Memento Мори (森の記憶）

POV: Шинничиро Сано       После того утра Сано Шинничиро стал закрывать мастерскую медленнее. Не потому что работы стало больше: её было столько же — байки, скутеры, старые клиенты, бывшие знакомые, Такеоми, который приходил «на пять минут» и сидел час. Всё было как обычно. Кроме того, что ближе к вечеру Марико почти всегда оказывалась где‑то рядом: на ящике у стены, у витрины, на краю рабочего стола, если он не успевал сказать, что там грязно. Иногда с Майки, иногда одна. Иногда с маленьким пакетом сладкого, иногда с водой, а иногда просто с таким видом, будто пришла посмотреть, как день догорает в масле и железе.       И Шинничиро каждый раз чувствовал одно и то же. Сначала облегчение: она пришла. Потом радость — глупую, слишком заметную, из‑за которой Такеоми начинал ухмыляться ещё до того, как Марико успевала сказать «привет». А потом страх. Не такой, как утром под дедовым взглядом, — другой, тонкий. Как будто, если он назовёт это вслух, всё исчезнет.       Они не говорили, кто они друг другу. Марико приходила, сидела рядом, целовала его после закрытия, если в мастерской уже не было клиентов. Позволяла ему обнимать себя у стойки или у двери в рабочую зону, пока за витриной улица темнела, а он слушал каждый звук снаружи: Такеоми мог вернуться, Вакаса мог заглянуть, Майки мог решить, что ему ещё не пора домой.       Мастерская, которая раньше была самым удобным местом в мире, внезапно стала тесной: слишком много углов, инструментов, стекла, слишком много людей, которые могли открыть дверь. Однажды Шинничиро поцеловал Марико у кассы и ударился локтем о край стойки так сильно, что выругался сквозь зубы. Марико, вместо того чтобы отстраниться, посмотрела на его локоть, потом на стойку.       — Тут неудобно.       — Нормально, — сказал он, хотя локоть пульсировал.       Она посмотрела на него.       — Врёшь.       — Немного.       Марико фыркнула.       

***

      В другой день Майки сидел на ящике, болтал ногами и ел данго, пока Марико устроилась рядом, положив подбородок ему на макушку. Шинничиро смотрел на них, на ключ в своей руке, на недособранный скутер и думал, что любит брата больше всего на свете. И что Манжиро мог бы сегодня уйти домой чуть раньше. Только сегодня. Совсем немного. Потом Шинничиро сразу почувствовал себя худшим братом в Токио.       

***

      В пятницу, двадцать шестого, Марико задержалась до самого закрытия. Майки ушёл раньше: дед прислал Эмму, и та, красная от ответственности, увела его домой почти силой. Такеоми тоже наконец исчез, громко заявив, что оставляет «молодых» в покое, за что Шинничиро кинул в него тряпкой и не попал. В мастерской стало тихо.       Шинничиро погасил свет у витрины, оставив только лампу над рабочим столом. Марико сидела на своём ящике. В волосах была тонкая канзаши с маленькой подвеской; она едва слышно звякала, когда Марико поворачивала голову.       — Завтра работаешь? — спросила она.       — С утра. Потом, может, закрою пораньше.       — Почему?       Он пожал плечом.       — Суббота.       — Мм.       Марико встала. Не резко, а лениво, но Шинничиро всё равно сразу посмотрел. Он всегда смотрел и каждый раз делал вид, что не слишком. Она подошла к нему и остановилась близко. Запах вишни смешался с маслом и металлом, и от этого почему‑то стало трудно дышать.       — Ты думаешь громко, — сказала она.       — Я молчу.       — Я всё равно слышу.       — Мысли?       — Угу.       Он хотел ответить что‑нибудь умное или хотя бы нормальное. Не получилось. Марико подняла руку и коснулась пальцами его рубашки у груди — просто зацепила ткань, словно проверяла, настоящий ли он рядом. Шинничиро накрыл её руку своей.       — О чём я думаю?       Она посмотрела ему в глаза.       — Что деду не понравится, если я снова окажусь утром у тебя на кухне.       Он закашлялся.       — Я не совсем об этом.       — Но это тоже.       — …Тоже.       Марико кивнула, будто вопрос решён. Потом сказала:       — Поехали ко мне.       Шинничиро замер. В мастерской тихо гудела лампа. С улицы донёсся звук чужого мотоцикла, быстро прошёл мимо и растворился.       — К тебе? — переспросил он.       — Угу.       — Сейчас?       — Угу.       — Ты уверена?       Марико посмотрела на него так, что он сразу понял: задал лишний вопрос.       — Тут неудобно.       Он выдохнул слишком резко. Потом рассмеялся, потому что иначе сердце стукнуло бы в рёбра совсем глупо.       — Это всё объяснение?       — Мм.       — Логично.       — Очень.       Он закрыл мастерскую быстрее, чем собирался. Потом вернулся, потому что забыл ключи на столе. Потом снова вернулся, потому что не выключил свет в рабочей зоне. Марико стояла у двери и ждала. Не торопила. Просто смотрела, и от этого становилось ещё хуже.       — Не смотри так, — сказал он, закрывая последнюю дверь.       — Как?       — Будто я смешной.       — Ты не смешной.       — Спасибо.       — Угу.       До её квартиры они ехали на двух байках: Марико впереди, Шинничиро за ней. Её чёрный спортбайк шёл легко, узко, почти бесшумно между потоками машин — не так, как ездил он. У неё было меньше лишних движений. Она не показывала скорость, просто использовала её. Словно дорога заранее уступала, потому что она уже знала, где будет просвет.       Шинничиро держался на расстоянии и ловил себя на том, что смотрит не только за дорогой, а за ней: за линией плеч под кардиганом, за светлыми волосами, убранными под шлем не полностью, за тем, как она выбирает повороты.       Он подумал, что почти ничего о ней не знает. И сразу же — что это неправда. Он знал, как она говорит «мэндокусэ», когда ей скучно; знал, что она любит сладкое больше нормальной еды; знал, что у неё нет телефона и она считает это не проблемой, а отсутствием лишней вещи; знал, что она запоминает движения телом; знал, что Майки рядом с ней перестаёт поправлять «конеко»; знал, что у неё канзаши бывают не только для волос. Знал, как она держится за него на байке, знал, как целует — сначала спокойно, почти лениво, будто решила убрать между ними ненужное расстояние, а потом глубже, когда понимает, что он не отстраняется. И всё равно не знал почти ничего.       Квартира была в тихом месте: не слишком далеко от шумных улиц, но достаточно в стороне, чтобы ночью звук города становился приглушённым. Марико поставила байк у здания, сняла шлем, встряхнула волосы и сразу пошла к входу. Шинничиро пошёл за ней.       Лестница. Коридор. Ключ. Дверь открылась мягко. Марико вошла первой, сняла кеды и поставила их ровно у стены.       — Заходи.       Шинничиро вошёл и первое, что подумал: «Чисто». Второе: «Слишком». Не бедно, не пусто совсем. Мебель была: низкий столик, небольшой диван, полки, кухня за перегородкой, занавески на окне. Всё нормальное, целое, аккуратное. Но в доме Сано вещи жили сами по себе: чашки оставались на столе, полотенце висело не там, у Эммы где-то лежала заколка, у Майки могла валяться обёртка от сладкого, у деда чайник стоял так, будто его через десять минут снова возьмут. У Марико поверхности были чистыми, почти неподвижными.       — Нравится? — спросила она. Шинничиро понял, что слишком долго смотрит.       — Да. Просто… аккуратно.       — Угу.       Она прошла внутрь, бросила рюкзак не на диван, а на определённое место у стены — как будто он всегда лежал только там.       — Воду хочешь?       — Хочу.       Кухня тоже была чистой. Слишком чистой.       Но вечером Шинничиро ещё не успел понять, что именно его смущает. Он взял стакан воды из её рук, отпил, поставил на стол. Марико сняла кардиган и повесила на спинку стула. Потом подошла ближе. Не быстро, но без паузы, которую можно было бы использовать, чтобы спрятаться за разговор. Шинничиро поставил стакан слишком резко — вода дрогнула.       — Марико…       — Мм?       Он не знал, что хотел сказать: что они у неё дома, что он не хочет ошибиться, что после первой ночи у него всё внутри стало мягче и страшнее, что он всё ещё боится спугнуть её, хотя она сама открыла дверь, что не понимает, почему она выбрала его, но каждый раз, когда она приходит в мастерскую, день становится лучше. Марико смотрела снизу вверх. Тихо. Потом коснулась пальцами его запястья — не потянула, просто коснулась. И это почему-то ответило за него лучше слов. Он наклонился первым. Поцелуй вышел осторожным. Сначала.       У Шинничиро всё ещё было слишком много мыслей: где он стоит, куда положить руку, не слишком ли быстро, не слишком ли медленно, не спрашивает ли он глазами то, что давно уже можно перестать спрашивать. Марико терпела это недолго.       Она фыркнула ему в губы.       — Что? — выдохнул он.       — Ты опять думаешь.       — Извини.       — Мэндокусэ.       — Я стараюсь.       — Вижу.       Она сказала это не сердито, почти мягко. Потом сама шагнула ближе, и его рука легла ей на спину уже без вопроса. Ткань платья была тонкой, тёплой от её тела. Под пальцами — позвоночник, движение дыхания, едва заметное напряжение, которое ушло не сразу, а постепенно, когда она сама положила ладони ему на плечи.       Вот так он и понимал, что ей не всё равно. Не по словам. Марико словами почти ничего не отдавала. Но она тянулась. Не всегда сразу, не всегда так, как он ожидал. Иногда замирала, будто слушала не его, а своё тело рядом с ним. Иногда касалась осторожно, как будто проверяла, можно ли оставить руку дольше. Иногда вдруг становилась почти жадной — не громко, не красиво, а честно: пальцы сильнее сжимали ткань его рубашки, дыхание сбивалось, губы возвращались к нему первыми.       Она не была наблюдателем. Просто многое в ней происходило тихо. И Шинничиро с каждым разом учился слышать это.       Они дошли до спальни не сразу. Сначала он снова ударился бедром о край стола и выругался уже почти смешно. Марико тихо рассмеялась — коротко, низко, так редко, что он замер на полувдохе.       — Что?       — Неловкий.       — Я знаю.       — Нравишься.       Шинничиро чуть не уронил её кардиган, который зачем‑то всё ещё держал.       — Не говори так.       — Почему?       — Я не переживу.       Она посмотрела на него, потом потянула за рубашку.       — Переживёшь.       Спальня была другой. Там Марико была больше. Не объяснённая, но оставленная в вещах.       У стены стоял шкаф, дверца которого закрылась не до конца. Внутри виднелись светлые ткани: розовое, кремовое, белое, бледно-жёлтое, мягкое голубое. На полке лежали сложенные кардиганы. Ниже — юбки, платья, тонкие топы, ленты. У стены в ряд стояли белые кеды: не одна пара, а несколько. Почти одинаковые, но разные: одни новее, другие с едва заметными следами дороги, третьи ещё чистые.       На столике у зеркала стоял стаканчик. В нём — канзаши. Много: тонкие, тёмные, светлые, с маленькими подвесками, простые, гладкие, украшенные чем-то, что могло быть цветком или ветвью. Они выглядели красиво. И не только красиво.       Шинничиро вспомнил, как Майки держал одну в руке.       «Оружие?»       «Если нужно».       Марико заметила его взгляд.       — Что?       — У тебя их много.       — Угу.       — Все… «если нужно»?       Она подошла к столу, вынула одну канзаши — тонкую, с маленькой подвеской — и положила рядом.       — Не все.       — Это должно успокаивать?       — Угу.       — Почему не успокаивает?       Марико чуть улыбнулась.       — Не знаю.       В ванной горел слабый свет. Дверь была приоткрыта, и оттуда тянуло запахом шампуня, вишнёвых духов, крема и чего‑то чистого, почти холодного. На полке стояли флаконы, блески, расчёска, маленькие баночки. В отличие от гостиной, ванная не была пустой: там было видно, что Марико трогает вещи, выбирает, пользуется, возвращает на место.       