2002年5月6日ー10日
28 июня 2026 г., 14:53
POV: Шинничиро Сано
После Дня детей огромный плюшевый кот остался в S.S. MOTORS до утра. Шинничиро пытался убедить себя, что это нормально. Мастерская видела и не такое: разобранные двигатели, пьяного Такеоми на старом диванчике, Майки, уснувшего на коробке с запчастями, бывших Black Dragon, которые приходили «на пять минут» и занимали полдня. Огромный чёрный кот с красным бантом не должен был быть чем-то особенным. Но был.
Потому что кот появился вместе с обёртками от сладкого, пакетами из магазина манги, билетиками из аркады и запахом улицы, жареного теста и вишни. Потому что вечером под этим котом на диване спали Марико и Майки.
Марико — у спинки, боком. Майки прижат к ней так, будто это было самое естественное место в мире. Шинничиро стоял над ними с курткой в руках и не знал, кого накрыть первым: младшего брата, девушку, которая пока не была его девушкой, или огромного кота, который занимал всё остальное пространство. Такеоми тогда заглянул из-за его плеча и прошептал слишком громко:
— Сано, тебя заменили плюшевым.
— Тихо, — сказал Шинничиро.
И сам удивился, насколько тихо получилось.
***
На следующий день Майки пришёл за котом. Он встал у дивана, посмотрел на игрушку, потом на Шинничиро. — Он мой. — Я не спорю. — Марико выиграла. — Я знаю. — Для меня. — Я знаю. Майки прищурился. — Ты странный. Шинничиро выдохнул через нос. — Я просто не понимаю, как ты его понесёшь. — Понесу. Кот был почти с Майки ростом. Майки всё равно попытался. Через минуту Шинничиро нёс кота за одну лапу, Майки — за другую, а Эмма у дома Сано кричала так, будто они притащили настоящего зверя. Дед посмотрел на игрушку. Потом на Майки. Потом на Шинничиро. — Это что? — День детей, — сказал Майки. Мансаку помолчал. — Понятно. Шинничиро не был уверен, что деду правда понятно. Ему самому не было. К утру шестого мая он понял только одно: после вчерашнего он уже не мог думать о Марико как о чём-то временном. Временное не забирало Майки на целый день. Временное не покупало ему половину города. Временное не возвращалось вечером с огромным плюшевым котом и не засыпало в его мастерской, прижимая к себе его младшего брата так, будто тот мог упасть из мира, если его не держать. Временное не спрашивали утром: — Марико сегодня придёт? Майки спросил это за завтраком, с дораяки во рту, будто речь шла о погоде. Эмма фыркнула: — Майки, ты можешь хотя бы прожевать? — Угу. Он не прожевал. Шинничиро держал чашку обеими руками и на секунду забыл, что хотел ответить. — Не знаю. Майки посмотрел на него. — Почему? Потому что у неё нет телефона. Потому что она приезжает, когда хочет. Потому что она может появиться к обеду, а может не появиться совсем. Потому что он не имеет права ждать так, будто она обещала. Потому что он уже ждёт. — Она обычно заезжает после обеда, — сказал Шинничиро. Слово «обычно» повисло над столом. Эмма сразу подняла голову. Мансаку не поднял. Но Шинничиро почему‑то почувствовал, что дед всё равно услышал. Майки кивнул, будто так и должно быть. — Тогда после обеда. И всё. Для Майки Марико уже стояла в расписании. После школы — S.S. MOTORS. После обеда — Марико. Если её нет, день неправильный. Шинничиро не знал, радоваться этому или пугаться. В мастерской стало хуже. Не в плохом смысле. В слишком настоящем. Он ловил себя на мелочах. Утром вытирал ящик у стены, хотя на нём не было пыли. Не ставил туда коробки, даже если было удобно. Покупал к обеду лишнюю бутылку воды и что-то сладкое, хотя говорил себе, что это «на всякий случай». Если клиент занимал место у стены, Шинничиро становился раздражённым быстрее обычного. Такеоми заметил, конечно. Такеоми замечал всё, что можно было превратить в пытку. — Сано. — Нет. — Ты даже не знаешь, что я скажу. — Знаю. — Ты оставил ящик пустым. — Там удобно сидеть. — Кому? Шинничиро застегнул рабочую рубашку. — Людям. — Светлым, странным, на