2002年7月1日－3日
4 июля 2026 г., 22:50
POV: Сано Шинничиро
Первого июля Шинничиро понял, что хуже всего будет не тишина.
Хуже всего оказались звуки.
Карманная приставка в комнате Майки пищала коротко и тонко, как маленькая злая птица. Сначала — в гостиной. Потом — в коридоре. Теперь из-за закрытой двери, на которую Майки не считал нужным отзываться.
Пик.
Пауза.
Пик-пик.
Шин стоял на кухне с чашкой воды и слушал. Дед что-то говорил Эмме в соседней комнате. Эмма отвечала недовольно и слишком громко — как всегда, когда хотела, чтобы взрослые наконец заметили: в доме опять что-то не так.
А Шин слышал только приставку.
Её купила Марико.
Не он сам пообещал младшему брату что-нибудь хорошее после школы. Не он отвёл Майки в магазин, проворчал у витрины, что игрушка слишком дорогая, а потом всё равно заплатил, потому что тот смотрел на неё дольше обычного.
Марико увидела, что Майки хочет играть, и просто купила.
Как будто не существовало «слишком дорого», «спросить старшего», «сначала школа» и «не балуй его». Как будто желания Майки было достаточно.
Шин поставил чашку на стол.
Приставка снова пискнула.
У Майки теперь был ещё и телефон. Шин видел его только мельком: тёмный корпус, короткая подвеска сбоку. Рассмотреть получше Майки не дал.
В последние дни он слишком часто закрывался в комнате. Спокойно говорил «гулять», когда Шин спрашивал, куда тот собрался, и замолкал, стоило кому-нибудь пройти по коридору.
Однажды Шин услышал из-за двери:
— Угу.
Потом наступила тишина.
— Скучно.
Ещё несколько секунд.
— Завтра?
Шин стоял снаружи и не вошёл. Не смог.
Потому что тогда пришлось бы спросить:
«Ты с ней говоришь?»
А если Майки ответит «угу» — что дальше? Отобрать телефон?
Шин представил, как протягивает руку, а Майки смотрит на него своими неподвижными чёрными глазами и не отдаёт.
Нет.
Это был бы не спор из-за телефона. Это была бы драка за дверь, которую Марико открыла Майки без него.
Шин вышел во двор.
На улице стояла тяжёлая духота. Дождь собирался уже который день, но всё никак не начинался. Футболка сразу прилипла между лопаток, воздух не освежал лёгкие, сколько ни вдыхай. Хотелось злиться на всё сразу.
В мастерской было проще.
Железо не обижалось, если с ним заговорили неправильно. Байк можно было разобрать, понять, собрать обратно. Если деталь не подходила, виноваты были либо деталь, либо руки.
С людьми так не получалось. С Марико — тем более. Он не приходил к ней почти две недели. Чуть меньше, но Шин всё равно считал дни, хотя делал вид, что нет.
С того утра, когда сказал: «Не ходи без меня», — а сам не пришёл. Марико пошла без него.
С Раном Хайтани.
С тех пор всё стояло криво.
Шин сел на край деревянного настила и опустил голову. Он не мог вспомнить, чтобы Марико прямо ему солгала. Она не договаривала. Отвечала коротко. Уводила разговор в сторону, если не хотела продолжать. Иногда смотрела так, будто вопрос был слишком утомительным и Шин мог бы сам догадаться.
Но когда он всё-таки спрашивал прямо, она обычно отвечала. Проблема была в том, что он почти не спрашивал.
Ему нравилось не спрашивать.
Нравилось приходить в её квартиру и видеть свои тапки у стены. Нравилось, что она доставала из ящика его футболку, словно появление его вещей у неё было естественным и не требовало обсуждения.
Нравилось смотреть, как Марико сидит на полу, ест сладкое и произносит «мэндокусэ» таким тоном, будто весь мир представлял собой одну слишком шумную задачу.
Нравилось, что рядом с ней Майки становился тише. Не послушнее. Нет. Просто переставал доказывать, что он не маленький.
Рядом с Марико сам Шин тоже мог не быть первым президентом Black Dragon, старшим братом, владельцем мастерской или дураком, которому постоянно отказывали девушки. Можно было просто сидеть с грязными руками и не вытаскивать из горла слова, которые там застряли.
Потом он увидел Хайтани в её квартире.
И понял, что всё это время приходил не просто в уютное место со сладким и своими тапками. В этой квартире были деньги, документы, дело об убийстве, мальчишки, которых искали, и мать, которую Марико собиралась найти живой или мёртвой.