Шинничиро почему-то стало почти неловко смотреть. Будто он увидел что-то более личное, чем саму кровать. Марико подошла к нему сзади и положила лоб ему между лопаток.       Он замер.       — Марико? — спросил тихо.       — Ты далеко стоишь.       Он медленно повернулся.       — Я здесь.       — Нет.       Она подняла глаза, и Шинничиро понял, что она права. Он был в её квартире, в её спальне, рядом с ней, но всё ещё пытался вести себя так, будто стоит у порога: осторожно, слишком осторожно, готовый отступить, если она скажет или даже просто посмотрит иначе.       Марико не сказала «не отступай», не попросила. Просто потянулась к нему. И он больше не смог делать вид, что не понимает.       Ночь у неё была тише, чем первая. Не проще, но тише: без скрипучего пола дома Сано, без страха разбудить деда, без витрины, ключей, рабочего стола и чужих шагов за дверью. Здесь была только её комната, слабый свет с улицы, запах духов в простынях и Марико, которая сначала казалась спокойной, а потом всё чаще выдавала себя мелочами: пальцами, которые искали его руку, плечом, которое поднималось от слишком резкого вдоха, тем, как она один раз тихо сказала его имя — не вопросом, не просьбой, а будто проверила, что оно подходит к этому месту. Шинничиро тогда остановился не потому, что хотел отстраниться: в груди стало так тесно, что он почти испугался. Марико открыла глаза.       — Мм?       Он коснулся её волос у виска.       — Ничего.       — Тогда почему перестал?       — Не знаю.       — Мэндокусэ.       — Да.       Она смотрела на него долго, потом вдруг подняла руку, провела пальцами по его щеке и задержала ладонь у челюсти. Неловко, не как в кино, слишком прямо, слишком внимательно. И в этом было больше, чем в любом признании, которое он мог придумать.       Шинничиро наклонился и поцеловал её ладонь. Марико моргнула один раз, потом тихо выдохнула и притянула его ближе сама. После этого он уже не думал, как назвать то, что между ними происходит. Названия только мешали.

***

      Утром он проснулся от тишины. Не от голоса Эммы, не от Майкиных шагов, не от дедового кашля на кухне. Тишина была другая — городская: снаружи где-то шумели машины, но далеко, за стеклом. В комнате пахло Марико, постелью и ночным воздухом.       Она спала рядом, почти на животе, уткнувшись лицом в подушку. Волосы рассыпались по спине и простыне. Одна нога выбилась из-под одеяла, на плечо упала светлая прядь. Шинничиро лежал и смотрел. Во второй раз за неделю проснуться рядом с ней оказалось не менее странно. Только теперь никто не должен был войти на кухню, никто не должен был сказать его имя дедовым голосом, никто не должен был ахнуть: «Шин-нии!» И от этого стало спокойно. А потом — тревожно. Потому что в тишине её квартиры Марико казалась не ближе, а дальше. Не от него, а от всего.       Он осторожно выбрался из кровати. Пол был прохладным.       В спальне утренний свет делал вещи мягче: шкаф с пастельной одеждой, ряд белых кед, стаканчик с канзаши, зеркало, маленькие флаконы у ванной. Всё было на местах. Слишком на местах.       Он вышел на кухню, стараясь не шуметь, и только утром понял, что с ней не так. Кухня была почти не тронута: чистая раковина, чистая плита, чистый стол. Ни сковороды на сушилке, ни тарелки у раковины, ни пакета с рисом на виду, ни банки чая, которую достают каждый день. Он открыл холодильник, потому что хотел найти воду. Вода была. Ещё один напиток, пудинг, маленькая упаковка из комбини. И всё.       Шинничиро постоял с открытой дверцей: холодный свет холодильника падал на его руки.       — Нашёл? — спросила Марико из комнаты. Он обернулся. Она стояла в дверном проёме, завернувшись в простыню поверх плеч. Волосы падали на лицо, глаза были ещё сонные.       — Воду, — сказал он.       — Угу.       — Марико.       — Мм?       — У тебя в холодильнике почти ничего нет.       Она зевнула.       — Есть.       — Вода и пудинг.       — Ещё вот упаковка.       — Это не еда.       — Еда.       — Это не нормальная еда.       Марико прислонилась плечом к косяку.       — Мэндокусэ.       — Готовить?       — Угу.       — Покупать продукты?       — Я покупаю.       Он закрыл холодильник.       — Ты чем питаешься?       — Сладким. Фруктами.       — Марико.       — И едой из комбини.       — Это не ответ, который должен меня успокоить.       — Почему?       Шинничиро провёл рукой по волосам. Потому что он вдруг увидел её квартиру целиком — не глазами ночи, а утром. Гостиная, где никто не сидел. Кухня, где почти не готовили. Холодильник, который не ждал завтрашнего дня. Чистые поверхности без следов случайной жизни. Деньги, которые он заметил на полке у входа, — аккуратный конверт, слишком спокойно лежащий там, где другие держали бы мелочь или счета. Сладкое в рюкзаке. Канзаши в стакане. Платья в шкафу. Кеды в ряд. Ванная, полная её запаха, и комната, где она спала. Это была квартира. Но домом она не была.       Шинничиро закрыл холодильник.       — Давай я схожу в магазин.       Марико посмотрела на него из дверного проёма.       — Зачем?       — Завтрак.       Она чуть наклонила голову. Простыня сползла с плеча, но она не поправила её сразу.       — Если ты готовишь, я не умею.       Шинничиро моргнул.       — Что?       — Готовить.       — Я понял.       — И мне кажется, у меня нет тарелок.       Пауза.       — Но это не точно.       Шинничиро медленно вдохнул, потом так же медленно выдохнул.       — Как это — не точно?       — Я не проверяла.       — Марико.       — Мм?       — Ты живёшь здесь.       — И?       — И не знаешь, есть ли у тебя тарелки?       Она подумала.       — Есть стаканы.       — Стаканы — это не тарелки.       — Похоже.       — Нет, не похоже.       Марико зевнула, прикрыв рот пальцами.       — Я покупаю. Или ем где‑то.       — Всегда?       — Обычно.       Он провёл рукой по лицу. В этом не было несчастья. Не было жалобы. Она сказала это так же спокойно, как говорила, что носить шлем «мэндокусэ» или что школа «мэндокусэ». Просто способ жить: купить, съесть где‑то, принести сладкое, выпить воду, переночевать. Квартира вдруг стала ещё тише. Не пустой холодильник был главным. А то, что Марико даже не выглядела так, будто в этом чего‑то не хватает.       — Ладно, — сказал Шинничиро.       — Что ладно?       — Я схожу.       — Зачем? Можем заказать.       — Нет.       Она моргнула.       — Почему?       — Потому что я сейчас сам проверю, есть ли у тебя тарелки, и приготовлю завтрак.       Марико смотрела на него несколько секунд.       — Упрямый.       — Да.       — Мэндокусэ.       — Тоже да.       — Ты опоздаешь.       — Знаю.       Она прищурилась чуть соннее.       — Тогда зачем?       Шинничиро уже взял куртку со спинки стула, но остановился у двери. Он мог сказать: «Потому что ты ешь пудинг на завтрак. Потому что у тебя в холодильнике вода и почти ничего больше. Потому что у тебя квартира как место, где человек оставляет вещи, но не живёт. Потому что я не знаю, как спросить, кто вообще о тебе заботился до этого».       Вместо этого он сказал проще:       — Потому что я хочу.       Марико молчала. Потом кивнула.       — Тогда что-то сладкое тоже. Или что‑то клубничное.       Он не выдержал и улыбнулся.       — Конечно. Клубничное обязательно.       В комбини он купил слишком много. Сначала взял яйца. Потом рис, который можно быстро разогреть. Потом мисо-суп в упаковке, потому что готовить нормальный с нуля на чужой кухне без уверенности, что там есть кастрюля, было слишком самонадеянно. Потом зелёный чай. Потом хлеб. Потом клубничный пудинг. Потом ещё один, потому что она точно съест первый до завтрака.       На кассе он посмотрел на пакет и понял, что выглядит как человек, который пытается заселить чужую кухню за одно утро. Это было глупо. Он всё равно купил.       