Memento Мори (森の記憶）

POV: Шинничиро       Шинничиро не сразу понял, что Марико вписалась в его дом. Он заметил это в конце августа, когда Эмма на кухне сказала:       Раньше Эмма напрягалась, когда речь заходила о Марико. Не сильно. Эмма вообще редко показывала что-то прямо, но Шинничиро видел. Она смотрела внимательнее, чем делала вид. Проверяла, сколько места Марико занимает. Сколько забирает у Майки. Сколько — у него.       Майки просто занимал Марико так, будто она была частью его маршрута: додзё, кухня, мастерская, Марико. Он мог сказать «иду к Марико» тем же тоном, каким говорил «иду есть». И когда Шинничиро пытался спросить «а ты не думаешь, что сначала надо предупредить?», Майки смотрел так, будто Шинничиро предложил предупредить пол, что по нему сейчас пройдут.       После дня рождения всё стало ещё хуже. Или лучше. Шинничиро пока не решил.       Мопед стоял под навесом у гаража уже неделю, чёрный, блестящий, слишком красивый и слишком настоящий. Он запер его, забрал ключи, заставил Майки три раза выслушать правила и один раз — Мансаку, что было страшнее. Майки слушал с лицом человека, который всё равно уже победил. Это Шинничиро тревожило. Двенадцатилетний мальчишка, у которого забрали оба ключа от собственного подарка, не должен был выглядеть так довольно.       — Он что-то прячет, — сказал Шинничиро однажды вечером.       Мансаку поднял глаза от газеты.       — Конечно.       — Дед!       — Ты тоже что-то прятал в его возрасте.       — Я не получал мопед.       — Поэтому прятал другое.       Шинничиро не нашёл, что ответить, Марико на его подозрения только смотрела       сонно.       — Марико.       — Что?       — Если он разобьётся, я умру.       Марико посмотрела на него.       — Не разобьётся.       — Ты не можешь это знать. Он Майки.       — Поэтому могу.

***

      Майки был для неё не младшим братом её парня, не ребёнком, которого надо терпеть, не капризным мальчишкой из шумного дома Сано. Она видела его иначе. Так, как Шинничиро сам иногда забывал видеть, потому что слишком часто думал о том, как бы Майки не сломал себе шею, чей-то нос или дедов забор.       Марико смотрела на Майки и будто видела не только то, что он сейчас натворит, но и то, кем станет потом. Шинничиро это трогало, и раздражало, потому что Майки отвечал ей так же.       Майки любил Шинничиро просто. Грубо, вредно, упрямо, с пинками под столом, с «старый», с внезапными засыпаниями рядом, когда в доме становилось тихо. Это была любовь брата к брату. Понятная. Иногда невыносимая, но понятная.       К Марико у него было что-то без названия. Шинничиро видел это на пикнике, когда Майки положил голову ей на колени так, будто имел право. Видел в день рождения, когда Марико взяла его за руку после его угрюмого «тогда иди». Видел каждый раз, когда Майки первым замечал её шаги у ворот. Шинничиро иногда ревновал даже к этому. И чувствовал себя из-за этого последним идиотом.