байке и с пудингом? — Такеоми. Вакаса, сидевший у двери с банкой кофе, лениво добавил: — Она сегодня поздно. Шинничиро не повернулся. — Кто? Такеоми застонал от удовольствия. — О, вот это было жалко. — Я занят. — Конечно. Марико приехала ближе к трём. Шинничиро услышал её байк раньше, чем колокольчик звякнул. Поднял голову слишком резко, едва не ударился о подвешенную деталь и сделал вид, что просто размял шею. Такеоми не стал делать вид, что поверил. Майки пришёл за пять минут до неё и уже сидел на ящике. Он посмотрел на Марико. — Поздно. — Угу. — Почему? — Дела. — Какие? — Мои. Майки подумал и кивнул. Шинничиро почувствовал укол зависти настолько глупый, что самому стало стыдно. Ему тоже хотелось спросить: почему поздно? Где была? Всё нормально? Почему он весь день прислушивался к каждому байку на улице, а она входит так, будто времени не существует? Но Майки мог спросить прямо. А он — нет. Марико подошла к нему. — Всё в порядке? — Что? Она указала взглядом вверх. — Выглядишь странно. Такеоми закашлялся от смеха. Шинничиро почувствовал, как у него краснеют уши. — Я не ударился. — Я не это спросила. Марико достала из рюкзака холодную бутылку воды и протянула ему. — Держи. — Это мне? — Угу. Потом достала пакет сладкого и отдала Майки. — Это мне? — спросил он. — Угу. Такеоми тихо сказал: — Семейная доставка. Шинничиро бросил в него взгляд. Марико уже села на ящик рядом с Майки. Он подвинулся без спора, как будто это давно отработанное движение. Она положила руку ему на плечо, чтобы он не съехал с края. Место стало занято. И Шинничиро понял, что весь день ждал не объяснения. Этого. Чтобы она села туда, где уже должна была быть.***
На неделе он всё чаще оставался у неё. Сначала это каждый раз выглядело как случайность: поздно закрыли мастерскую, дождь, ужин в Шибуе, её короткое «поехали ко мне». Потом случайности стали не нужны. Он работал днём, закрывал магазин, иногда заезжал домой увидеть Майки и Эмму, а ночью ехал в Шибую. Не каждую ночь. Но чаще, чем собирался. Чаще, чем мог назвать «иногда». У Марико было тихо. Не домашне. Тихо. Квартира всё ещё казалась местом, где человек умеет исчезать: чистая гостиная, почти нетронутая кухня, спальня с рядом белых кед и стаканом канзаши у зеркала. Еда почти всегда появлялась в пакетах. Готовить он пробовал, но каждый раз сначала надо было найти, есть ли у неё вообще то, чем готовить, потом доказать Марико, что пудинг не считается завтраком, потом всё равно купить ей клубничное. Поэтому чаще они ели с пола у низкого столика. Марико — в его рубашке. Он — в футболке, которую уже не помнил, когда принёс. Пакеты между ними. Палочки, соус, рис, лапша, сладкое, которое она доставала первым, и нормальная еда, которую он ставил ближе к ней. — Сначала это, — говорил он. — Мэндокусэ. — Марико. — Упрямый. — Заботливый, — поправлял он сам себя, потому что она сказала это как-то раз в мастерской, и слово до сих пор не уходило из головы. Марико смотрела на него поверх упаковки с клубничным десертом. — Очень. И от этого он забывал, что хотел спорить. Близость тоже стала не случайной. Не проще. Не спокойнее. Но плотнее. Он уже знал, как она тянет его вниз за рукав, если хочет сказать что-то близко к уху. Как занимает больше места на кровати, чем должна. Как забирает одеяло. Как иногда во сне находит его рукой и притягивает ближе, будто он тоже вещь, которую можно не отдавать пустоте. И каждый раз, когда это происходило, Шинничиро думал: спроси. Каждый раз не спрашивал. Потому что она могла сказать «нет». Глупо. Почти смешно. Она целовала его, впускала в квартиру, ела с ним, спала рядом, носила его рубашки, приезжала в мастерскую и садилась на ящик, который все уже считали её. Но слово всё ещё могло всё испортить. Слова портили вещи. Шинничиро это знал. Он много раз говорил девушкам что‑то не так: слишком рано, слишком неловко, слишком честно, слишком глупо. Его отшивали мягко, резко, со смехом, с жалостью, с раздражением. Он привык улыбаться после, чесать затылок и делать вид, что ничего страшного. С Марико так не получится. Если она скажет «нет», он не сможет просто рассмеяться.***
