2002年6月18日
4 июля 2026 г., 16:32
POV: Шинничиро Сано
За дверью было тихо.
Не спокойно — просто тихо. В гостиной кто-то шевельнулся на диване. Скрипнул пол. Риндо сказал что-то слишком низко, чтобы разобрать, и Ран тихо рассмеялся.
Хайтани находились в квартире Марико.
Шинничиро стоял посреди её комнаты и не знал, куда деть руки. Глупо. Они всегда были чем-нибудь заняты: ключами, тряпкой, сигаретой, рулём, чужим сломанным мотоциклом. Даже когда Шинничиро не знал, что сказать, руки сами находили работу.
Сейчас просто висели вдоль тела.
Марико прикрыла дверь. Не заперла — только убрала гостиную из прямого взгляда. Потом открыла нижний ящик шкафа и достала белую футболку. Его.
Шинничиро посмотрел на неё. Он оставил футболку здесь неделю назад, когда попал под дождь. Марико тогда сказала, что мокрый человек на футоне — мэндокусэ, и сунула ему домашнюю одежду вместо полотенца.
Теперь его вещь лежала в её ящике. Хайтани она её не отдала. Значит, всё было настоящим: ключ, ночёвки, утро, когда Марико зевала ему в плечо, Майки, спящий у неё на полу, сладкое вместо ужина. Его футболка в её шкафу.
И папки с уголовным делом в гостиной — тоже.
— Переоденься, — сказала Марико.
Шинничиро взял футболку.
— Спасибо.
Голос прозвучал чужим.
Она отвернулась к шкафу, давая ему переодеться. Слишком привычное движение. Шинничиро снял рубашку. Ткань пахла мастерской, маслом, улицей и ужином, который он принёс для двоих, а поставил возле чужой обуви.
Чистая футболка мягко легла на плечи. Пахла пылью, сладким и квартирой Марико.
Когда он обернулся, на полу уже стоял маленький таз. Рядом лежали губка, полотенце, мыло и тюбик крема.
— Руки.
Шинничиро посмотрел на пальцы. Масло въелось под ногти, на костяшке засохла тонкая царапина. Обычные руки механика.
Он никогда о них особенно не думал, пока Марико однажды не взяла его ладонь, поморщилась и сказала: «Шершаво».
Не нежно и не обеспокоенно. Недовольно.
После этого у неё появился крем.
— Не сейчас.
— Сейчас.
— Марико.
Она подняла глаза.
— Потом треснет. Мне неприятно.
Шинничиро почти рассмеялся. Вот она. Всё ещё она. Не «я волнуюсь» и не «тебе будет больно». Ей неприятно — и поэтому таз уже стоял возле его ног.
Шинничиро сел на край футона и протянул руку. Марико устроилась на полу перед ним. Намочила губку, намылила и взяла его пальцы.
Вода была тёплой. Мыло защипало царапину. Марико тёрла масло возле ногтей, смывала серую пену и снова намыливала. Аккуратно и упрямо.
Те же пальцы, которые недавно передвигали листы с кровью, больницей и свидетелями, теперь очищали его руки. Потому что Марико не нравилось, когда шершавые костяшки касались её кожи.
Шинничиро закрыл глаза. Легче не стало.
— Ты поэтому не приходила?
— Угу.
— Из-за Хайтани?
— Не только.
Он открыл глаза. Марико не смотрела на него — оттирала тёмный след у большого пальца.
— Роппонги?
— Угу.
— Что ты там ищешь?
Губка замерла.
— След.
— Чей?
— Матери.
Шинничиро выдохнул. Об этом он вроде бы знал. Марико уже несколько месяцев говорила, что ищет мать, но так, словно это была одна из её странных задач: починить байк, купить телефон, найти ночью сладкое.
— Давно ищешь?
— Да.
— Нашла что-нибудь?
— Тупик.
Слово легло между ними сухо. За дверью снова скрипнул пол. Шинничиро не повернулся.
— Она пропала?
— Ушла.
— От тебя?
— От дома.
Снова это слово. У Шинничиро дом был местом: додзё, дед, Майки и Эмма, рис по утрам, носки в коридоре, шум, ругань и смех. Он мог быть тяжёлым и неудобным, но у него были стены.