***

      Рана он ревновал без всяких сложных оправданий. Ран Хайтани бесил его всем.       Тем, что был высоким для своих пятнадцати. Тем, что двигался так, будто даже чужая квартира должна подстроиться под его походку. Тем, что сидел у окна Марико с видом человека, который не просто временно задержался, а уже выбрал, где ему красиво смотреться.       Тем, что смотрел на Марико слишком долго. Слишком спокойно. Слишком уверенно для мальчишки, которого ещё недавно вытаскивали из такого дерьма.       Ран носил волосы как оружие, и Марико это нравилось. Шинничиро знал. Конечно, знал. Он видел, как её взгляд цеплялся за длинные пряди, за аккуратно собранный затылок, за то, как Ран лениво подставлял ей голову, будто имел на это право.       Первый раз, когда Шинничиро застал, как Марико расчёсывает Рану волосы, он почти вышел обратно в коридор. Ран сидел на полу у её дивана, скрестив ноги. Марико сидела за ним и медленно проводила расчёской по длинным светлым прядям. Ран поднял глаза на Шинничиро через плечо и улыбнулся.       Шинничиро тогда понял, что если ударит пятнадцатилетнего мальчишку за улыбку, будет выглядеть жалко, поэтому не ударил, гордый собой не был.       Проблема была в том, что Хайтани не оказались катастрофой. Шинничиро не признавался вслух, но ждал.       Ждал, что однажды к квартире Марико придут люди из Роппонги. Или полиция. Или какие-нибудь взрослые с лицами, которые не задают вопросы дважды. Ждал, что Хайтани подерутся не там, не с теми, приведут хвост, сорвут ей дверь, украдут деньги, сломают что-то, что нельзя чинить.       Они были наглые. Опасные. Сломанные не так, как ломались обычные подростки. Но у Марико дома они не разрушали всё подряд. Не лезли в закрытый ящик. Не трогали её канзаши без разрешения. Возвращали сдачу, если она давала деньги. Иногда приносили еду. Однажды Шинничиро увидел, как Риндо моет посуду с таким лицом, будто это личная месть всему миру.       Последствий после Роппонги не было. После того как Марико вытащила Хайтани, дело развалилось тихо и некрасиво. Слухи побродили по улицам, как грязная вода после дождя, и ушли в стоки. Кто-то говорил, что свидетели перепутали. Кто-то — что бумаги не сошлись. Кто-то — что за Хайтани кто-то стоит. Кто-то — что видел светлую девчонку.       Шинничиро не спрашивал. Не потому что не хотел знать. Потому что боялся, что Марико ответит.

***

      Они снова возвращались в мастерскую.       Сначала Шинничиро говорил себе, что это временно, потом перестал. Мастерская после закрытия была тихой. Металл остывал медленно. Инструменты лежали на своих местах. В дальней комнате стоял старый диван, который давно надо было выбросить, но он всё ещё держался — как многое в жизни Шинничиро.       Иногда она сидела на верстаке и болтала ногой, пока он закрывал кассу. Иногда засыпала в кресле, свернувшись так, будто у неё не было костей. Иногда смотрела, как он чинит чужой двигатель, и молчала так внимательно, что Шинничиро начинал объяснять сам, хотя она не спрашивала.       Ему нравилось, что она здесь и бесило, что только здесь.

