Memento Мори (森の記憶）

POV: Шинничиро Сано       В тот день мастерская была слишком тихой. Такое случалось редко. Обычно S.S. MOTORS шумел даже без клиентов: инструмент стучал, кто‑то заходил «на пять минут», Такеоми появлялся у входа с сигаретой и лицом человека, который собирался испортить Шинничиро настроение из любви к искусству. Вакаса мог сидеть у стены с кофе и сказать за час одну фразу — зато такую, что её хотелось забыть, и не получалось.       Но сегодня не было ни Такеоми, ни Вакасы. И работы почти не было.       Шинничиро заменил масло в скутере, разобрал пару мелочей, протёр стойку, потом ещё раз протёр, хотя она уже была чистой. Солнце стояло в витрине, пыль плавала в воздухе медленно, с улицы доносился шум машин, а внутри пахло маслом, резиной и слишком пустым временем.       Он посмотрел на дверь. Потом на часы. Потом снова на дверь.       — Да ладно, — пробормотал он сам себе.       Никто не ответил. Это было хуже.       Марико могла приехать. Могла не приехать. Она не обещала. Она редко обещала. Говорила: «Заеду», «Потом», «Если буду рядом», — а потом появлялась у входа так, будто день сам привёл её в мастерскую.       Шинничиро уже привык ждать. Это было опасно.       Он поставил на стойку бутылку воды, потом рядом — клубничный десерт. Посмотрел на них и вздохнул, если Марико не приедет, отдаст Майки. Хотя Майки после школы наверняка спросит, была ли она, сядет на её ящик и будет делать вид, что просто сидит.       Шинничиро провёл рукой по волосам.       Телефон. Ей нужен телефон.       Мысль возвращалась уже не первый день, но сегодня стала особенно липкой. Если бы у Марико был телефон, он мог бы позвонить. Просто спросить, где она. Нет, не так. Это звучало так, будто он собирался её контролировать. Она бы посмотрела своими медовыми глазами и сказала: «Зачем?»       Он бы сказал: «Чтобы знать, всё ли нормально».       Она бы ответила: «Угу».       И не взяла бы. Или взяла бы, но забывала заряжать. Или носила бы в рюкзаке рядом с его сигаретами и отвечала только тогда, когда не мэндокусэ.       Шинничиро улыбнулся. Потом понял, что улыбается в пустую мастерскую, и закрыл лицо рукой.       — Господи.       Телефон зазвонил. Шинничиро вздрогнул сильнее, чем должен был.       Звонок был резкий, деловой, слишком громкий для ленивого дня. Он вытер ладонь о штаны и взял трубку.       — S.S. MOTORS, Сано слушает.       Женский голос на другом конце был сухой и напряжённый.       — Это Сано Шинничиро-сан?       — Да.       — Вы указаны как контакт семьи Сано Манжиро?       У него сразу похолодело внутри.       — Да. Что случилось?       Пауза была короткой. Неправильной.       — Сано Манжиро покинул школу после перемены. Самовольно. Его забрала молодая девушка. Светлые волосы, не школьная форма, возможно, иностранка. Она вошла в класс, собрала его вещи и увела его.       Шинничиро перестал дышать. Марико. Это была Марико. Не «похоже». Не «может быть». Марико. Увела. Увела Майки из школы.       — Сано-сан?       Он моргнул.       — Да. Я понял.       — Вы знаете эту девушку?       Ответ застрял. Если сказать «да» — школа потребует объяснений. Если сказать «нет» — будет ложь. Он выбрал середину, как трус и как старший брат одновременно.       — Думаю, понимаю, о ком речь.       — Это недопустимо. Ребёнок не может уходить с посторонними во время учебного дня.       Ребёнок. Слово ударило точно.       — Да, — сказал Шинничиро. Голос получился ровнее, чем он чувствовал. — Я понимаю. Простите. Я найду его.       — Мы рассчитываем, что это больше не повторится.       — Да. Простите.       Он положил трубку аккуратно. Слишком аккуратно. Будто если пластик не стукнет о рычаг, внутри тоже ничего не треснет. В мастерской стало тихо. Только часы тикали.       Шинничиро стоял у стойки и смотрел на телефон.       Марико забрала Майки из школы. Не с улицы. Не после уроков. Не из двора, где он сам мог оказаться.       