Когда Шинничиро вернулся, Марико сидела на полу у низкого столика уже в его рубашке — не в простыне, а в его рубашке. Рукава закрывали кисти, ворот сползал на одно плечо. Она держала в руках стакан воды и смотрела на пакет так, будто он принёс детали от неизвестного механизма.       Шинничиро застыл в дверях.       — Ты специально?       Марико посмотрела на рубашку.       — Что именно?       — Рубашка.       — Удобная.       — Конечно.       Она отпила воды.       — Пахнет тобой.       Пакет чуть не выскользнул у него из руки.       — Маслом? — спросил он, потому что иначе не смог бы сказать ничего.       — Нет, тобой.       — Это плохо?       — Нет.       Он поставил покупки на стол и отвернулся к кухне, чтобы она не видела его лицо.       — Ты сейчас сказала очень опасную вещь.       — Почему?       — Потому что я могу привыкнуть.       Марико поставила стакан.       — Было бы славно.       Он замер. Она уже тянулась к пакету за клубничным пудингом, будто не сказала ничего особенного.       Шинничиро нашёл тарелки на второй полке. Две. Белые, новые на вид, почти не царапанные.       — Тарелки есть, — сообщил он.       Марико повернула голову.       — Правда?       — Правда.       — Хорошо.       — Ты звучишь так, будто это сюрприз.       — Угу.       — Марико.       — Зато есть.       Он нашёл маленькую сковородку, одну кастрюлю, палочки в упаковке и нож, которым, кажется, почти не пользовались. Готовить пришлось просто: разогреть рис, сделать яйца, мисо-суп из упаковки, нарезать купленный хлеб и поставить чай. Ничего особенного. Даже немного стыдно было называть это готовкой.       Но когда запах еды впервые заполнил её чистую кухню, Шинничиро вдруг понял, что квартира изменилась. Не сильно. На пару минут. Но изменилась. Марико сидела за низким столиком, поджав ноги, и наблюдала за ним так же внимательно, как раньше смотрела, как он чинит байк.       — Что? — спросил он.       — Ты умеешь готовить.       — Я не великий повар. Это яйца.       — Пахнет вкусно.       Он поставил перед ней тарелку.       — Ешь.       Она посмотрела на еду, потом на него.       — Здесь много?       — Да.       — И не сладкое.       — Там пудинг потом.       — Потом?       — После нормальной еды.       Марико вздохнула так, будто он навязал ей тяжёлую семейную традицию.       — Мэндокусэ.       — Привыкай.       Она подняла на него глаза и впервые за утро улыбнулась чуть заметнее.       Шинничиро сел напротив. Марико взяла палочки не сразу. Сначала смотрела на тарелку, будто завтрак был новым видом договора. Потом всё-таки отломила кусок яйца, попробовала, медленно прожевала.       — Ну? — спросил он.       — Нормально.       — «Нормально» — это хорошо?       — Угу.       — Очень щедро.       Марико потянулась к пудингу. Шинничиро перехватил упаковку раньше.       — После.       Она посмотрела на него так, будто он предложил разобрать двигатель ложкой.       — Почему?       Шинничиро замер. Потому что этот вопрос он уже слышал. Не этим голосом. Но почти с тем же выражением. Он вдруг поймал себя на том, что уже видел такое лицо. Не у девушки, а у Майки — когда тот пытался доказать, что дораяки считается завтраком, потому что он ест его утром. Мысль была странная и сразу не понравилась ему.       Марико не была похожа на Манжиро. Ни внешне, ни возрастом, ни тем, как держалась. Но в этом спокойном упрямстве, в уверенности, что сладкое — это еда, а всё остальное — просто лишнее усложнение, было что‑то одинаковое. Как будто оба смотрели на нормальные правила быта со стороны и не понимали, зачем люди сами делают себе мэндокусэ.       — Сначала яйцо и рис, потом пудинг, — сказал он.       — Почему?       Шинничиро медленно выдохнул.       — Потому что пудинг — не завтрак.       — Завтрак, если утром.       Он закрыл глаза.       — Господи, ты как Майки.       Марико наклонила голову.       — Конеко умный.       — Вот именно это меня и пугает.       Она посмотрела на пудинг в его руке.       — Значит, после яйца?       — После яйца.       — И риса?       — И риса.       Марико вздохнула.       — Жестоко.       — Да, я ужасный человек.       — Угу.       Он рассмеялся и вдруг понял, что ему хорошо. Не просто спокойно после ночи. Не просто тепло от того, что Марико сидит напротив в его рубашке. А хорошо от какой-то невозможной, глупой бытовой вещи: от тарелок, которые всё-таки нашлись; от риса, который пригорает чуть сильнее, чем надо; от пудинга, который она пытается украсть до завтрака; от того, что её чистая квартира на несколько минут стала шумнее, живее.       Марико доела яйцо. Почти всё. Рис — меньше. Пудинг открыла сама, как только он отвлёкся на чай. Шинничиро повернулся на звук крышки.       — Марико.       Она уже держала ложку.       — Я ела.       — Половину.       — Больше половины.       Он посмотрел на тарелку.       — Это не больше половины.       — Почти.       — Ты невозможная.       — Ложь.       Она съела ложку пудинга и закрыла глаза. Довольная. Так просто и честно, что Шинничиро не смог забрать упаковку обратно.       Он сел рядом, уже не напротив. Марико подвинулась, не глядя, оставляя ему место у низкого столика. Рубашка на её плече сползла ниже, и он поправил воротник прежде, чем успел подумать. Она не отстранилась. Только посмотрела на его руку.       — Что?       — Ничего, — сказал он.       — Опять врёшь.       — Немного.       Марико протянула ему ложку с пудингом.       — Ешь.       — Это твоё клубничное.       — Угу.       — Ты делишься?       — Пока.       Он взял ложку. Сладко. Слишком. Марико смотрела, ждала.       — Ну? — спросила она.       — Вкусно.       — Угу.       Она забрала ложку обратно и устроилась рядом удобнее. Бедром к его бедру, плечом почти под его рукой. Не просила обнять. Не отодвигалась. Шинничиро осторожно положил руку ей на плечи. На этот раз она не сказала, что он далеко.       Они сидели на полу у низкого столика, среди пакетов из комбини, двух белых тарелок, недопитого чая и открытого клубничного пудинга. За окном шумела Шибуя. В квартире пахло яйцами, мисо, его рубашкой, её шампунем и чем-то сладким.       Домом это всё ещё не было. Не сразу. Не за одно утро. Но Шинничиро смотрел на Марико, на её босые ноги у края стола, на белые кеды у стены, на канзаши в стакане у зеркала и думал, что, может быть, дом начинается не с правильной кухни. Может быть, сначала кто‑то просто покупает слишком много завтрака. А другой человек оставляет его руку у себя на плечах.       Марико доела пудинг и сонно сказала:       — В следующий раз купи два.       Шинничиро посмотрел на второй пудинг, который всё ещё лежал в пакете.       — Купил.       Она подняла на него глаза. Впервые за утро почти удивлённо. Потом улыбнулась. Совсем немного.       — Умный.       Шинничиро фыркнул.       — Не привыкай.       Марико придвинулась ближе. Он замолчал. Сердце снова стукнуло не вовремя. Марико уже закрывала глаза, прислонившись к его плечу, будто сказала что-то обычное. Будто «поздно» не могло означать сразу слишком много. Шинничиро сидел тихо, боясь пошевелиться. Потом всё-таки поцеловал её в волосы. Очень осторожно.       Марико не открыла глаз. Только сказала:       — Щекотно.       — Прости.       — Не говорила перестать.       Он улыбнулся в её волосы. За окном кто-то громко засмеялся, проехала машина, где‑то далеко залаяла собака. В квартире Марико впервые за утро было не совсем тихо.       Шинничиро подумал, что завтра в мастерской Майки обязательно спросит, где он был. Такеоми обязательно ухмыльнётся. Дед, если узнает, посмотрит так, что Шинничиро снова почувствует себя пятнадцатилетним. Но сейчас Марико сидела рядом в его рубашке, клубничный пудинг был съеден, второй ждал в пакете, а на кухне нашлись две тарелки.