***

      В тот вечер дождь начался внезапно. Конец августа был душным, тяжёлым. С утра небо висело низко, но дождь всё не решался, будто тоже ленился. К вечеру улица перед мастерской пахла горячим асфальтом, и когда первые капли ударили по крыше, звук получился резкий, почти металлический.       Шинничиро уже закрыл входную дверь, опустил решётку и проверил замок. Марико сидела в дальней комнате на старом диване, босая, потому что промочила сандалии, и ела последнюю конфету из пакета, который вообще-то принесла для Майки.       Шинничиро выключил свет в основной зоне, оставил только дальний. Марико посмотрела на него.       — Домой?       Он хотел сказать «да». Потом посмотрел на дождь.       — Подождём, — сказал он.       Марико кивнула. Он сел рядом, сначала на нормальном расстоянии. Потом она сама наклонилась, положила голову ему на плечо, и всё расстояние стало глупым. Он осторожно коснулся её волос.       — Ты пахнешь маслом, — сказал он тихо.       — Не нравится?       Он провёл пальцами по светлой пряди. Она была мягкая, чуть влажная после       дождя.       — Нравится.       Это было правдой. Ему нравилось, что его запах остаётся на ней. Нравилось слишком сильно. Нравилось так, что становилось стыдно.       Диван скрипнул под ними — жалобно и слишком громко. Но здесь, в отличие от дома Сано, за стеной никто не спал. Мастерская была закрыта, решётка опущена. Дождь колотил по крыше и проглатывал звуки, позволяя не думать о том, кто может услышать.       Весь август сидел в нём неправильно. Ревность к Рану. Злость из-за того, что Марико снова решила всё одна. Страх перед той частью её жизни, в которой можно было вытащить двух опасных мальчишек из участка, привести домой и даже не подумать, что это надо кому-то объяснить.       И нехватка. Её квартиры до Хайтани. Утра, в котором Марико занимала большую часть подушки. Вишнёвого запаха на простынях. Возможности касаться её, не считая минуты до чужого возвращения.       Шинничиро снова поцеловал её. Сильнее, чем собирался. Ладонь легла на талию, притянула ближе. Марико сразу ответила, пальцами обхватила его затылок и подалась навстречу. Тело у неё было знакомое. Он знал, как она повернёт голову, где задержит дыхание, как сначала останется почти неподвижной, а потом внезапно прижмётся теснее.       Но после недель расстояния всё знакомое ощущалось отнятым и только сейчас возвращённым. Его пальцы зарылись в её влажные волосы.       Марико чуть отстранилась.       — Ты всё ещё злишься.       Не вопрос. Шинничиро смотрел на её губы, мягкие после поцелуя.       — Да.       — На Рана?       — На него особенно.       — Угу.       — И на тебя.       Марико подняла глаза. Её рука осталась у него на шее. Не убрала, не напряглась.       — За что?       — За то, что я всё узнаю после.       — Ты бы запретил.       — Я не могу тебе запрещать.       — Но попытался бы.       — Конечно, попытался бы! — Он тут же понизил голос, хотя в этом не было необходимости. — Ты влезла в дело Хайтани. Подделала или украла чёрт знает сколько всего. Притащила их домой. И я должен был узнать, когда пришел сам.       Марико подумала.       — Угу.       Шинничиро сжал зубы.       — Не отвечай так, будто тебе всё равно.       Она несколько секунд смотрела на него. Потом провела большим пальцем по его шее.       — Если бы было всё равно, я бы не пришла.       Злость не исчезла. Просто перестала быть единственным, что он чувствовал. Марико оказалась у него на коленях. Не сразу — сначала боком, одной ногой всё ещё касаясь пола. Потом он обхватил её за талию и усадил удобнее. Она не возразила. Колени легли по обе стороны от его бёдер, светлые волосы закрыли их от пустой комнаты. Сухую рубашку он дал ей вместо промокшей одежды. Свою, рабочую, слишком большую. Теперь ткань сбилась у Марико на плечах, верхние пуговицы были расстёгнуты. Шинничиро сам расстегнул следующую. Потом ещё одну.       