Была сама Марико — девчонка, способная посмотреть на свидетелей, больницу и полицейские бумаги как на части одного механизма.
Шин провёл ладонью по лицу. Он хотел думать, что злится только из-за Майки. Потому что тот пришёл ночью один. Потому что в квартире находились Хайтани. Потому что Марико оставила его у себя, купила телефон и не посчитала нужным позвонить.
Потому что позволила Майки стать своим так быстро и глубоко, словно имела на это право, но под этим была другая злость.
Шин не понимал методов Марико. Не понимал, насколько заранее она всё подготовила, кому позвонила и что именно сделала, чтобы дело начало рассыпаться.
Но саму основу понимал слишком хорошо.
Если бы Такеоми влип в такое дело, Шин пошёл бы его вытаскивать. Если бы закрыли Ваку. Если бы Бенкея или кого-то из старого Black Dragon загнали так, что кулаками уже не поможешь и остаются только бумаги, связи, ложь, унижение и просьбы к людям, которых видеть противно, — Шин всё равно пошёл бы.
Он не сказал бы: «Закон есть закон». Он стучался бы во все двери. Уговаривал. Орал. Врал бы, наверное.
Если бы умел.
Шин хотел сказать себе, что остановился бы там, где Марико не остановилась. Потому что он другой. Потому что существуют вещи, которые нельзя делать даже ради своих. Но перед глазами почему-то появился Такеоми: избитый, с кровью на губах и руками за спиной. Потом Вака. Майки.
Ответ стал слишком неприятным. Если человек свой, Шин тоже вытаскивал бы его до конца.
Разница была не в этом. Разница была в том, что Марико не дрожала, когда делала страшные вещи.
Или дрожала не там, где он мог увидеть.
Шин мог признаться себе в этом, сидя во дворе, пока в доме пищала приставка. Но нужно было сказать Марико. В глаза.
От одной мысли становилось так плохо, будто ему снова было пятнадцать, в кармане лежала двойка, дома ещё улыбались и можно было немного потянуть время, прежде чем всё испортится.
Только Шин больше не был школьником. И Марико, скорее всего, уже знала, что он трусит.
В мастерской слухи приходили быстрее клиентов.
Сначала никто не говорил прямо. Знакомые заходили, спрашивали о ремонте, старых байках, жаре, Майки. Потом, будто случайно, роняли:
— Сано, слышал? Хайтани опять видели.
Шин отвечал:
— Угу.
Слишком быстро.
Через несколько дней другой посетитель, разглядывая разобранный двигатель, спросил:
— Странное у них дело, да?
Шин не поднял головы.
— Не знаю.
Хуже всех оказался третий. Наверное, он даже не хотел ничего плохого. Просто был дураком.
— А та светлая девчонка, которая у тебя крутилась… Это не она теперь с Раном?
Ключ сорвался с гайки и ударил по полу.
В мастерской стало тихо.
Парень сразу поднял руки.
— Эй, я не…
Шин улыбнулся по привычке. Улыбка вышла такой плохой, что клиент сам замолчал.
— Завтра заберёшь байк.
— Но он же…
— Завтра.
Парень ушёл быстро.
Шин наклонился за ключом и только тогда заметил, что рука дрожит. Не сильно, но достаточно, чтобы металл звякнул о ноготь.
Слух был тупым. Грязным. Уличным.
Люди всегда делали так: брали то, чего не понимали, и сжимали до самой простой формы.
«Девчонка Сано ушла к Хайтани».
«Сано опять отшили».
«Ран оказался красивее».
Шин стиснул зубы.
Марико не говорила, что выбрала Рана. Не закрыла перед Шином дверь. Не выбросила его вещи. Наверное.
Он сжал ключ так крепко, что грани впились в ладонь.
Ревновать к Хайтани было жалко. К мальчишке. Красивому, опасному, мерзкому, слишком уверенно расположившемуся там, где Шин сам оставил пустое место.
Ран увидел ту часть Марико, от которой Шин отступил, — и почему-то остался. Может быть, ему было всё равно, что она сделала. Может быть, нравилось.
Шин не знал, какой вариант бесил сильнее.
Он бросил ключ на верстак и сел на низкий табурет.
От Марико Ран не требовал быть понятной. Не спрашивал, можно ли так. Не говорил, что Майки не должен к ней приходить.
А Шин сказал.
«Работай, Сано».
Сано.
Он слышал собственную фамилию тысячи раз. В школе, на улице, от клиентов, бывших противников и людей, которые не знали, как обратиться. Иногда с уважением, иногда с вызовом или насмешкой.