В четверг ревность стала слишком заметной даже для него самого. Марико приехала после обеда, когда у мастерской стояли двое парней с байком. Один был клиентом, второй пришёл «за компанию». Такие всегда говорили, что просто смотрят, но смотрели обычно не туда. Марико остановилась у бордюра. Оба парня замолчали. Шинничиро стоял у рабочего стола и видел, как их взгляды задержались сначала на байке, потом на ней. В груди стало горячо. Неприятно. Он сказал себе, что это нормально: люди смотрят. Она красивая. Она необычная. Он сам смотрит на неё каждый раз. Только его взгляд — другое. Должен быть другим. И вот это «должен» разозлило ещё сильнее, потому что он не имел права так думать. Марико вошла, кивнула ему и подошла к байку клиента. Присела рядом, заглянула внутрь. — Что? — Сцепление, — сказал он. Голос вышел сухим. Она подняла глаза. — Мм? — Ничего. Парень у двери всё ещё смотрел. Шинничиро чувствовал это спиной. — Марико, тут грязно. — Угу. — Сядь на ящик. — Зачем? — Удобнее. — Мне удобно. — Юбку испачкаешь. — Отстирается. — Не всё. Она посмотрела на него дольше. Потом перевела взгляд туда, где стояли парни. Один слишком быстро отвернулся. Марико снова посмотрела на Шинничиро. — Мм. — Что «мм»? — Заботливый. Он почти подавился воздухом. — Я просто сказал, что грязно. — Угу. — Это другое. — Угу. — Не угукай. Он встал. Она встала следом. Но вместо того чтобы уйти на ящик, подошла ближе, поднялась на носочки и потянула его за рукав. Шинничиро наклонился автоматически. Марико поцеловала его в угол губ. Коротко. Не громко. Но в мастерской стало тише. — Теперь «чисто», — сказала она и пошла к ящику. Шинничиро несколько секунд смотрел на пустое место перед собой, пока Марико отошла, осматривая мастерскую. — Так, на чём я… Такеоми у входа сказал: — На том, что ты сейчас умер. — Заткнись. — Сано, ты ревновал. — Я не… Вакаса, сидевший у стены, даже не открыл глаз. — Ревновал. — Вы оба ужасные. — Спроси уже, — сказал Вакаса. Шинничиро замер. — Что? Такеоми стал серьёзнее. Не полностью. Это был Такеоми. Но улыбка стала тише. — Он прав. — О чём вы вообще? — О том, что ты сейчас стоял так, будто хотел разобрать клиента вместе с байком, потому что он посмотрел на Марико. — Он пялился. — На твою девушку? Шинничиро сжал ключ. — Она не… Слова закончились. Такеоми ждал. Вакаса ждал тоже, хотя делал вид, что нет. Марико сидела на ящике и доставала что-то из рюкзака. Майки, появившийся неизвестно когда, уже стоял рядом. Она протянула ему сладкое. Майки взял, сел рядом, не спрашивая разрешения. Всё выглядело так, будто давно решено. Кроме него. — А если она скажет «нет»? — тихо спросил Шинничиро. Такеоми не засмеялся. Это было почти пугающе. — Тогда хотя бы перестанешь умирать каждый раз, когда кто-то на неё смотрит. — Отлично. Спасибо. — Я хороший друг. — Ужасный. — Но хороший . Вакаса открыл глаза. — Сано. — Что? — Она уже здесь. Шинничиро посмотрел на него. — Я вижу. — Нет, — сказал Вакаса. — Не так. И закрыл глаза снова, будто больше объяснять было мэндокусэ. Шинничиро ненавидел, когда Вакаса был прав коротко.***