На пальцах после работы оставалось масло. Совсем немного, въевшееся в кожу, сколько ни мой. Тёмный след появился у Марико на боку.       Он попытался стереть. Она поймала его за запястье.       — Потом.       Её пальцы коснулись его футболки.       Шинничиро вспомнил, как несколькими минутами раньше сказал, что ему нравится её запах — масло, металл, мастерская. Не признался, насколько сильно ему нравилось оставлять на ней что-то своё.       Мысль была тёмной. Жадной. Моя. Неправильное слово.       Марико никому не принадлежала. Именно это и доводило его до безумия: каждый раз она выбирала сама. Могла прийти. Могла исчезнуть. Могла поселить у себя Хайтани, позволить Рану положить голову ей на колени, взять Майки за руку и не объяснить Шинничиро ничего.       Сейчас тоже выбирала сама.       И сидела на нём.       Шинничиро провёл ладонью по её спине под рубашкой и притянул ближе.       Марико тихо выдохнула ему в губы. Бёдра сдвинулись, и от случайного движения у него напряглось всё тело.       Она почувствовала. Повторила уже намеренно.       — Марико.       — Что?       — Не издевайся.       — Не издеваюсь.       — Ты прекрасно понимаешь…       Она снова двинулась.       Шинничиро потерял остаток фразы.       Марико смотрела на него спокойно, но дыхание уже выдавало её. Как и пальцы, сильнее сжавшиеся на его плечах.       — Нарочно, — выдохнул он.       — Теперь — да.       Шинничиро поднялся вместе с ней ровно настолько, чтобы развернуть и уложить на диван. Марико коротко вздохнула, когда спиной коснулась старой подушки.       — Так нечестно.       — Даже не начинай.       — Сам сказал не издеваться.       — Я старше.       — Слабый аргумент.       Он наклонился к её шее.       — Зато я сверху.       — Пока.       Шинничиро остановился. Марико едва заметно улыбнулась.       — Ты ужасная.       — Угу.       Он поцеловал её, заглушая ответ. Рубашка окончательно распахнулась под его руками. Шинничиро касался Марико уже без прежней робости, но всё ещё внимательно. За прошедшие месяцы он запомнил её тело лучше, чем ожидал от себя: где провести ладонью медленнее, как поцеловать шею, чтобы её дыхание сорвалось, каким движением заставить забыть очередное ленивое «угу».       Она тоже его знала. Знала, что ему нравится, когда пальцы оказываются в волосах. Когда её ладонь проходит по спине, не останавливаясь на шрамах. Когда она произносит его имя не вопросом и не попыткой привлечь внимание.       Сейчас Марико молчала намеренно. Шинничиро понимал это по её глазам.       — Скажи, — попросил он.       — Что?       Он провёл ладонью по внутренней стороне её бедра. Спокойствие на лице дрогнуло.       — Моё имя.       — Зачем?       — Марико.       Она дотянулась до его уха.       — Шинничиро.       Он рассмеялся тихо, почти без воздуха, затем снова нашёл её губы. Марико протянула руку мимо него, к низкому шкафчику возле дивана. Открыла верхний ящик и достала упаковку.       Шинничиро посмотрел.       — Ты знаешь, где лежит?       — Ты всегда кладёшь справа.       От простого знания стало горячее, чем от её обнажённой кожи под его ладонью. Она помнила, где в мастерской лежали вещи. Как скрипел диван. Какой шкафчик открывался туго. Где Шинничиро держал то, что было только для них.       Он взял упаковку из её пальцев.       — Ты слишком хорошо здесь устроилась.       Марико осмотрела тесную комнату, старый диван, коробки у стены и ведро, в которое с крыши всё ещё капала вода.       — Диван неудобный.       — Я знаю.       — Тесно.       — Знаю.       — И пахнет.       — Тебе нравится.       — Угу.       Шинничиро посмотрел на неё.       — Тогда что плохо?       