Memento Мори (森の記憶）

POV: Мансаку Сано       Мансаку не любил узнавать о важных вещах из детских пересказов. Это было ненадёжно. Дети видели точно, но называли неточно. Они могли запомнить цвет чужого кардигана, но пропустить причину ссоры. Могли пересказать одну фразу и забыть, кто её сказал.       Могли, как Манжиро, спокойно сообщить за завтраком:       — Шин-нии был красный.       И продолжить есть дораяки так, будто сказал что‑то совершенно обычное.       Эмма подняла голову первой:       — Почему красный?       Манжиро пожал плечом.       — Цветы.       Мансаку поставил чашку на стол. Шинничиро дома не ночевал. Опять. Первые дни это ещё можно было назвать случайностью. Потом — молодостью. Потом — нежеланием вести девушку в дом после того идиотского утра, когда Шинничиро вышел из ванной без футболки, а девушка — из его комнаты в его футболке. Но случайности не повторялись так часто. У них появлялся порядок.       — Какие цветы? — спросила Эмма.       — Марико.       — Шин-нии подарил ей цветы?       Манжиро кивнул.       — И сладкое.       Эмма замолчала. Ненадолго.       — Просто так?       — Нет.       — А почему?       Манжиро откусил дораяки.       — Встречаться.       Эмма медленно повернулась к Мансаку.       — Дедушка.       — Ешь, — сказал Мансаку.       — Но…       — Потом.       Эмма нахмурилась, но послушалась. Манжиро же, как обычно, не посчитал разговор законченным.       — Шин-нии спросил, — сказал он через несколько секунд. — Она сказала, что они уже встречаются.       Мансаку смотрел на чашку. Чай был уже не горячий. Манжиро доел дораяки и протянул руку ко второму.       — Сладкое потом всё равно дали.       Это, видимо, было главным.       Шинничиро появился ближе к десяти. Вошёл через боковую дверь, снял обувь, слишком старательно поставил её ровно и замер, увидев Мансаку в коридоре. Рубашка чистая. Волосы влажные. На шее — едва заметное пятно, которое он, кажется, сам не заметил. Лицо уставшее, но не плохое. Слишком светлое изнутри.       Мансаку видел это лицо у него раньше. После первой удачной починки, когда Шинничиро ещё был мальчишкой и думал, что собрал весь мир обратно своими руками.       Теперь выражение было похожим. Только опаснее.       — Шинничиро.       — Да?       Он уже напрягся. Хорошо. Значит, понимал.       — У тебя появилась девушка?       Шинничиро открыл рот. Закрыл. Потом выпрямился.       — Да.       Тихо, но не попытался уйти. Мансаку кивнул.       — Тогда пригласи её на ужин.       Шинничиро моргнул.       — Я… да. Я собирался.       — Когда?       Пауза. Шинничиро отвёл взгляд на стену, будто там была подсказка. Не было.       — Скоро.       — Завтра вечером.       — Завтра?       — Если она твоя девушка, ей найдётся место за столом.       Слово «твоя» ударило по нему сильнее, чем Мансаку ожидал. Шинничиро покраснел. Не как мальчишка, пойманный на шалости. Как человек, который получил то, что хотел, и всё равно не знает, как держать.       — Я спрошу, — сказал он.       — Спроси.