Он представил это слишком ясно. Шинничиро закрыл глаза. Они придут сюда. Конечно, придут. Куда ещё?       Марико знает мастерскую. Майки знает мастерскую. Если она забрала его, значит, приведёт сюда. Может быть, они уже по дороге. Может, через пять минут дверь звякнет, Майки войдёт с лицом «что?», а Марико скажет: «Скучно было».       Он посмотрел на дверь.       Пять минут прошли.       Потом десять.       Потом пятнадцать.       Никто не пришёл.       Шинничиро снова взял трубку. Пальцы набрали домашний номер сами. Гудки тянулись слишком долго.       — Дом Сано, — ответила Эмма.       — Эмма, это я.       — Шин-нии? Ты что‑то забыл?       — Майки дома?       — Нет. Он же в школе.       Шинничиро закрыл глаза.       — Да. Просто думал, может, вернулся раньше.       — Нет. А что?       — Ничего. Если придёт, скажи ему ждать дома.       — Почему?       — Просто скажи.       — Шин-нии.       В голосе Эммы появилась настороженность. Она была умнее, чем он иногда хотел.       — Всё нормально, — сказал он.       Солгал. Не полностью. Майки был с Марико. Скорее всего, нормально. Наверное.       Это «наверное» было хуже всего.       Он позвонил домой к Баджи. Потом ещё раз домой. Потом стоял с трубкой в руке и не знал, кому звонить дальше.       Не у Баджи. Не дома. Не в мастерской. Марико без телефона. Майки без телефона. Шинничиро почувствовал, как внутри поднимается злость. Сначала на себя. Телефон. Нужно было купить ей телефон. Потом на Майки. Почему у него нет телефона? Потому что ему одиннадцать, идиот.       Потом снова на себя. Потому что одиннадцатилетнему ребёнку не обязательно иметь телефон, чтобы его не забирали из школы посреди дня. Потом на Марико. И это было самое трудное. Злиться на неё было неприятно физически, она не хотела вреда. Ни ему, ни Майки. Он знал. Но именно поэтому становилось страшнее. Потому что она могла сделать невозможное не со зла, а просто потому, что в её мире это не было невозможным.       Дверь звякнула. Шинничиро резко поднял голову. Не Марико.       Клиент.       Он зашёл «посмотреть» и почти час спрашивал обо всём, что можно было спросить у байка, который он не собирался покупать: расход, документы, цвет, скидка, гарантия, «А если жена скажет нет». Шинничиро улыбался рабочей улыбкой и отвечал ровно, а внутри считал минуты.       Когда клиент наконец ушёл, день уже не был ленивым. Он был пустым и злым.       Шинничиро закрыл мастерскую на время, сел на байк и поехал. Сначала к квартире Марико в Шибуе. Её байка не было. Он поднялся, постучал.       Тишина. Постоял перед дверью слишком долго, чувствуя себя идиотом, потом спустился.       Аркады — нет.       Парк — нет.       Лавка с тайяки — продавец помнил светловолосую девушку, конечно: кто бы её не запомнил, но сегодня не видел.       Магазин манги — нет.       Маленькое кафе, где Марико однажды выбрала еду по запаху, — нет.       Ещё одна улица.       Ещё один поворот.       Ещё одна бессмысленная остановка, где он смотрел на людей и понимал, что не знает, где искать.       Вот это ударило сильнее всего. Он знал её квартиру. Знал, как она спит. Знал, что она тянется к сладкому раньше нормальной еды. Знал, как она целует его в угол губ в мастерской, если кто-то смотрит слишком долго.       Но не знал её города. Не знал, куда она идёт, когда ей скучно. Не знал, какие места замечает. Не знал, где она может быть с Майки, если решила, что учебный день можно просто вынуть из школы и потратить иначе.       К вечеру он вернулся к мастерской.       Не потому что сдался. Потому что, если они всё-таки придут, то сюда. Он открыл дверь, вошёл внутрь и оставил ключи на стойке. Руки дрожали совсем немного. Он вымыл их. Просто чтобы что‑то делать.       Солнце уже клонилось вниз, когда он услышал байк. Сердце сначала узнало звук. Потом тело. Потом голова.       Шинничиро вышел к двери раньше, чем байк остановился. Они подъехали к мастерской, и мир на секунду стал слишком ярким.       