2002年9月7日
7 июля 2026 г., 23:10
POV: Мансаку
Мансаку ждал три дня. Не потому что Шинничиро сказал, что у него есть разговор.
Шинничиро как раз ничего не сказал. В этом и была проблема.
Когда у его внука действительно ничего не было, он шумел. Приходил домой, спорил с Майки, спрашивал у Эммы, куда делась его кружка, забывал снять рабочую куртку, пока Мансаку не говорил ему об этом взглядом. Нормальный Шинничиро занимал собой дом не хуже, чем Майки, только мягче.
А эти три дня он был слишком аккуратным. Мыл посуду. Слишком внимательно слушал, когда Эмма рассказывала что-то про школу, слишком быстро соглашался с Майки, а потом спохватывался и начинал спорить. Один раз, проходя мимо навеса, он остановился у чёрного мопеда, подаренного Марико, проверил замок, цепь и карман собственной куртки, где, видимо, лежал один из ключей.
Мансаку тогда не сказал ему, что у мальчишки наверняка был ещё один, не все уроки стоило давать вслух.
На четвёртый день Шинничиро дождался, пока Майки и Эмма уйдут в школу. Это было уже почти смешно.
Мансаку видел, как он проводил их до ворот, как задержался, слушая, не вернётся ли Майки за забытой ерундой, как потом ещё раз посмотрел на улицу, будто проверял, не спрятался ли младший брат под кустом из чистого упрямства. Майки мог бы, но в этот раз не спрятался. Дом стал тихим.
Шинничиро вернулся во двор.
— Помочь в додзё? — спросил он.
Мансаку посмотрел на него.
— Помочь?
— Ну… пол протереть. Проветрить. Там пыль.
В додзё не было пыли, Шинничиро знал, Мансаку тоже.
— Идём, — сказал он.
Додзё встретило их привычным запахом дерева, татами и утреннего воздуха. После детей всегда оставалось немного шума, даже когда они уже ушли: след пятки на полу, не до конца задвинутая перегородка, забытая повязка у стены.
Шинничиро взял тряпку, начал тереть одну и ту же доску. Мансаку дал ему время. Внук вырос высоким. Выше него. Сильные плечи, руки в следах масла, спина человека, который привык работать. Иногда Мансаку ловил себя на том, что всё ещё видел в нём мальчишку, который приносил домой сломанную игрушку и говорил: «Я починю», хотя внутри уже не хватало половины деталей.
Шинничиро всё ещё так жил, находил сломанное, брал в руки, обещал починить. Только люди не были игрушками. И девочка Марико — тем более.
— Дед, — сказал Шинничиро наконец.
Мансаку отжал тряпку в ведро.
— Угу.
Шинничиро поморщился.
— Ты теперь тоже так отвечаешь?
— Заразно.
Он покраснел почти сразу. Значит, мысль была о ней. Конечно, о ней.
— Я решил жениться, — сказал Шинничиро.
Мансаку не остановился, доска под его рукой была чистой. Он всё равно провёл по ней ещё раз.
— На Марико?
— Дед.
— Уточняю.
— На Марико.
— Она согласилась?
Шинничиро выдохнул так, будто именно этот вопрос боялся услышать больше всего и одновременно ждал.
— Да.
Мансаку кивнул.
— Сядь.
— Это плохо звучит.
— Сядь, Шинничиро.
Внук сел на край татами, слишком ровно, как перед учителем. Мансаку убрал тряпку, поставил ведро к стене и сел напротив. Некоторое время они молчали. За открытой перегородкой шумела улица. Где-то далеко проехал грузовик. В доме тикали часы.
Шинничиро не выдержал первым.
— Ты не будешь кричать?
— Надо?
— Нет.
— Тогда не буду.
Он кивнул, но легче ему не стало. Мансаку видел это. Шинничиро ждал не крика, а решения. Хотел, чтобы ему сказали, взрослый он или опять мальчишка, который сделал шаг раньше мысли.
— Где жить собираетесь? — спросил Мансаку.
Шинничиро напрягся.
— Я ищу. Ну… буду искать. Квартиру. Небольшую. Рядом с мастерской, наверное. Я потяну.
Слишком быстро, слишком заранее приготовлено.
— Мастерская одна семью не кормит легко.
— Я знаю.
— Знаешь?
— Дед.
— Отвечай.
Шинничиро сжал пальцы на коленях.
— Знаю. Но она приносит деньги. Я могу брать больше ремонтов. Не всё сразу. Мы не собираемся… я не обещал ей дворец. Просто место. Наше.
Последнее слово он сказал тише, Мансаку услышал. И не стал сразу ломать.