Марико потянула его за футболку.       — Ты далеко.       Он больше не разговаривал. Футболка отправилась на пол. Упаковка тихо зашуршала в его руках. Марико следила за ним, не отводя глаз, а потом снова раздвинула колени, впуская ближе.       Шинничиро накрыл её телом.       Первое движение заставило их обоих одновременно замереть.       Не из-за боли. Из-за внезапной полноты ощущения после долгого отсутствия. Марико втянула воздух, пальцы легли ему на спину. Шинничиро закрыл глаза, удерживая себя на месте.       Слишком хорошо.       До злости.       — Шинничиро.       — Подожди.       — Зачем?       — Потому что я закончу раньше, чем мы начнём.       Марико немного подумала.       — Плохо.       — Спасибо за поддержку.       Она обхватила его ногами и сама подалась навстречу.       Шинничиро резко выдохнул ей в шею.       — Я сказал подожди.       — Мэндокусэ.       Он поймал её за бедро, удерживая неподвижно.       — Иногда ты можешь меня послушать?       — Иногда.       — Сейчас?       — Нет.       Марико снова двинулась под ним. Выдержка закончилась.       Шинничиро начал медленно, но ненадолго. Тело слишком хорошо помнило её, а несколько недель нехватки отозвались в каждом движении. Диван скрипел, дождь гремел по крыше, и можно было не заботиться о тишине так тщательно, как в первую ночь.       Он всё равно прислушивался к Марико.       К сбившемуся дыханию. К тому, как менялось напряжение её пальцев на его спине. Как она сначала принимала заданный ритм, а потом начинала двигаться навстречу, заставляя его ускориться.       Шинничиро держал её за талию, чувствуя под ладонью тёплую кожу и тонкую полоску оставленного масла. Его рубашка собиралась складками между ними, сползала с её плеч, мешала — и всё равно он не хотел снимать её окончательно.       Ему нравилось видеть Марико в своей одежде.       Слишком сильно.       Он поцеловал её шею, прижал ближе. Не чтобы удержать. Чтобы убедиться, что между ними действительно не осталось прежнего расстояния.       Марико сжала его волосы.       — Больно, — выдохнул Шинничиро.       Пальцы тут же ослабли.       — Не убирай.       Она снова сжала. Он сорвался с ритма.       Марико тихо рассмеялась ему в плечо — почти беззвучно, на одном выдохе. Шинничиро поднял голову.       — Смешно?       — Немного.       — Сейчас исправлю.       Он изменил движение так, как уже знал, и смешок оборвался. Марико прикрыла глаза. Лицо наконец потеряло привычное спокойствие. Губы приоткрылись, дыхание стало коротким, пальцы снова впились ему в плечи.       Шинничиро наблюдал за ней, забывая о себе.       Ему нравился этот момент. Не власть над ней — Марико не отдавала власть даже так. Просто редкая возможность видеть то, что она не успевала спрятать за ленью и молчанием.       Он поцеловал её. Марико ответила неровно, почти сразу отвернулась к его плечу, пряча очередной вдох.       — Нет, — прошептал Шинничиро.       — Что?       Он коснулся её подбородка, возвращая лицо к себе.       — Смотри на меня.       Она открыла глаза. Не послушалась.       Выбрала.       От этой разницы внутри стало ещё теснее.       Шинничиро продолжил, удерживая её взгляд. Чувствовал, как напряжение в её теле постепенно становится сильнее, как движения теряют точность. Марико произнесла его имя — целиком на этот раз — и потянула ближе.       Он обхватил её крепче. Её спокойствие рассыпалось сначала в дыхании, потом в пальцах, потом во всём теле. Марико прижалась к нему, зажмурилась и выдохнула в его плечо слишком громко для себя.       Шинничиро выдержал ещё несколько движений. Потом перестал различать дождь, диван и лампу. Осталось только её тело вокруг него, руки на его спине и чувство, будто после всего августа он наконец вернулся туда, откуда его не выгоняли.