Майки снял шлем первым. Волосы торчали во все стороны, лицо — усталое и довольное. На нём была обычная одежда, но выглядел он так, будто весь день провёл на солнце. В руке — пакет.       Марико заглушила двигатель и спустила ногу с подножки.       От неё пахло хлором. Хлором.       Шинничиро медленно вдохнул. Хлор, сладкое, солнце, вишня.       — Манжиро, — сказал он.       Голос получился тихим. От этого Майки посмотрел внимательнее.       — Что?       — Ты должен был быть в школе.       — Я был.       Марико спокойно сняла с байка пакет.       — До перемены.       Шинничиро повернул голову к ней.       Она смотрела на него без страха. Без вызова. Просто ждала.       — Я знаю, — сказал он. — Мне звонили.       Майки моргнул.       — Из школы?       — Да.       Марико чуть наклонила голову.       — Быстро.       Шинничиро почувствовал, как злость снова поднимается.       — Марико.       Она замолчала. Майки посмотрел с неё на него.       — Мы были в аквапарке.       — Я чувствую.       — Было весело.       Шинничиро закрыл глаза на секунду. Вот оно. Майки счастлив. Марико спокойна. Они целы. Живы. Вернулись сами.       Он хотел обнять Майки за плечи, встряхнуть, проверить, не ударился ли, не замёрз ли, не устал ли. Хотел спросить Марико, о чём она думала. Хотел накричать. Хотел не портить Майки этот свет в глазах. Всё одновременно. Он выбрал дыхание.       — Манжиро, иди внутрь. Я позвоню домой и скажу, что ты со мной.       — Я не хочу домой.       — Я не спрашивал.       Майки нахмурился. Шинничиро встретил его взгляд. Не сердито. Жёстко. Так, как редко говорил с ним в последние недели, потому что рядом с Марико Майки становился мягче и страннее, а Шинничиро позволял себе забывать, что ему одиннадцать.       Сегодня нельзя.       — Внутрь, — повторил он. — Сейчас.       Майки несколько секунд смотрел. Потом спрыгнул с байка. Марико протянула ему сумку.       — Конеко.       Он взял.       — Ты придёшь?       — Потом.       — Это когда?       — Когда Шинничиро перестанет быть злым.       Майки посмотрел на Шинничиро.       — Он долго.       — Не долго.       Шинничиро едва не сорвался.       Но Марико положила ладонь Майки на макушку и тихо сказала:       — Иди.       Он пошёл. Неохотно. Но пошёл.       Шинничиро позвонил домой. Трубку взяла Эмма.       — Шин-нии?       — Майки у меня. Всё нормально.       — Где он был?       — Сейчас он со мной. Я приведу его позже.       — Ты странно говоришь.       — Знаю.       — Дед спрашивал.       Шинничиро закрыл глаза.       — Скажи, что он у меня в мастерской. Я потом объясню.       — Что объяснишь?       — Эмма.       Пауза.       — Ладно.       Она не поверила. Конечно, не поверила. Шинничиро тоже бы не поверил.       Он отвёл Майки домой позже, уже после того как тот съел половину купленного в аквапарке сладкого и почти уснул на диване в мастерской. По дороге Майки молчал, что было подозрительно. У ворот дома Сано он остановился.       — Ты злишься на неё?       Шинничиро посмотрел на него.       Майки не выглядел виноватым. Не совсем. Скорее хотел понять, на чьей стороне стоит мир.       — Да, — сказал Шинничиро честно.       Майки нахмурился.       — Она не плохая.       — Я знаю.       — Было весело.       — Я знаю.       — Тогда почему?              Шинничиро присел перед ним, чтобы смотреть не сверху. Майки терпеть не мог, когда с ним говорили как с маленьким. Но иногда ему всё равно было одиннадцать.       — Потому что я не знал, где ты. Дед не знал. Школа не знала. Если бы что-то случилось, мы бы даже не знали, куда бежать.       Майки посмотрел в сторону.       — Ничего не случилось.       — Сегодня.       Он снова посмотрел на Шинничиро. Долго. Потом сказал:       — Она не умеет плавать.       Шинничиро не сразу понял.       — Что?       — Марико. Не умеет.       — Вы были в аквапарке, и она не умеет плавать?       Майки пожал плечом.       — Я держал.       