От Марико она прозвучала хуже любого удара.
Не Шинничиро. Не Шин.
Просто Сано.
Чужой мужчина в собственной мастерской.
***
Вечером второго июля Майки пришёл в мастерскую и устроился на своём обычном месте. Шин делал вид, что меняет масло. На самом деле это спокойно могло подождать до утра. Майки включил приставку. По помещению разнеслось знакомое пиканье. Шин вытер руки тряпкой. — Ты ей звонишь? — Иногда. — Она отвечает? — Угу. Глупый вопрос. Конечно, отвечает. Шин прислонился бедром к верстаку. — О чём говорите? Майки пожал плечом. — Так. — «Так» — это как? — Скучно. Игры. Тайяки. Шин кивнул. Он хотел спросить, ходил ли Майки к Марико после их разговора. Не спросил. Потому что боялся ответа. И потому что уже знал: даже если Майки скажет «нет», это будет означать только «не сегодня». — Майки. — Что? Шин посмотрел на свои руки. Кожа на костяшках снова потрескалась. В ящике верстака лежала маленькая баночка крема, которую Марико оставила здесь несколько недель назад. Такеоми однажды слишком долго на неё смотрел, и Шин спрятал баночку подальше. — Я правда её люблю. Майки продолжил нажимать кнопки. — Ты странный. Он сказал это без нажима и даже без особого интереса. Как будто объяснил: если хочешь есть, нужно открыть рот. Шин потёр тряпкой ладонь. — А если я всё испортил? Майки поднял глаза. — Почини. — Это не байк. — Мэндокусэ. Он снова посмотрел на экран. — Тогда иди. Шин молчал. Приставка тихо пискнула. — Ты уже говорил, — сказал он. — Угу. Больше Майки ничего не добавил.***
Третьего июля дождь всё-таки пошёл. Не сильный. Мелкий, липкий, летний. Волосы быстро отсыревали, футболка прилипала к спине, а дорога темнела неровными пятнами. Шин закрыл мастерскую раньше обычного. Потом открыл снова, потому что забыл выключить свет. Проверил окна, хотя уже проверял. Подёргал замок и остался стоять под козырьком, глядя на улицу. Мимо прошёл Такеоми. Остановился, посмотрел на него и достал сигарету. — Если опять не пойдёшь, я тебя ударю. — За что? — Чтобы у тебя появился повод лежать и не думать. Шин хотел огрызнуться, но не смог. — Я не знаю, что сказать. Такеоми фыркнул. — Тебе уже объяснили. — Что? — С ней не обязательно говорить, если приходишь. Слова Майки из чужого рта прозвучали ещё хуже. Такеоми прикурил, заслонив огонёк ладонью от дождя. — Только опять не начинай с того, что она тебе должна. Шин опустил взгляд на мокрый асфальт. — А с чего? — С того, что сделал ты, идиот. Это было, наверное, самое полезное, что Такеоми сказал ему за неделю. И самое раздражающее. Шин дошёл до ближайшего магазина и почти десять минут простоял перед полкой со сладким. Раньше он брал первое, что выглядело мило или дорого. Марико ела почти всё. Иногда говорила «сойдёт». Иногда — «слишком кислое». Иногда просто забирала пакет из его руки, словно это было естественным продолжением движения. Теперь каждая упаковка казалась неправильной. Слишком детская. Слишком яркая. Слишком похожая на дешёвое извинение. В итоге Шин купил несколько разных. До дома Марико он ехал медленно. Можно было быстрее, но каждый красный сигнал светофора воспринимался как разрешение ещё немного не приезжать. Сколько раз он ехал к ней ночью после работы, а потом оставался до утра? Раньше у подъезда он даже не задумывался, подниматься или нет. Теперь заглушил двигатель и ещё минуту сидел неподвижно, слушая, как дождь тихо шуршит по металлу. К её квартире Шин поднялся по лестнице. Лифт снова был то ли сломан, то ли слишком медлителен, чтобы ждать. У двери он остановился. Пакет со сладким предательски шуршал в руке. Смешно. Шинничиро Сано, бывший президент первого поколения Black Dragon, стоял перед дверью собственной девушки и чувствовал себя пятнадцатилетним пацаном, которому сейчас откажут. Только теперь отказ был бы заслуженным. Он постучал. Сначала ничего не произошло. Потом за дверью тихо сдвинулось что-то тяжёлое. Послышались шаги, щёлкнул замок. Марико стояла босиком, в мягкой домашней кофте, с распущенными волосами. Свет из квартиры падал на плечо и делал светлые пряди почти