— Дом Сано тебе не место?
Шинничиро опустил взгляд.
— Место. Но не для этого.
— А её квартира?
Шинничиро помолчал.
— Там сейчас не удобно.
Мансаку закрыл глаза на секунду, вот и весь ответ. Он не знал подробностей. Шинничиро не рассказывал. Марико не рассказывала. Майки, если знал, тем более рассказывал так, что после его слов вопросов становилось больше.
Но Мансаку не был глупым. А теперь Шинничиро говорил «я решил жениться» так, будто одно это могло сделать всё простым.
— Я не против твоего счастья, — сказал Мансаку.
Шинничиро поднял глаза. В них сразу стало слишком много надежды.
Мансаку продолжил:
— Но счастье — не причина закрывать глаза.
Надежда не исчезла. Просто стала осторожнее.
— Я знаю, что с ней не всё просто, — сказал Шинничиро.
— Нет.
Он замолчал. Мансаку посмотрел на него прямо.
— Ты знаешь, что с ней не всё просто. Это не то же самое, что знать, что именно.
Шинничиро отвёл взгляд первым.
— Дед.
— С её семьёй надо познакомиться, — сказал Мансаку.
Шинничиро замер.
— Родителей нет, — сказал он неуверенно.
— Родителей может не быть. Семья есть.
— Она живёт одна.
— Это не ответ.
— Она не любит говорить об этом.
— Это тоже не ответ.
Шинничиро провёл рукой по волосам. Движение мальчишеское. Лицо уже нет.
— Я поговорю с ней.
— Не поговоришь. Узнаешь.
Он поднял глаза.
— Это разница?
— Большая.
Мансаку не любил давить там, где человек и так стоял на краю. Но иногда край надо было назвать краем, иначе молодые считали его дорогой.
— Ей восемнадцать, — сказал он. — До двадцати семья всё равно имеет право голоса. И даже без документов, Шинничиро, если ты берёшь девушку в свою жизнь, ты должен знать, кто стоит за её спиной.
— Тогда решишь, готов ли жениться не только на ней, но и на том, что она не может сказать.
Шинничиро посмотрел в пол. В додзё было тихо. Мансаку видел, как внук борется с первым порывом защитить её. Сказать: «Я готов.» Сразу. Громко. Как когда-то в детстве, когда его спрашивали, сможет ли он поднять то, что было тяжелее него.
— Я люблю её, — сказал он наконец.
Мансаку вздохнул.
— Я заметил.
Шинничиро покраснел. Даже сейчас.
— Это не ответ? — спросил он.
— Это начало ответа.
Он сжал пальцы.
— Она согласилась.
— Значит, она тоже что-то решила.
— Ты говоришь так, будто это плохо.
— Редкий случай самокритики.
— Дед.
Мансаку хмыкнул. Шинничиро тоже почти улыбнулся. Почти.
— Ты правда не против?
Мансаку молчал несколько секунд. Он мог сказать много. Что Марико тревожит его, что в её тихости нет детской слабости, что Майки слишком быстро сделал её своей, что Шинничиро собирается жениться на человеке, которого любит не полностью зная.
Но иногда старики тоже должны были выбирать, какую правду говорить первой.
— Я не против Марико, — сказал он. Шинничиро медленно кивнул.
— Тогда я узнаю.
— И приведёшь того, кто за неё отвечает.
— Если она согласится.
— Если она согласилась выйти за тебя, значит, этот разговор всё равно придёт.
Шинничиро выдохнул.
— Хорошо, — сказал он.
Мансаку поднялся. Колени отозвались привычной тяжестью. Шинничиро тоже вскочил, будто забыл, что уже взрослый и всё ещё может сидеть, пока дед встаёт.
— Пол домой, — сказал Мансаку.
— Что?
— Ты тёр одну доску десять минут. Остальной пол тоже существует.
Шинничиро моргнул. Потом рассмеялся, нервно, но живо.
— Да. Сейчас.
Он взял тряпку.
Мансаку смотрел на него и думал, что ребёнок всё-таки вырос. Пока этого было достаточно.
За дверью додзё солнце поднялось выше. Скоро вернутся дети, Майки обязательно почувствует, что в доме что-то изменилось, Эмма задаст вопрос, который взрослые попытались бы обойти, а Шинничиро снова покраснеет и начнёт говорить лишнее.
Мансаку почти пожалел его.
Почти.
— Шинничиро, — сказал он.
— Да?
— Сначала семья. Потом дата.
Внук замер. Потом кивнул.
— Понял.
Мансаку не был уверен, что понял, но хотя бы услышал.