***

      На следующий вечер Шинничиро привёл Марико к ужину. Мансаку понял уже у входа: волнение Шинничиро не было преувеличением. Девушка стояла в прихожей спокойно. Шинничиро — нет. Он снял обувь быстрее, чем нужно, тут же обернулся к ней, потом к Мансаку, потом к Эмме, которая выглядывала из кухни, потом к Манжиро, который уже сидел на ступеньке и смотрел так внимательно, будто Марико пришла лично к нему.       — Это… — начал Шинничиро.       — Мори Марико, — сказала девушка сама.       Она поклонилась. Коротко. Точно. Не так, как кланялись девушки, пришедшие понравиться семье. Без лишней мягкости, без суеты, без просьбы принять её заранее. Поклон был выполнен правильно, но не отдан полностью. Мансаку отметил это. В руках у неё был небольшой пакет. Сладкое, скорее всего.       — Спасибо, что пришла, — сказал Мансаку.       — Угу.       Шинничиро едва заметно дёрнулся. Марико после короткой паузы добавила:       — Спасибо за приглашение.       Шинничиро выдохнул так тихо, что услышать мог только тот, кто уже смотрел. Мансаку смотрел.       — Проходи.       Марико сняла обувь аккуратно. У входа Манжиро поднялся.       — Конеко, — сказала она.       Эмма подавилась воздухом где‑то у кухни. Манжиро не возмутился. Это было новым. Раньше он не любил, когда его называли не так, как он хотел. Мог лениво спорить, мог отвернуться, мог укусить словом. Сейчас только посмотрел на неё снизу вверх и сказал:       — Ты поздно.       — Ужин вечером.       — Всё равно.       Марико положила ладонь ему на макушку. Не погладила. Просто положила, как ставят вещь на своё место.       — Угу.       Манжиро позволил. Шинничиро увидел это и снова занервничал. Мансаку отметил и это. За столом Марико села между Шинничиро и краем, но так, чтобы видеть комнату. Не демонстративно. Не как охрана. Просто выбрала место, откуда дверь, кухня, окно и люди были в поле зрения. Мансаку сел напротив. Эмма расставляла тарелки с таким видом, будто не смотрит на Марико. Смотрела.       Манжиро сел рядом с Марико, хотя его обычное место было чуть дальше. Шинничиро открыл рот, видимо, чтобы сказать ему пересесть, потом посмотрел на Мансаку и промолчал. Правильно.       Ужин начался с простого. Рис. Рыба. Мисо. Овощи. Сладкое от Марико поставили в сторону, чтобы не начинать с него, и Манжиро посмотрел на это как на личную трагедию.       Марико ела аккуратно. Не мало. Не выбирая только сладкое, как, судя по рассказам, делала иногда рядом с Шинничиро. Палочки она держала хорошо. Слишком хорошо. Кисть мягкая, точная. Движение без лишних поправок. Мансаку смотрел на руки. Потом на плечи. Потом на то, как она не вздрагивала, когда Эмма резко поставила миску на стол.       — Шин-нии сказал, ты не готовишь, — сказала Эмма.       — Эмма, — тут же вмешался Шинничиро.       Марико повернулась к девочке.       — Не умею.       Эмма заморгала. Она, наверное, ожидала смущения. Не получила.       — Совсем?       — А можно наполовину?       Манжиро кивнул.       — Шин-нии готовит.       Марико сказала:       — Угу. Вкусно.       Шинничиро покраснел так быстро, что Эмма забыла закрыть рот. Мансаку спокойно взял чашку. Слово было сказано без насмешки. Просто. Как наблюдение.       — Ты из Сига? — спросил Мансаку, когда пауза стала удобной.       Шинничиро сразу посмотрел на него. Не с протестом. С тревогой. Будто сам не знал, как далеко можно спрашивать.       Марико поставила миску.       — Да.       — В Токио одна?       — Угу.       — Родные знают, где ты?       — Да.       Ответ был ровный. Короткий. Закрытый. Мансаку не стал давить сразу.       — Училась дома?       — Угу.       — В школе не была?       — Нет.       Эмма нахмурилась.       — Совсем?       — Совсем.       — А как же друзья?       Марико посмотрела на неё.       — У меня были друзья. Просто не здесь.       Эмма снова нахмурилась, но уже иначе. Шинничиро опустил взгляд на свою миску. Мансаку видел, как он сжал палочки.       — Зачем приехала в Токио? — спросил Мансаку. Вопрос был прямой. Марико не отвела взгляд.       — Ищу мать.       Эмма перестала двигаться. Манжиро тоже.       — Мать? — тихо спросила Эмма.       Марико потянулась к небольшому рюкзаку, который оставила рядом со стеной. Шинничиро дёрнулся:       — Марико, не обязательно…       Она уже достала фотографию. Небольшую. Края были ровные, но чуть мягкие, будто её часто доставали и снова убирали. Марико положила фото на стол. Не подвинула всем. Просто положила между собой и Мансаку. Он взял только после её короткого кивка. На фотографии была женщина. Похожая. Очень. Та же линия лица, та же красота, от которой взгляд сначала задерживался, а потом начинал искать, что в ней не сходится с обычным. Только женщина на фото была теплее. Мягче по цвету. Глаза — зелёные.       — Эйко Мори, — сказала Марико.       Шинничиро поднял взгляд слишком быстро. Он не знал. Мансаку увидел это ясно. Не знал имени матери девушки, которую уже привёл в дом как свою. И не потому, что не хотел знать. Потому что боялся спрашивать или не умел дойти до таких вопросов. Марико же не выглядела так, будто скрывала. Она просто отвечала, когда спрашивали правильно.       Эмма приподнялась со своего места.       — Красивая.       Марико кивнула.       — Угу.       Манжиро тянулся взглядом, но руками не полез. Это тоже было интересно. Обычно он брал то, что хотел увидеть. С Марико — ждал. Она заметила и подвинула фото к нему. Он взял двумя пальцами за край.       — Она пропала? — спросила Эмма.       Шинничиро тихо сказал:       — Эмма.       Но Марико ответила не ему.       — Угу.       — Давно?       — Около полугода.       В комнате стало тише. Даже Манжиро не ел. Эмма смотрела на Марико уже иначе. Мансаку знал этот взгляд. Эмма была слишком маленькой, когда её привели в дом Сано. Но дети не должны помнить всё, чтобы нести след. Иногда достаточно знать: мать ушла. Оставила. Выбрала не тебя. Для Эммы слово «мать» всегда было местом, в котором становилось тоньше.       — Она ушла? — спросила девочка.       Марико посмотрела на Эмму прямо. Не жёстко. Но без утешения.       — Пропала.       — Но если она сама…       Марико забрала фотографию у Манжиро, когда он сам протянул её обратно.       — Если бы она умерла, я бы уже нашла.       Шинничиро вдохнул. Мансаку не двинулся. Эта фраза не принадлежала обычной девушке, которая приехала в Токио искать мать. Не так говорили те, кто надеется на полицию. Эмма побледнела чуть-чуть, но не отвернулась.       — Значит, она жива?       Марико убрала фотографию обратно.       — Пока не нашла обратного.       Странный ответ. Точный.       Манжиро смотрел на Марико слишком внимательно. Его палочки лежали рядом с миской. Он не ел. Для него это было редкостью. Марико, не глядя на него, подвинула к нему маленький кусок рыбы. Просто оставила кусок ближе к нему. Через минуту Манжиро его съел. Мансаку видел и это.       — Сколько тебе лет? — спросил он.       Шинничиро замер. Слишком резко. Марико ответила спокойно:       — Восемнадцать.       Мансаку посмотрел на него коротко. Потом снова на Марико.       — Тебя учили боевым искусствам?       Палочки Шинничиро стукнули о край миски. Эмма уставилась на Мансаку. Манжиро поднял голову. Марико не удивилась так, как удивился бы человек, которого спросили неожиданно.       Она только чуть внимательнее посмотрела на него.       — Учили.       — Драться?       — В том числе.       Мансаку повторил:       — В том числе.       Марико кивнула.       — Основное другое?       Она молчала несколько секунд. Шинничиро смотрел на неё так, будто сам ждал ответа впервые. Наконец Марико сказала:       — Хэнсодзюцу.       Слово легло на стол чужим предметом. Эмма нахмурилась.       — Что?       Марико взяла миску.       — Семейное.       — Это что-то вроде карате?       — Нет.       — Тогда что?       Марико посмотрела на неё спокойно.       — Старое.       Шинничиро тихо произнёс:       — Марико…       Не как упрёк. Скорее как попытку прикрыть её от собственной прямоты. Марико повернулась к нему.       — Что?       Он не нашёл, что сказать. Мансаку поднял чашку.       — Если семейное, можешь не объяснять.       Марико перевела взгляд на него. Пауза стала чуть мягче.       — Не собиралась.       И снова начала есть. За столом никто не заговорил сразу. Потом Манжиро потянулся палочками к последнему кусочку омлета. Марико перехватила его палочки своими. Быстро. Легко. Дерево стукнуло о дерево едва слышно. Манжиро замер. Марико смотрела на него. Он двинул палочки вправо. Она остановила. Влево. Снова.       Эмма вскинулась:       — Вы что делаете?!       — Он напал, — сказала Марико.       — Она первая, — сказал Манжиро.       — Это ужин!       Шинничиро схватился за лицо.       — Пожалуйста, не за столом.       Манжиро атаковал снизу. Марико остановила его снова. Мансаку смотрел на её кисть. Ни лишнего напряжения. Ни детской игры. Она играла, да. Но рука знала расстояние. Угол. Момент. Манжиро улыбнулся. Едва заметно. По‑настоящему. Мансаку давно знал это выражение. Так Манжиро смотрел на то, что могло быть ему интересно не одну минуту.       — За столом оружие убирают, — сказал Мансаку.       