***

      Шинничиро лежал на спине, уставившись в потолок дальней комнаты, и пытался отдышаться так, чтобы это не звучало слишком жалко. Марико устроилась рядом, плечом к нему, в его рубашке. Волосы рассыпались по дивану и его руке. Шинничиро повернул голову. Она смотрела куда-то в сторону, на свет лампы.       Этого оказалось слишком много для человека, который весь месяц делал вид, что ему достаточно мастерской после закрытия.       — Марико.       — Угу?       Голос у неё был сонный. Он почувствовал внезапное, глупое, почти болезненное счастье. Такое, после которого люди говорят лишнее.       — Давай жить вместе, — сказал он.       Марико медленно повернула к нему лицо. Шинничиро сам услышал, как это прозвучало.       — То есть… — он сел, запутался в собственной расстёгнутой рубашке, вспомнил, что рубашка на ней, и окончательно потерял мысль. — Нет. Не то есть нет. То есть да. Но не так.       — Не так? — спросила она.       — Не так, будто я… — он провёл рукой по лицу. — Чёрт.       — Мэндокусэ.       — Да, я знаю!       Он встал, потому что лежать и делать вид, что он контролирует разговор, было невозможно. Нашёл свою футболку, надел наизнанку, снял, выругался, надел нормально. Марико следила за этим без комментариев. Очень благородно с её стороны. Или ей было лень.       — Я не хочу, чтобы это было только здесь, — сказал он наконец.       Марико посмотрела на стены.       — В мастерской?       — Да. Нет. Не только в мастерской. Вообще. Я не хочу всё время искать место, где мы никому не мешаем. У тебя дома Хайтани. У меня дома Майки, Эмма, дед. Здесь… — он оглядел комнату, старый диван, коробку с деталями, пятно масла на полу. — Здесь я тебя тоже люблю, но это не дом.       Марико молчала. Слово выскочило само. Люблю. Он сглотнул.       — Я не… я не поэтому сказал жить вместе. Не только потому что сейчас. После. Я думал об этом раньше.       — Угу.       — Ты мне не веришь?       — Верю.       — Тогда почему я оправдываюсь?       — Паника?       — Я не паникую.       Марико посмотрела на него. Шинничиро выдохнул.       — Ладно. Паника.       Она села, подтянув одну ногу под себя. Его рубашка съехала с плеча, и он на секунду забыл, что хотел сказать. Потом вспомнил слишком резко.       — Я думал снять квартиру, — выпалил он. — Небольшую. Недалеко от мастерской. Не сразу хорошую, наверное, потому что… ну, денег не так много. Магазин приносит, но не прямо чтобы роскошь. Я помогаю деду, и Майки с Эммой, и ремонт тут иногда дешевле, чем должен быть, потому что я идиот и соглашаюсь на «Сано, ну ты же свой». Но я могу брать больше работы. Вечером. Или по выходным. И если квартира будет убитая, я сам починю. Пол точно. Стены тоже. Электрику, если не совсем ад. Трубы… с трубами, возможно, надо будет позвать кого-то, потому что я не хочу затопить соседей в первый же день нашей совместной жизни.       Марико моргнула.       — Ты продаёшь мне квартиру?       — Нет!       Он услышал себя и почти застонал.       — Нет. Я пытаюсь сказать, что не просто болтаю.       — Угу.       — Это «угу» мне сейчас не помогает.       — Я слушаю.       — Ты слушаешь с лицом, будто я говорю бред.       — Ты много говоришь.       — Потому что ты молчишь!       — Угу.       Шинничиро упёр руки в бёдра и посмотрел в потолок.       — Господи.       Марико не шевелилась. Сидела на диване в его рубашке, босая, с влажными светлыми волосами, и выглядела так, будто у него был весь вечер, чтобы окончательно себя похоронить. Он сел обратно рядом, но не слишком близко.       — Я не хочу забрать тебя из твоей квартиры, — сказал он тише. — Хотя хочу. Из-за Хайтани — хочу. Особенно когда Ран смотрит на тебя так, будто…       Шинничиро сжал пальцы.       — Будто он имеет право.       — Ран так смотрит на всё, что хочет.       — Я ревную. К Рану — точно. К его волосам. К тому, что ты их трогаешь. К тому, что он живёт у тебя и знает, где у тебя чашки, даже если сам всё равно пьёт из бутылки, потому что он невоспитанный маленький гад.       Марико молчала.       — К Майки тоже ревную, — сказал он и сразу зажмурился. — И это уже совсем стыдно. Он мой брат. Ему двенадцать. Я рад, что ты ему важна. Правда рад. Просто… иногда он берёт тебя за руку так легко, как будто даже не думает, можно или нельзя.       Марико посмотрела на него внимательнее. Шинничиро усмехнулся без радости.       — Звучит ужасно.       — Честно.       Она чуть выдохнула, почти смешок. И вот тогда он сорвался окончательно, не рассчитал.       Просто сказал:       — Выходи за меня.       Шинничиро понял, что сказал. И понял, что назад уже ничего не заберёт. Сердце ударило так сильно, будто он снова в драке пропустил под рёбра.       Марико моргнула.       — Куда?       Он уставился на неё.       — Замуж, Марико!       — А.       — Что «а»?!       — Поняла.       — Я тут вообще-то… — он задохнулся на половине фразы и схватился за волосы. — Боже, я сделал это ужасно.       — Давай.       Шинничиро перестал дышать.       — Что?       — Я согласна.       Он сел ровнее.       — То есть да?       — Угу.       Сердце сначала ухнуло вниз, потом вверх, потом, кажется, решило умереть где-то посередине.       Шинничиро почувствовал, как знакомая паника поднимается к горлу. Она сказала да. Сказала. Он начал говорить до того, как успел решить, надо ли.       — Я понимаю, что это не просто. Правда. Я работаю. Я не богатый, я знаю, но я работаю. Мастерская… она нормальная. Бывают плохие месяцы, но бывают хорошие. Я могу брать больше заказов. Можно не сразу всё. Не свадьбу большую. Я не про это. Мы можем тихо. Или как ты хочешь. Я поговорю с дедом. Я сам. Не свалю это на тебя. И квартиру я найду. Маленькую, но нормальную. Если надо, рядом с мастерской дешевле. Я могу...       — Шинничиро.       — Я не говорю, что у меня прямо сейчас всё идеально, но я не какой-то… не знаю. Не просто парень, который сказал после… после того, как ему хорошо. То есть это тоже, наверное, но не только! Я думал об этом раньше. Я правда думал. Я хочу делать правильно. Я могу обеспечить—       — Шин.       Он замолчал. Марико сидела всё так же спокойно, но теперь в её лице было что-то мягче. Не жалость. Слава богу, не жалость.       — Я согласна, — сказала она.       Он выдохнул. Марико посмотрела на него почти внимательно.       — Я не сомневаюсь, что ты будешь работать. Но, это последнее, что меня интересует.       Эти слова попали точнее, чем он ожидал. Он замолчал уже по-настоящему.       — Я не хочу, чтобы ты соглашалась потому, что я тебя уговорил, — сказал он.       Марико посмотрела на него.       — Не умеешь.       Он не сразу понял, обижаться или радоваться.       — Это должно меня успокоить?       — Угу.       — Ненавижу, когда ты так отвечаешь.       — Нет.       — Нет?       — Не ненавидишь.       Шинничиро посмотрел на неё. Потом сдался.       — Не ненавижу.       — Угу.