Шинничиро закрыл глаза. Господи.       — Конечно.       — Я сильный.       — Я знаю.       Майки немного выпрямился.       — Сильнее воды.       Шинничиро хотел сказать, что вода не дерётся честно. Хотел сказать, что сильным тоже нужно думать. Хотел сказать столько всего, что выбрал только одно:       — Домой.       У двери его встретила Эмма, сразу начавшая спрашивать, почему от него пахнет бассейном. Мансаку стоял за её плечом и смотрел на Шинничиро.       Шинничиро не отвёл взгляд.       — Он цел, — сказал он. — Устал.       Остальное — завтра.       Мансаку молчал несколько секунд. Потом кивнул. Шинничиро поехал к Марико уже в темноте.       Город стал холоднее. После дневной жары ветер под курткой ощущался резче, чем обычно. Он ехал быстро, но не слишком. Думал всю дорогу и не додумал ничего. Марико открыла почти сразу. На ней была его футболка.       Волосы распущены, уже почти сухие. В квартире пахло шампунем, хлором, сладким и её обычной вишней, которая почему‑то держалась даже после воды.       — Конеко дома? — спросила она.       — Да.       — Оджии-сан злой?       — Дед молчит.       — Хуже?       — Да.       Она кивнула, будто приняла полезную информацию.       Шинничиро снял обувь. У двери стояли его тапочки. Он надел их автоматически. Это тоже разозлило. Не тапочки. То, что здесь было так легко оказаться дома, когда внутри всё было не дома.       Марико ушла к низкому столику, села на пол и открыла пакет со сладким. Остатки аквапарка, наверное. Яркая упаковка, что-то клубничное, что-то с кремом.       — Будешь?       Он посмотрел на сладкое. На неё.       — Нет.       — Всё равно.       Она начала есть сама. Шинничиро сел напротив. Сначала молчал. Он тянул до последнего не потому, что передумал. Потому что начинать было страшно.       Марико выглядела усталой, но довольной. Сидела в его футболке, босая, ела сладкое и не выглядела человеком, который совершил что‑то ужасное.       И, может быть, не совершила. Майки был счастлив. Жив. Цел. Сильнее воды, как сам сказал.       Шинничиро вдруг почувствовал укол зависти. Глупый. Постыдный. Он не видел их день. Не видел, как Майки ехал на её байке. Не видел аквапарк. Не видел, как Марико, которая не умеет плавать, держалась за его младшего брата.       Она подарила Майки день, которого у него не было. А Шинничиро весь день слушал телефон и ненавидел пустую мастерскую.       Он провёл рукой по лицу.       — Марико.       — Угу?       — Так нельзя.       Она подняла глаза.       — Что?       — Забирать Майки из школы.       — Я хотела.       Фраза вышла сразу. Без защиты. Без вины. Как объяснение, которого должно было быть достаточно.       Шинничиро почувствовал, как в груди снова стало тесно.       — Этого недостаточно.       Марико медленно наклонила голову.       — Почему?       Он вдохнул. Спокойно. Нужно спокойно.       — Потому что ему одиннадцать.       — Угу.       — Марико.       — Что?       — «Угу» — не ответ.       Она опустила сладкое на упаковку. Посмотрела внимательнее.       — У меня в семье иначе.       Шинничиро замолчал. Не потому что понял. Потому что услышал: сейчас речь не о капризе.       — Иначе как?       Марико подбирала слова неохотно, но серьёзно.       — Не ограничивают каждый шаг.       — Майки не «каждый шаг» сделал. Он исчез из школы.       — Он выбрал уйти.       — Ему одиннадцать.       — У нас в одиннадцать уже учат отвечать за выбор.       Шинничиро почувствовал холод где‑то под злостью.       — В одиннадцать?       — Угу.       — Марико, это ребёнок.       — Это Майки.       — Он Майки. И ему одиннадцать .       Она молчала. Он наклонился вперёд, упёрся локтями в колени.       — Мне позвонили из школы. Дома его нет. У Баджи нет. У тебя нет телефона. У него нет телефона. Я не знаю, где вы. Не знаю, куда ехать. Не знаю, где искать. Ты понимаешь?       Марико слушала. Не перебивала.       — Мы были в аквапарке, — сказала она.       — Я узнал это вечером.       — Нужно было сказать?       — Да.       — У меня нет телефона.       — Я знаю.       Шинничиро закрыл глаза. Вот. Вот это было самое страшное. Она не издевалась. Она правда пришла к практическому препятствию и остановилась там: нет телефона — нельзя сообщить.       Значит, вопрос закрыт? Нет. Не закрыт.       — Можно было не забирать его из школы.       Марико посмотрела на сладкое.       — Ему было скучно.       — Всем детям бывает скучно в школе.       — У тебя странный ответ.       — У меня нормальный ответ.       — Нормальный — не значит хороший.       Он поднял взгляд.       — А твой хороший?       — Он был счастлив.       Шинничиро сжал пальцы.       — Я знаю.       — Тогда почему злишься?       Он рассмеялся один раз — коротко, без радости.       — Потому что иногда этого недостаточно.       Марико нахмурилась совсем немного — как будто фраза была сложнее, чем хэнсодзюцу за столом у деда.       — Счастья?       — Да. Иногда недостаточно, что он счастлив. Он ребёнок. Он может хотеть что угодно. Не всё, что он хочет, можно.       — Почему?       — Потому что есть последствия.       — Вот.       Она сказала это так, будто он наконец пришёл туда, где она стояла с самого начала.       — Что «вот»?       — Последствия. У нас учат жить с последствиями своих решений. Это лучше, чем бояться перед каждым шагом.       Шинничиро смотрел на неё. Слова были спокойные. Почти красивые. И ужасные — потому что в них было что‑то настоящее. Не жестокость ради жестокости. Не безразличие. Система: место, где ребёнку не ставят мягкие стены, а учат разбиваться правильно, если он сам побежал.       — Майки не должен учиться так, — сказал он тихо.       Марико тоже стала тише.       — Почему?       — Потому что у него есть дом.       — Дом не должен быть клеткой.       — Это не клетка.       — Школа?       Он хотел ответить сразу. Не смог. Потому что школа для Майки действительно была клеткой большую часть времени: скучной, шумной, чужой. Он знал это. Все знали. Майки сидел там телом, а внутри давно уходил.       Но это всё равно не значило, что можно открыть дверь и увести его куда угодно.       — Нельзя просто исчезать, — сказал он наконец.       Марико взяла сладкое снова, но не ела.       — Он был со мной.       — Я не знал.       — Теперь знаешь.       — Поздно.       Пауза стала длинной. Она смотрела на него. Он впервые за вечер увидел не непонимание, а что-то похожее на усилие: Марико не соглашалась. Но пыталась подобрать его правило руками, как предмет непонятной формы.       — Ты злишься, потому что не знал.       — Да.       — И потому что школа.       — Да.       — И потому что оджии‑сан.       — Да.       — И потому что ты не был.       Шинничиро замер. Она сказала это без насмешки. Просто увидела. От этого стало хуже.       — Это не главное.       — Но есть.       Он отвёл взгляд.       — Есть.       Сказать это было стыдно. Но не сказать — хуже.       — Я хотел быть там. И это не главное. Но есть.       Марико посмотрела на него так, будто именно эта часть оказалась самой понятной.       — В следующий раз возьму тебя.       Он закрыл лицо рукой.       — Марико.       — Что?       — Дело не только в этом.       — Но это тоже есть.       — Да, но…       — В следующий раз я украду тебя первым.       Он опустил руку. Она говорила совершенно серьёзно. Сонно. Прямо. По-мариковски.       — Что?       — Тебя первым. Потом вместе украдём Майки.       Шинничиро смотрел на неё несколько секунд. Потом выдохнул — почти смехом, почти стоном.       — Это вообще не то, что я пытаюсь объяснить.       — Зато ты будешь знать, где мы.       Она откусила сладкое. Как будто нашла решение. Не то. Совсем не то. И всё равно такое, от которого внутри что-то болезненно дрогнуло. Она услышала не только правило. Она услышала, что он остался снаружи. Шинничиро хотел злиться дальше. Нужно было злиться дальше.       — Марико, — сказал он устало, — если я скажу «нет», это должно что‑то значить.       Она перестала жевать.       — Почему ты скажешь «нет»?       — Потому что может быть причина.       — Какая?       — Школа. Дед. Майки заболел. Опасно. Нельзя. Что угодно.       — «Нельзя» — плохая причина.       — Иногда это причина.       — Ленивая.       — Да. Взрослые часто ленивые.       Она чуть прищурилась. Он вздохнул.       — Слушай. Я не хочу, чтобы Майки боялся каждого шага. Я не хочу, чтобы он был обычным, если он не обычный. Я знаю, что ему скучно. Я знаю, что с тобой ему хорошо. Но я не могу позволить, чтобы он просто исчезал из школы, потому что кто-то решил, что день будет лучше в аквапарке.       Марико посмотрела на него.       — Даже если день правда лучше?       — Даже если правда.       — Странно.       — Да.       — Мэндокусэ.       — Да.       — Ты всё равно хороший.       Он устало улыбнулся.       — Сейчас это звучит как болезнь.       — Угу.       Он рассмеялся тише. Наконец. Не потому что стало легко. Просто напряжение чуть треснуло.       Марико подвинула к нему сладкое.       — Ешь.       — Я не хочу.       — Всё равно.       Он взял. Не потому что хотел сладкое. Потому что она протянула.       Они сидели на полу ещё долго. Разговор не закончился правильно. Не было точки, где Марико сказала бы: «Я поняла, больше не буду», — и Шинничиро смог бы поверить. Не было точки, где он смог бы объяснить ей дом, школу, возраст, ответственность так, чтобы она вдруг стала смотреть на мир его глазами.       Потом они легли.       Квартира была тихой. За окном проезжали редкие машины. В темноте пахло водой, сладким и её волосами. Шинничиро лежал на спине и смотрел в потолок, как после ужина с дедом, — только теперь улыбка не приходила сама.       Марико лежала рядом. Ближе, чем в начале разговора, но не совсем на нём, как иногда. Словно ждала, можно ли. Он чувствовал это ожидание всем телом.       — Шинничиро, — сказала она тихо.       — Да?       — Ты всё ещё злой?       Он подумал.       — Да.       Пауза.       — Сильно?       — Уже нет.       — На меня?       — Да.       Её дыхание не изменилось.       — И на себя, — добавил он.       — Почему?       — Потому что не купил тебе телефон раньше. Потому что не знал, где искать. Потому что хотел быть там. Потому что прикрыл вас и всё равно злился. Выбирай.       Марико молчала. Потом сказала:       — Телефон купишь?       Он повернул голову. В темноте её глаз почти не было видно, но он знал, что она смотрит.       — Возьмёшь?       — Угу.       — Правда?       — Если мэндокусэ не будет.       — Будет.       — Тогда всё равно возьму.       Шинничиро закрыл глаза. Слишком много чувств для одного дня.       — Спасибо.       Она придвинулась ближе. Медленно. Не как обычно, когда просто забирала его тепло, будто оно принадлежало ей заранее. Сейчас — почти осторожно. Положила руку ему на грудь и замерла.       Он не сразу поднял руку. Потом всё‑таки обнял её. Марико выдохнула.       — В следующий раз украду тебя первым, — пробормотала она ему в футболку.       — Марико.       — Что?       — Спи.       — Потом Майки.       — Спи.       — Угу.       Она устроилась удобнее, как будто разговор действительно можно было закрыть телом, если слова пока не подошли друг к другу.       Шинничиро смотрел в темноту поверх её волос. Он всё ещё злился. Марико уже почти спала у него на груди.       И вдруг мысль пришла так просто, что стало страшно. Он любит её. Шинничиро перестал дышать.       Нет. Подожди. Сейчас?       Марико во сне чуть сильнее сжала его футболку. Он посмотрел на неё в темноте. И не сказал ничего. Только лежал неподвижно, пока её дыхание становилось ровнее, а его собственное — никак.       За окном проехала машина. Где-то в квартире тихо щёлкнуло. Марико уткнулась лбом ему в грудь удобнее, будто во сне тоже считала, что место уже выбрано. Шинничиро закрыл глаза.       Завтра он купит ей телефон.