большим.       — Хочешь?       — Это много.       — Не больше меня.       — Почти.       — Ешь.       Он взял. Сахар мгновенно растаял на языке.       К мороженому она отнеслась серьёзнее, чем к вопросу, где они оставили байк. Долго стояла перед списком вкусов: клубника, ваниль, дыня, матча, шоколад, сезонный персик.       — Это важно? — спросил Шинничиро после третьей минуты.       — Угу.       — Выбор мороженого?       — Угу.       — А мотоцикл ты хотела купить быстрее.       Марико не отрывала глаз от списка.       — Мотоцикл должен ехать. Мороженое должно быть вкусным.       Он рассмеялся.       Она выбрала клубнику и персик. Потом подумала и добавила ваниль.       — Три шарика?       — Угу.       — Ты это всё съешь?       Марико посмотрела на него так, будто он задал странный вопрос.       — Да.       И съела.       Они играли в тир, где Шинничиро промазал два раза подряд и почувствовал себя опозоренным перед всей историей Black Dragon. Марико молча смотрела, потом взяла игрушечное ружьё.       И в этот момент Шинничиро перестал улыбаться. Не потому что она выглядела опасно. Как раз нет. Она стояла всё так же спокойно — в белом платье, с розовыми цветами в волосах и остатками сладкой ваты в руке. Но пальцы легли на игрушечное ружьё слишком правильно. Плечо не поднялось лишний раз. Голова чуть наклонилась, взгляд стал ровным.       Выстрел. Она закрыла все мишени меньше чем за минуту. Парень за стойкой присвистнул.       — Неплохо.       Марико посмотрела на ружьё.       — Слишком лёгкое.       Парень засмеялся, думая, что она шутит. Шинничиро — нет. Но спросить не успел: Марико уже взяла плюшевого кота за ухо и посмотрела на него.       — Похож.       — На кого?       Она протянула кота ему.       — На тебя.       — Я похож на кота?       — Угу.       — Почему?       — Волосы.       — У кота нет таких волос.       — У этого есть.       Плюшевый кот действительно был странный: чёрный, лохматый, с криво пришитой улыбкой.       Шинничиро хотел возмутиться, но Марико смотрела так спокойно, что он только взял игрушку.       — Спасибо, наверное.       — Угу.       К вечеру парк стал ярче. Огни зажглись полностью, небо потемнело до синего, музыка из динамиков смешивалась с грохотом аттракционов, криками, запахом жареного теста и сладкого сиропа.       Марико шла рядом с ним уже не такой сонной, как в мастерской. Она всё ещё говорила мало, но смотрела больше. Быстрее. Живее.       Шинничиро заметил, что перестал нервничать. Не полностью. Когда её плечо задевало его руку, он всё ещё забывал, что хотел сказать. Когда она смотрела на него снизу вверх, в груди становилось тесно. Когда Вакаса сказал: «Не пытайся быть круче, чем есть», — он оказался прав настолько, что хотелось его за это ударить.       Но рядом с Марико стало проще. Не спокойно. Именно проще.       Она не требовала от него быть кем‑то другим. Не ждала красивых слов. Не смеялась, когда он путался. Не смотрела так, будто сравнивает с кем‑то лучше. Если ей было скучно — говорила. Если хотела на страшный аттракцион — шла туда. Если хотела сладкое — покупала самое большое.       И когда она сказала, что никогда не была в таком месте, Шинничиро вдруг захотел показать ей все места, где она не была. Смешная мысль. Слишком большая. Слишком быстрая. Но она уже была.       После парка они не сразу поехали обратно. Шинничиро сам не понял, как предложил пройтись до тихой улицы за парковкой, где фонари стояли реже, а шум аттракционов оставался позади — глухой и далёкий. Там был узкий проход вдоль ограды, несколько автоматов с напитками и низкая бетонная стенка, на которую можно было сесть.       Марико села первой и поставила плюшевого кота рядом с собой. Шинничиро остался стоять, потом сел рядом, оставив между ними расстояние. Не слишком большое. Не слишком маленькое. Самое дурацкое расстояние на свете.       — Устала? — спросил он.       — Немного.       — После пяти безумных аттракционов?       — Шести.       — Ты считала?       — Угу.       — Конечно.       Она качнула ногой. Белый кед стукнул пяткой о бетон.       Вечерний свет ложился мягко. Белое платье уже не казалось таким чистым, как у двери S.S. MOTORS: ветер, парк, сладкая вата и дорога оставили на нём живые следы. Канзаши держала волосы не так аккуратно, как утром, но всё ещё держала.       