У Марико дом звучал как правило.
— От какого дома?
Она молчала чуть дольше обычного.
— Моего.
— Семьи?
— Не совсем.
Светлые волосы упали вперёд, почти скрывая лицо.
— Дома её ждут, — сказала Марико.
— Почему?
— Она главная.
— В семье?
— В доме.
Шинничиро осторожно согнул пальцы. Губка оставила между ними мыльную влагу.
— А если она не вернётся?
— Тогда главной стану я. Но сначала должна найти её. Живую или мёртвую.
Внутри неприятно провалилось. Марико произнесла это так, словно речь шла не о матери, а о детали, состояние которой необходимо установить перед заменой.
Шинничиро хотел спросить, как можно говорить подобное о родном человеке. И сразу понял: он не знает, что для Марико означает мать. Не знает, что означает дом. Не знает почти ничего.
— А если не найдёшь?
— Дом останется без главы.
— И что?
— Так нельзя.
Шинничиро провёл свободной рукой по лицу.
— Кто решил?
— Давно решили.
От этого стало хуже. Не один человек, с которым можно спорить или которому можно врезать, даже если потом сам окажешься на асфальте.
Давно.
— Как ты вытащила их из участка?
Марико опустила губку в воду. Мыло растеклось серыми разводами.
— Не скажу.
— Почему?
— Тебе не понравится.
— Ты думаешь, я не справлюсь?
Она сразу подняла глаза.
— Нет.
Ответ прозвучал без сомнения.
— Тогда почему?
Марико смотрела на него несколько секунд.
— Ты бы смотрел иначе.
Шинничиро не понял. Потом понял — и лучше не стало.
— На тебя?
Она не ответила.
Тёплая вода медленно остывала вокруг их пальцев.
— Ты решила, что я не приму?
Марико отвела взгляд к его руке.
— Не хотела проверять.
Вот оно. Не неверие в его силу и не попытка уберечь от опасной работы. Марико боялась не того, что Шинничиро не выдержит увиденного.
Боялась, что выдержит — и уйдёт. Он основал Black Dragon. Видел детей с разбитыми костяшками, взрослых, которые учили их драться, и людей, способных улыбаться сразу после чужой крови. Сам не был чистым и никогда себя таким не считал.
Но Марико почему-то смотрела на его руки, которые теперь чинили мотоциклы, и видела человека чище себя.
— Я не просил решать за меня.
— Знаю.
— Нет. Если бы знала, сказала бы.
Марико ничего не ответила.
Шинничиро посмотрел на её склонённую голову. Розовый кардиган не был ложью. Сладкое, сон, тёплая вода и её лицо у него на плече тоже были настоящими.
Ложью оказалось только то, что больше ничего нет.
— Кто тебя этому научил?
— Дома.
— Чему именно?
Марико задумалась — не придумывая ложь, а выбирая, сколько можно открыть, чтобы не посыпалось всё.
— Кандзи. Математика. История. Письмо. Этикет.
До этого места Шинничиро ещё мог представить класс, низкие парты и тушь на пальцах.
— Тело, — продолжила Марико. — Тишина. Замки. Чужие голоса.
Картинка рассыпалась.
— Что значит «чужие голоса»?
Она снова провела губкой возле ногтя.
— Как говорить, чтобы поверили. Как идти, чтобы не услышали. Как смотреть, чтобы не заметили. Как входить туда, где тебя не ждут. Как быть той, кого ждут. Как взять нужное и уйти.
За дверью опять что-то скрипнуло. Шинничиро не обернулся.
— Детей этому учат?
— В моём доме — да.
— Всех?
— Нет.
— Почему тебя?
Марико подняла глаза.
— Семейное дело.
Будто этого было достаточно. Для неё, вероятно, было. Шинничиро злился не на Марико. На взрослых, которые поставили замки и чужие голоса в один ряд с письмом и математикой. Он знал опасных подростков и не считал мягкое лицо доказательством безобидности. Пугала не её способность.
Пугало то, что способность годами выращивали как обязанность.
— Ты говоришь так, будто это нормально.
Марико посмотрела на его руку.
— Для меня — да.