***

      Дождь почти закончился. За стеной мастерской вода ещё стекала с крыши, капала в ведро, шуршала по водостоку. Улица снаружи стала тише и темнее. Лампа над ними гудела всё так же.       Шинничиро вдруг понял, что завтра ему надо будет сказать деду. Потом Майки. Потом Эмме. Потом, возможно, каким-то образом пережить реакцию Хайтани, потому что Ран точно скажет что-нибудь такое, за что нельзя бить пятнадцатилетних, но очень хочется.       Ещё надо будет найти кольцо, не обязательно дорогое, но настоящее. Надо будет понять документы, деньги, квартиру.       Но её рука была в его руке. И это было единственное, что сейчас не шаталось.       — Марико.       — Угу?       — Скажи ещё раз.       — Что?       — Ну… нормально.       Она посмотрела на него.       — Ты слабый.       — Я только что сделал тебе предложение.       Пауза.       Её губы дрогнули. Почти улыбка.       — Да, Шинничиро.       Он выдохнул так, будто до этого всё время держал воздух. Потом наклонился и поцеловал её. Не как до этого. Она ответила. И на несколько секунд все закрытые двери, все деньги, все Хайтани, все странные слова, которые она ещё не сказала, отступили. Осталась мастерская, дождь. Его будущая жена в его рубашке.