Марико опустила палочки.       — Угу.       Манжиро тут же забрал кусок омлета. Шинничиро открыл рот. Марико посмотрела на пустое место.       Потом на Манжиро.       — Хитрый.       — Победил.       — Пока.       Эмма фыркнула.       — Вы оба странные.       Манжиро пожал плечом. Марико сказала:       — Угу.       В этом «угу» не было обиды.       Ужин продолжился. Не гладко. Но и не плохо. Марико отвечала, если спрашивали. Не больше. Иногда слишком прямо. Иногда так коротко, что Эмма начинала сердиться, а Шинничиро — нервно улыбаться. Она не пыталась понравиться Мансаку. Не пыталась завоевать Эмму. Не сюсюкала с Манжиро, но двигала сладкое ближе к нему, когда думала, что никто не заметил. Мансаку заметил.       После ужина Эмма убирала тарелки с слишком громким старанием. Шинничиро вскочил помогать.       Марико тоже поднялась.       — Не надо, — сказал Шинничиро слишком быстро.       Она посмотрела на него.       — Почему?       — Ты гостья.       — Ладно.       И села обратно. Эмма посмотрела на неё. На Шинничиро. Снова на неё.       — Ты правда просто села?       — Шинничиро сказал.       — Обычно люди всё равно помогают!       Марико подумала.       — Мэндокусэ.       Шинничиро закрыл глаза. Эмма открыла рот. Мансаку кашлянул. Почти.       — Эмма, если хочешь помощи, попроси прямо.       Девочка надулась.       — Поможешь?       Марико встала.       — Угу.       И взяла тарелки так аккуратно, будто весь конфликт был только в неправильной формулировке. Шинничиро выглядел так, будто прошёл через пожар. Манжиро тихо украл сладкое. Мансаку не стал вмешиваться. Иногда за домом лучше наблюдать, чем управлять.       Когда Марико собралась уходить, Шинничиро поднялся проводить её до двери. Эмма стояла у кухни и делала вид, что вытирает уже сухую тарелку.       Манжиро пошёл следом в коридор.       — Ты завтра придёшь? — спросил он.       Шинничиро повернул голову. Марико застегнула кардиган.       — Куда?       — В мастерскую.       — Возможно.       — Это значит да?       — Это значит возможно.       Манжиро нахмурился.       — После обеда?       — Если буду рядом.       — Будь.       Марико посмотрела на него, протянула руку, поправила чёлку.       — Постараюсь.       Шинничиро проводил её до ворот. Мансаку остался в доме, но дверь была приоткрыта. Он не подслушивал. Старые дома просто сами пропускали звуки. Шинничиро что‑то тихо сказал, слишком тихо для Мансаку. Марико ответила ещё тише. Потом за воротами завёлся её байк. Звук ушёл в улицу.       Шинничиро вернулся не сразу. Когда вошёл, лицо у него было уставшее, мягкое и тревожное.       Мансаку ждал в коридоре.       — Спасибо, — сказал Шинничиро.       — За что?       — Что… нормально.       Мансаку посмотрел на него.       — Это был ужин.       — Угу.       Манжиро из кухни сказал:       — Она придёт завтра.       Шинничиро повернулся:       — Она сказала «возможно».       — Это почти да.       Эмма фыркнула. Манжиро пожал плечом. Шинничиро улыбнулся. Мансаку увидел, как эта улыбка сразу изменила его лицо.       Позднее, когда дом затих, Мансаку не сразу лёг спать. Эмма ушла к себе — всё ещё сердитая, но уже не так сильно. Манжиро заснул быстро. Шинничиро долго ходил по комнате, потом, кажется, тоже лёг, хотя Мансаку не был уверен, что тот действительно уснул.       На столе в гостиной остался сладкий запах гостинца Марико. И слово.       Хэнсодзюцу.       Мансаку не любил слова, которые не понимал. Особенно если их произносили люди с тихой походкой и точными руками. Он достал старые книги не сразу. Сначала сидел в темноте, слушал дом и вспоминал ужин по порядку:       Короткий поклон.       Место за столом.       Фото Эйко Мори.       «Если бы она умерла, я бы уже нашла».       Палочки, остановившие Манжиро.       «Хэнсодзюцу».       В его комнате была полка со старыми книгами, которые редко доставали. Старые издания о будо, школах, истории боевых искусств, заметки о Кога и Ига — купленные больше из интереса, чем из практической пользы. Когда‑то он читал их, чтобы понимать, откуда растут корни того, чему он учил. Потом жизнь стала обычнее: дети, дом, додзё, смерти… Обычные заботы вытесняли старые слова.       Он нашёл не сразу. Сначала — раздел о старых школах. Потом — о ниндзюцу. Потом — термин, напечатанный мелко, почти между строк: 変装術.       Мансаку провёл пальцем по строке и прочитал ещё раз:       «Искусство изменения облика, поведения, голоса, положения тела, социальной роли. Умение казаться тем, кем не являешься».       Мансаку закрыл книгу не сразу. В комнате было тихо. Очень тихо.