белыми. Она выглядела сонной. Смотрела молча. Шин сглотнул. — Можно? Марико не ответила. Просто отступила в сторону. И отсутствие «да» оказалось болезненнее отказа. Шин вошёл. Первой он увидел обувь. Кроссовки Риндо стояли ровно у стены. Рядом лежали ботинки Рана — небрежно, будто даже его обувь умела занимать больше места, чем ей полагалось. Выше висели две чужие куртки. Из-под одной выглядывала ручка знакомой сумки. Хайтани больше не выглядели гостями. Чуть в стороне по-прежнему стояли тапки Шина. Носками к комнате, как раньше. Их не убрали в шкаф и не отодвинули к двери. Значит, Марико пока не убрала и его. Хотя бы так. Из соседней комнаты донёсся голос Риндо, затем короткий ленивый смешок Рана. Они о чём-то спорили. Несколько слов Шин не разобрал. Он надел тапки. Они всё ещё подходили. Марико посмотрела на пакет в его руке. Шин неловко усмехнулся. — Не знал, какие надо. — Посмотрю. Не «спасибо», но она забрала пакет. Их пальцы соприкоснулись на секунду. У Шина сразу перехватило дыхание от желания сжать её руку и не отпускать. Он не стал. Марико поставила сладкое на низкий стол, туда же, куда всегда. Рядом лежала расчёска Рана и несколько листов с записями, сделанными разными почерками. На спинке стула висела чужая футболка. Слишком много вещей появилось здесь, пока Шин отсутствовал. Марико прошла на кухню и достала две чашки. Его чашка оставалась на второй полке. Белая, с маленькой трещиной возле ручки, которую Шин всё собирался заменить и забывал. Тоже на месте. Марико поставила её перед ним. — Садись. Шин сел за низкий стол. Раньше он не спрашивал бы разрешения. Вытянул бы ноги, пожаловался на спину, спросил, ела ли Марико, а после её «мэндокусэ» всё равно пошёл бы проверять холодильник. Теперь он не знал, можно ли двигаться как раньше. Чай оказался горячим. Шин обжёг пальцы о чашку и почти обрадовался боли. Она была простой, понятной и не требовала выбора. Марико села напротив. Шин посмотрел на неё и чуть не сказал: «Прости». Слово застряло. Не потому, что он не хотел извиняться. Просто «прости» было слишком маленьким. За что именно? За то, что не пришёл? Что испугался Хайтани? Что заговорил с ней как с человеком, который обязан отчитываться? Что решил за Майки? Что ревновал к мальчишке, хотя сам оставил рядом с Марико свободное место? Если он скажет только «прости», она, возможно, кивнёт. И тогда всё будто закончится, а Шин снова ничего не объяснит. Он поставил чашку. — Я не должен был так говорить. Марико молчала. Шин заставил себя продолжить: — Про Майки. Её пальцы неподвижно лежали на чашке. — Я испугался. Это было ещё не всё, но уже честнее, чем «ты должна была позвонить». — Он пришёл один. Ночью. У тебя были Хайтани, я не знал, что происходит… — Шин провёл ладонью по шее. — И начал говорить так, будто ты сделала ему что-то плохое. Хотя ты просто открыла дверь, потому что он пришёл. Марико смотрела на него. — Угу. Шин едва заметно улыбнулся. — Это хорошее «угу» или плохое? — Обычное. — Ясно. Трусливая часть внутри сразу подсказала остановиться. Он уже извинился. Марико его не выгнала. Можно было выпить чай, поговорить о чём-нибудь другом и сделать вид, что для первого раза достаточно. Но было недостаточно. — Я испугался не только за Майки, — сказал Шин. Вот это уже хотелось проглотить обратно. Он опустил взгляд на свои руки. — За себя тоже. В соседней комнате Ран что-то лениво произнёс. Риндо огрызнулся. Затем их голоса стихли. Шин понимал, что квартира маленькая. Наверняка Хайтани слышали часть разговора. Он всё равно продолжил: — Мне было удобно думать, что я тебя понимаю. Марико чуть склонила голову. — Ты, я, эта квартира. Сладкое. Мои футболки у тебя в ящике. Майки рядом. Всё было… — Шин поморщился. — Не простым. Но я хотя бы думал, что знаю, куда смотреть. Он снова взял чашку, но не отпил. — Потом увидел Хайтани. Узнал про дело. Понял, что многого о тебе не знаю. Что ты можешь сделать. Что уже делала. Марико не отвела глаз. — И вместо того чтобы спросить, я начал говорить, что ты должна делать. — Угу. — Опять