В пятницу он купил сладости. Это был план. Плохой. Но план. Сначала он решил, что просто купит клубничное, потому что Марико любит клубничное, и если всё провалится, можно будет сказать, что это просто еда. Потом Такеоми сказал: — Ты собираешься предложить встречаться пудингом? — Я не собираюсь… — Собираешься. Вакаса, даже не отрываясь от журнала, сказал: — Цветы. Шинничиро уставился на него. — Что «цветы»? — Купи. — А если ей не нравятся цветы? — Выкинет. В итоге Шинничиро купил и сладкое, и небольшой букет. Светлый. Не слишком торжественный, потому что торжественность его пугала. Не красный, потому что от красного он сам бы умер раньше, чем Марико приехала. Просто мягкие цветы, которые продавщица назвала «милыми», после чего Шинничиро чуть не передумал. Он спрятал букет в задней комнате. Потом достал. Потом снова спрятал. Такеоми смотрел на это с выражением человека, который нашёл новый любимый сериал. — Сано. — Молчи. К обеду Марико не приехала. К двум тоже. К трём у Шинничиро болел живот. Не сильно. От нервов. Он не мог нормально работать. Один раз поставил деталь не туда. Дважды полез за сигаретами и вспомнил, что пачки нет. Взял у Такеоми, потом пожалел, потому что тот сразу сказал: — О, руки дрожат. — Отвали. — От любви? — От желания тебя ударить. — Тоже чувство. Майки пришёл после школы, остановился у двери и посмотрел на ящик. — Марико не было? — Нет. — Поздно. — Угу. Майки посмотрел на Шинничиро. — Ты странный. — Спасибо. — Не так, как она. — Я понял. Майки сел на ящик. Через минуту спросил: — Сладкое есть? Шинничиро посмотрел на пакет у кассы. — Есть. Но не трогай. Майки нахмурился. — Почему? — Потому что… это Марико. Майки подумал. Потом кивнул. И не тронул. От этого Шинничиро стало ещё хуже. Марико приехала ближе к вечеру. Шинничиро услышал байк, и весь воздух в мастерской изменился. Он выпрямился слишком резко. Колокольчик звякнул. Марико вошла, будто день её не торопил, а она не считала нужным торопить день в ответ. Шинничиро сказал первое, что не должен был: — Поздно. Марико остановилась. Посмотрела на него. — Ждал? Такеоми где‑то сзади беззвучно согнулся. Шинничиро захотел умереть. — Обычно ты раньше, — сказал он. Марико чуть наклонила голову. — Обычно? — Да. — Мм. Она прошла внутрь, но Шинничиро поднял руку. — Подожди. Она остановилась. Майки посмотрел на него с ящика. Такеоми и Вакаса вдруг слишком явно сделали вид, что им срочно нужно уйти. — Мы пойдём, — сказал Такеоми. — Нет, — сказал Майки. Все посмотрели на него. Майки смотрел на пакет со сладким. — Моё там? Марико тоже посмотрела на пакет. Шинничиро прикрыл глаза. — Потом. Майки нахмурился. Марико положила ему ладонь на макушку. — Потом, конеко. Он посмотрел на неё. Потом на Шинничиро. Потом всё‑таки спрыгнул с ящика. — Быстро. — Я постараюсь, — пробормотал Шинничиро. Марико фыркнула. И Майки ушёл в заднюю часть мастерской. Такеоми, проходя мимо Шинничиро, тихо сказал: — Не облажайся. — Спасибо. Когда все наконец исчезли из зала, стало слишком тихо. За стеклом темнела улица. В мастерской пахло маслом, железом, сигаретами, цветами, которые Шинничиро всё ещё держал за спиной, и вишней. Марико посмотрела на него. — Всё нормально? — Да. — Сладкое мне? — Да. То есть… да, но не только. — Майки не взял. — Я знаю. — Значит, важное. Он сглотнул. — Наверное. Она ждала. Без давления. Но её спокойствие не помогало. Оно делало всё хуже, потому что он не мог спрятаться за её смущение. Марико не смущалась. Не торопила. Не облегчала ему задачу. Просто смотрела. Шинничиро достал букет. — Это тоже тебе. Марико посмотрела на цветы. Потом на него. — Зачем? — Я хотел. — Мм. Она взяла букет осторожно. Не восторженно, не равнодушно. Рассмотрела цветы, коснулась пальцем одного лепестка. — Красивые. Шинничиро почувствовал такое облегчение, будто уже пережил половину разговора. А потом вспомнил, что не пережил вообще ничего. — Марико. — Угу? — Я хотел спросить. — Угу. — Мы… то есть… ты и я… Слова разошлись, как плохо затянутые гайки. Он закрыл глаза. Открыл. Марико всё ещё смотрела. Он выдохнул. И почему-то это помогло. Немного. — Ты бы хотела встречаться? Марико наклонила голову. — А мы разве не встречаемся? Он застыл. Сначала даже не понял, что она сказала. Потом понял. Потом понял, что не понимает. — Встречаемся, — сказал он быстро. — Да. То есть мы видимся. И гуляем. И ты приезжаешь. И я у тебя бываю. Но я имею в виду не просто