Шинничиро посмотрел на розовые цветы в её волосах и подумал, что они выглядят слишком нежно для вещи, которая в её руке лежала так тяжело. Потом отвёл взгляд.       Марико повернула голову.       — Что?       — Ничего.       — Опять лицо странное.       — У меня нормальное лицо.       — Нет.       Он рассмеялся, но вышло не очень. Сердце стучало где‑то в горле. Нельзя было торопиться. Это слишком быстро.       Они знали друг друга неделю. Меньше. Она странная, закрытая, живёт одна, ищет кого‑то, не говорит о себе почти ничего. Выглядит младше своих восемнадцати. Но сказала — восемнадцать. Сама пришла. Сама согласилась. Сидит рядом, не уходит.       «Не будь идиотом. И не будь трусом». Он открыл рот.       — Марико, я…       Она поцеловала его первой. Коротко. Так быстро, что он даже не успел понять, что произошло, пока она уже не отстранилась.       Шинничиро замер. Полностью.       Марико смотрела на него спокойно. В вечернем свете её лицо казалось чуть живее, чем обычно, а маленькая улыбка была не победной и не насмешливой. Просто такой, будто она увидела, что он слишком долго не решается, и убрала лишнее.       — А, — сказал Шинничиро. Это было худшее, что он мог сказать после первого поцелуя. Марико моргнула.       — Мм?       — Нет, я не… — Он провёл рукой по лицу. — Я не это хотел сказать.       Улыбка стала чуть заметнее. И от этого у него окончательно поехали все мысли.       — Подожди, — сказал он тихо.       Она не отодвинулась.       Шинничиро поднял руку осторожно, почти неуверенно. Коснулся её плеча поверх кардигана. Когда она не отстранилась, наклонился сам.       Второй поцелуй вышел длиннее первого. Неловкий. Бережный. Он чуть промахнулся, она тихо выдохнула, плюшевый кот завалился набок между ними. Где‑то за оградой взвизгнули люди на аттракционе, но звук был далеко, будто из другого мира.       Когда Шинничиро отстранился, дыхание сбилось. Он смотрел на неё и не знал, что сказать.       Марико подняла руку и большим пальцем стёрла что‑то с его нижней губы.       — Сахар, — сказала она.       Шинничиро коротко рассмеялся. Слишком тихо. Слишком счастливо.       — Конечно.       Она забрала плюшевого кота, поставила его себе на колени и опустила взгляд. Не смущённо. Скорее довольно‑сонно, как после хорошего аттракциона или правильно выбранного мороженого.       Шинничиро сидел рядом и понимал, что всё уже случилось. Не поцелуй. Точнее, не только он. Что‑то внутри него сделало шаг вперёд и не собиралось возвращаться.       Он не знал почти ничего. Не знал, кого она ищет. Почему живёт одна. Почему ходит так тихо. Почему говорит о бандах так, будто это просто шумная городская привычка. Почему смотрит на двери и окна раньше, чем на людей. Почему у неё нет телефона. Почему металлический канзаши с розовыми цветами лежит в её руке как вещь, которую не просят подержать.       Но он знал другое. Он хотел, чтобы она пришла снова. Хотел показать ей ещё что-нибудь обычное: парк, море, хороший рамен, глупые автоматы, места, где можно смеяться без причины. Хотел, чтобы в его мастерской снова пахло вишней. Чтобы на ящике у стены лежал её рюкзак. Чтобы она зевала, спорила про сладкое и говорила «мэндокусэ» так, будто это объясняет половину мира.       Он хотел Марико рядом. Не как клиентку. Не как странность. Как Марико.       — Шинничиро, — позвала она.       Он посмотрел на неё.       — Мм?       — Ты опять задумался.       — Да.       — О чём?       Он усмехнулся и посмотрел на огни парка за оградой.       — О том, что суббота получилась лучше, чем я боялся.       Марико подумала.       — Угу.       — Просто «угу»?       — Хорошая суббота.       Шинничиро улыбнулся.       — Да.       Он не сказал: «Поехали домой?» Не спросил, куда её везти. Не хотел ещё заканчивать.       Они посидели так ещё несколько минут — рядом, в тихой полосе между шумным парком и вечерней улицей. Потом Марико сама поднялась, поправила платье, взяла плюшевого кота и посмотрела на него.       — Поедем?       — Поедем.       Перед байком она снова сама вынула канзаши и убрала его в рюкзак. Шинничиро заметил это во второй раз и не предложил подержать.       На обратной дороге она держалась за него чуть ближе, чем раньше. И Шинничиро всю дорогу ехал аккуратнее, чем обычно. Не потому что боялся. А потому что теперь за его спиной было что-то, что он уже выбрал беречь.