Она не оправдывалась, не пыталась казаться страшнее или несчастнее. Отвечала, когда он спрашивал, и замолкала, если вопрос заканчивался.
От этого было хуже.
За последние месяцы Марико сказала не так уж мало. Это Шинничиро услышал слишком мало. Оставлял странные слова лежать там, где они падали, потому что думал, что разберётся позже.
Позже наступило. За дверью сидели Хайтани.
Шинничиро медленно вдохнул.
— Я привёл к тебе Майки.
Губка остановилась.
Он сам услышал, как изменился голос.
— Впустил тебя в дом. К деду, Эмме, Майки. Он ездит с тобой, ест здесь, засыпает у тебя на полу.
Марико подняла глаза.
— И?
— Майки с тобой в безопасности?
Тишина стала плотной.
— Да.
— Я спрашиваю не только о тебе. О доме, работе, людях, которые могут прийти следом.
Её лицо изменилось почти незаметно. Не боль — холодное раздражение.
— Ты думаешь, я могу навредить конеко?
Шинничиро хотел сразу сказать «нет». Но в гостиной лежали полицейские папки. Он не знал, кто учил Марико открывать замки, кого она называла домом и кто однажды может потребовать её возвращения. Не знал, какую опасность она сочтёт допустимой, если будет уверена, что справится.
Пауза продлилась всего секунду. Этого хватило. Марико сняла его руку со своих колен и встала. Мокрые пальцы разжались, воздух сразу остудил кожу.
— Я не сказал…
— Подумал.
— Я обязан был подумать.
Она смотрела сверху вниз. Маленькая, босая, светлая. В комнате, где в ящике лежала его футболка. В квартире, где за дверью находились Хайтани.
— Конеко — мой, — сказала Марико. — Пока он со мной, с ним ничего не случится.
— Ты не можешь обещать такое.
— Могу.
— Никто не может.
— Я сказала.
Она действительно злилась. Не из-за вопросов об участке или доме — из-за Майки.
От этого стало легче. И совсем не легче.
— Я хочу верить тебе.
Марико моргнула.
— Но?
— Но сегодня я вошёл сюда и увидел двух Хайтани в гостиной. И не знаю, что делать с тем, что ты рассказала.
Марико помолчала. Потом снова села, взяла полотенце и вытерла его руки. Сначала одну, затем вторую.
— Ничего.
— Для меня это не «ничего».
Она открыла крем и начала распределять по костяшкам. Осторожно, упрямо. Крем заполнял сухие линии кожи, молочный запах смешивался с мылом.
— Мне важно, — сказала Марико.
Шинничиро посмотрел на неё.
— Что?
Она не подняла глаз.
— Ты. И то, что у нас.
Её пальцы продолжали двигаться по его руке, будто прикосновением было проще удержать смысл.
— Я никогда раньше так не любила.
Шинничиро перестал нормально дышать. Марико произнесла это тем же голосом, которым говорила о замках и чужих голосах. В этом и была невыносимая правда: одно не заменяло другого. Всё существовало одновременно.
— Поэтому не хотела втягивать, — добавила она.
И тогда Шинничиро понял окончательно. Марико скрывала не потому, что он был чужим. Потому что был важным. Не хотела втягивать — и не хотела позволять увидеть достаточно, чтобы он мог отвернуться.
Любовь была настоящей. Ложь тоже.
— Я останусь, — сказал Шинничиро.
Марико подняла глаза. Он сглотнул.
— Сегодня — да.
Она смотрела несколько секунд, затем кивнула.
— Угу.
Тихо. Слишком тихо. Шинничиро почти потянулся к её волосам. Не сделал этого. Марико закрыла крем и поставила рядом с тазом.
— Хайтани останутся.
Шинничиро закрыл глаза.
— Марико.
За дверью снова скрипнул пол. Там были Хайтани — не слух и не чужая история из Роппонги. Двое живых парней, которых Марико решила оставить. Не спросила и не посоветовалась.
Шинничиро посмотрел на неё.
— Потом мы поговорим ещё раз.
Марико кивнула.
— Угу.
— И ты ответишь.
Она помолчала.
— На что смогу.
Плохой ответ. Честный.