встречаться как… видеться. Марико молчала. Он чувствовал, как у него горят уши. — Я имею в виду… как парень с девушкой. Слова наконец вышли. Криво. Позорно. Но вышли. Марико смотрела на него несколько секунд. Потом сказала: — Да. Шинничиро моргнул. — Да? — Угу. — Ты поняла, что я имею в виду? — Угу. — И… согласна? Марико вздохнула. Не раздражённо. Скорее так, будто он был очень большой, очень тёплый и почему-то очень медленный. — Да, Шинничиро. Он чуть не сел на ближайший ящик. — Правда? — Я думала, тебе и так понятно. — Что понятно? Она посмотрела на него странно. Не холодно. Скорее так, будто пыталась понять, в какой именно момент он потерял очевидное. — Ты оставляешь у меня вещи. Шинничиро замолчал. — Что? — Вещи, — повторила Марико. — Какие вещи? Она чуть прищурилась. — Сигареты у меня в рюкзаке. — Мои сигареты? — Угу. Он вспомнил, как сегодня дважды искал пачку и взял у Такеоми. — И зажигалка, — сказала Марико. — Запасная. — Подожди. Ты носишь мои сигареты? — Ты сам положил. — Я не специально. — Знаю. — Тогда зачем? — Чтобы ты не бегал в магазин, если остаёшься у меня. Слова были простые. Слишком простые. Они попали не сразу. Сначала он просто стоял и пытался соединить: её рюкзак, его пачка, её рука, которая однажды молча достала сигареты раньше, чем он успел попросить. Он тогда даже не подумал. Было естественно. Слишком естественно. Марико продолжила: — У меня твои футболки. Он почувствовал, как лицо становится горячим. — Ну, это… — Штаны. — Они промокли. — Угу. — Это другое. — Тапочки. Он открыл рот. Закрыл. — Тапочки? — У двери. — Я думал, я их потерял. — Мм. — И ты не убрала. — Зачем? Она сказала это так, будто вопрос был странный. Зачем убирать его вещи из места, куда он возвращается? Шинничиро вдруг увидел её квартиру иначе. Её белые кеды у входа — и рядом его тапочки. Низкий столик, за которым они ели из пакетов. Ванную, где пахло её духами и его шампунем после душа. Кровать, где Марико забирала одеяло, а потом во сне подтягивала его ближе. Рюкзак, в котором лежали его сигареты. Футболку, которую она надевала утром, если первая дотягивалась до неё. Он не думал об этом. Не складывал. Не считал. Не позволял себе увидеть, что потихоньку устраивается у неё чаще, чем дома. А Марико видела. И не убирала. — Ты оставляешь вещи там, куда собираешься вернуться, — сказала она. Шинничиро посмотрел на неё. Цветы были у неё в руке. Сладкое лежало на стойке. За стеной кто-то, наверное, пытался не слушать. Он стоял посреди своей мастерской и понимал, что боялся предложить ей место, которое она уже заняла в его жизни. — Я не думал, что ты… — Он остановился. — Что? — Замечаешь. Марико посмотрела на него так, будто это было совсем глупо. — Замечаю. У него сдавило горло. Смешно. Глупо. От сигарет, тапочек и её короткого «замечаю». — Тогда… — он выдохнул. — Ты моя девушка? Марико посмотрела на сладкое. — Если отдашь клубничное. Он рассмеялся. Не потому что было смешно. Потому что иначе голос мог сорваться. — Отдам. — Тогда да. — А я твой парень? Она посмотрела на него. Потом поднялась на носочки. Шинничиро наклонился сам, раньше, чем она успела потянуть за рукав. Марико поцеловала его. Коротко. Тихо. Уверенно. Когда она отстранилась, он всё ещё держал руки так, будто боялся двинуться слишком резко. — Теперь веришь? — сказала она. За стеной что-то глухо стукнуло. Потом голос Такеоми прошептал слишком громко: — Он живой? Вакаса ответил: — Похоже. Шинничиро повернул голову. — Я всё слышу! — Поздравляем! — крикнул Такеоми. — Заткнись! Шинничиро смотрел на неё и чувствовал, как внутри медленно оседает страх. Не исчезает. Нет. Он всё ещё боялся. Что слишком быстро. Что слишком много. Что Марико может однажды не приехать. Что он уже впустил её слишком глубоко, а теперь рядом с ней — Майки, дед, Эмма, старые Black Dragon, его мастерская, его ночи, его утро, его собственная глупая надежда.