обычное? — Да. Шин коротко выдохнул. — Короче, всё сделал наоборот. На этот раз Марико ничего не сказала. За стеной тоже было тихо. Слишком тихо. Слушали. Плевать. Шин посмотрел на Марико. — И я ревную. Слово прозвучало так жалко, что он сам поморщился. Марико моргнула. — К Принцессе? — Да. Шин прикрыл глаза. — Звучит ещё хуже, когда ты его так называешь. Уголок её губ едва заметно дрогнул. Этого почти хватило, чтобы Шин спросил. Что между вами? Почему он живёт здесь? Почему ты расчёсываешь ему волосы? Почему на столе его вещи, а в ванной его зубная щётка? Почему он получил ту часть тебя, которую ты не показывала мне? Марико смотрела спокойно. Ждала. — Ты спрашиваешь? — произнесла она. Вот она. Открытая дверь. Нужно было только войти. Шин почувствовал, как внутри всё сжалось. Потому что прямой вопрос означал прямой ответ. А он до сих пор не знал, какой ответ сможет вынести. — Мучаюсь, — признался он. — Тупо. Шин тихо рассмеялся. — Да. Марико потянулась к ящику возле стола и достала небольшую баночку крема — такую же, как та, которую когда-то оставила в мастерской. Поставила перед ним. — Мажь. Шин посмотрел сначала на баночку, потом на неё. — Сам? — Сначала сам. Раньше она сразу взяла бы его руку. Шин открутил крышку. Крем пах чисто и немного сладко. Он зачерпнул слишком много, неловко размазал по одной ладони, потом по другой. На костяшках защипало. — Я пришёл, — сказал он. Марико подняла глаза. Шин и сам не сразу понял, зачем произнёс это вслух. Наверное, потому что Майки был прав. Потому что Такеоми тоже оказался прав, как бы ни раздражало это признавать. Если продолжать стоять в мастерской и ждать правильных слов, однажды тапки действительно исчезнут. — Не к Майки, — продолжил Шин. — Не из-за Хайтани. Не чтобы снова выяснять, кто что должен. Он посмотрел на неё. — К тебе. В квартире стало очень тихо. Марико ничего не сказала. Потянулась через стол, взяла его правую руку и большим пальцем размазала крем по костяшке, которую он пропустил. Одно короткое движение. У Шина перехватило дыхание. — Тупо мажешь, — сказала она. — Я старался. — Плохо. — Жестоко. Из дверного проёма донёсся голос Рана: — Зато честно. Шин повернул голову. Ран стоял, прислонившись плечом к косяку. Волосы были заплетены в две привычные косы, в руке он держал пустую чашку. Риндо остался в комнате, но, судя по тишине, тоже слушал. Ран посмотрел на руку Шина в пальцах Марико. Потом поднял глаза. — Подслушивать некрасиво, — сказал Шин. — Квартира маленькая. — Дверь закрывается. — Я дома. Два коротких слова попали точнее, чем Шину хотелось бы. Он посмотрел на чужую чашку, на косы, на босые ноги Рана. Тот действительно держался здесь не как человек, которого временно пустили переночевать. — Быстро освоился. Ран улыбнулся. — Мне позволили. Марико не возразила. Шин почувствовал, как напряглись пальцы, но руку не отнял. Ран медленно покрутил чашку. — Зря мучаешься, Сано. На твоё место я не претендую. — А своё уже нашёл? Улыбка Рана стала чуть шире. — Мне дали. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Ран не выглядел влюблённым. И победителем тоже. Скорее человеком, которому указали место и который теперь не позволит объявить его временным только потому, что кому-то оно не понравилось. Шин понимал. От этого легче не становилось. — Не слишком удобно устроился? — спросил он. — Удобно. — Заметно. — Мэндокусэ, — сказала Марико. Не сердито. Скорее предупреждая, что оба уже сказали достаточно и следующая реплика станет лишней. Ран посмотрел на неё, затем снова на Шина. — Твою чашку я не трогал. — И не трогай. — Угу. Он произнёс это почти как Марико, развернулся и вернулся в комнату. Через несколько секунд Риндо что-то тихо сказал ему. Ран рассмеялся, уже громче и совершенно довольно. Шин закрыл глаза. — Мерзкий. — Принцесса, — поправила Марико. — Это ничего не улучшает. — Угу. Её большой палец всё ещё лежал на его костяшке. Шин открыл глаза и посмотрел на их руки. Марико снова медленно провела по сухой коже, распределяя оставшийся крем. На этот раз Шин не убрал руку первым.
