Memento Мори (森の記憶）

POV: Ран Хайтани       К сентябрю квартира Марико перестала быть квартирой Марико.　Ран решил это однажды утром, когда проснулся на полу, потянулся, ударил пяткой по коробке с новыми тарелками и услышал из кухни голос Риндо:       — Не бей посуду. Мы её купили.       Ран открыл один глаз.       Потолок был всё тот же. Белый, скучный, с маленькой трещиной у лампы, которую Марико заметила один раз, сказала «потом» и больше к ней не возвращалась. На окне висела занавеска, которую Ран не прожёг только потому, что Марико пообещала зашить ему рот, если он будет курить не в окно. На полу у стены стоял телевизор, под ним — приставка, провода, коробка с играми Майки и ещё одна коробка, куда Риндо складывал всё, что, по его словам, «не должно валяться под ногами».       Под ногами всё равно валялось почти всё, но уже не так, как в июне.       В июне квартира была пустая. Слишком пустая для девчонки, которая жила одна и, кажется, не считала это проблемой. Три тарелки. Две нормальные чашки. Одна кастрюля, которой никто не пользовался, потому что Марико не готовила. Слишком много сладкого. Слишком мало полотенец.       Теперь в квартире была стиральная машина. Риндо заставил.       Именно заставил, потому что Марико три дня говорила «прачечная есть», пока Риндо не поставил перед ней пакет с мокрой одеждой и не сказал:       — Я больше не буду сидеть там сорок минут и смотреть, как чужая старуха трогает мои вещи.       Марико посмотрела на пакет.       — Она трогала?       — Она смотрела.       — Это другое.       — Мы покупаем стиральную машину.       Ран тогда лежал на диване и лениво добавил:       — И нормальный порошок. От дешёвого пахнет бедностью.              Риндо бросил в него носком, Марико дала деньги, даже не спросила, сколько стоит. Ран решил, что это почти любовь. Риндо сказал, что это лень.       Потом появилась микроволновка, потому что Риндо устал греть еду на плите, а Ран устал есть холодное, когда Марико приносила контейнеры и забывала, что люди иногда хотят не просто «еду», а еду, которую не надо жевать с лицом мертвеца. Потом появились тарелки. Риндо выбирал белые, потому что «нормальные». Ран хотел чёрные с тонкой золотой полосой, потому что если уж жить как подобранные преступники, то хотя бы красиво. Марико сказала:       — Не берите уродливое.       Это было единственное условие. В итоге они купили чёрные.       Палочки тоже купили новые. Полотенца. Мусорные пакеты. Вешалки. Нож, который Риндо назвал кухонным, а Ран сказал, что кухонный нож не должен выглядеть так, будто им можно закончить разговор. Марико опять дала деньги.       Раньше она иногда спрашивала сдачу. Риндо возвращал всё до монеты, складывал чеки на стол, будто боялся, что однажды дверь откроется и их выкинут за неправильную арифметику. Сейчас Марико перестала спрашивать.       Откуда у неё деньги, они не спрашивали. Сначала потому что было опасно, потом потому что стало неприлично. А потом потому что деньги лежали в ящике, ящик открывался, когда надо было купить порошок, еду, бинты, новую лампочку, и закрывался обратно. Некоторые вещи работали лучше, если не тыкать в них пальцем. Ран знал это с детства.       Их квартира в Роппонги, если можно было назвать её квартирой, пахла пылью, сигаретами и теми днями, когда никто не думал о завтрашнем утре. У Марико сначала пахло сладким, чистой тканью и пустотой. Теперь пахло ими тоже.       Сигаретами из окна. Горячей лапшой. Стиральным порошком. Дешёвым шампунем Риндо. Лаком для волос Рана. Иногда кровью, если кто-то возвращался неудачно. Иногда маслом, когда Сано приходил после мастерской и притворялся, что не смотрит, где сидит Ран.       Ран улыбнулся в потолок. Сано бесился красиво. Не как Ран. Рану всё-таки шло лучше.       Но у Сано было лицо человека, который понимал, что бить пятнадцатилетнего за волосы глупо, и всё равно думал об этом слишком часто. Особенно когда Марико расчёсывала Рана.       Ран делал это не только потому, что ему нравилось. Хотя ему нравилось.       Её пальцы были прохладные, движения — ленивые и точные. Она не дёргала, не комментировала, не спрашивала лишнего. Просто проводила расчёской по волосам, иногда собирала прядь выше, иногда вплетала канзаши, иногда говорила «не крутись», будто Ран был не человеком, а очень красивой проблемой на полу.       Риндо стоял у микроволновки с контейнером риса, волосы собраны неаккуратно, бровь всё ещё с тонкой полоской заживающей раны. Марико заклеила её неделю назад, Риндо ворчал, Ран смеялся, потом мыл пол, потому что кровь всё-таки капнула, и Марико посмотрела на него так, будто он сам виноват, что у Риндо есть лицо.       — Где Марико? — спросил Ран.       — Ушла.       — Куда?       — Не сказала.       — Она могла разбудить.       Риндо посмотрел на него.       — Чтобы ты спросил, куда она идёт, и она всё равно не ответила?       Ран улыбнулся.       — Ты стал слишком умный для младшего.       — А ты слишком бесполезный для старшего.       Ран сел, провёл рукой по волосам и потянулся к резинке на запястье. Волосы запутались после сна, неприятно. Надо было расчёсываться. Самому. Ужасное начало дня.       И именно тогда в замке повернулся ключ.       Ран замер. Не потому что кто-то открыл дверь. У Марико был ключ, у них был ключ, Сано иногда стучал, Майки, кажется, вообще считал двери временным недоразумением. Но это была не Марико.       Марико открывала дверь быстро и почти бесшумно, будто замок сам вспоминал, что надо пустить. Риндо открывал грубее. Сано всегда задерживался на секунду, даже если имел право войти, — раздражающая вежливость бывшего байкера.       Этот ключ повернулся медленно, спокойно.       Риндо поставил контейнер. Ран улыбнулся раньше, чем понял, кому. Дверь открылась.       В квартиру вошёл мужчина. Длинные чёрные волосы были распущены и лежали по плечам так тяжело и ровно, будто никогда в жизни не знали дешёвого шампуня, дождя, драки или чужих рук. Кожа светлая. Лицо узкое, красивое до неприятного — не ярко, не улично, не так, как Ран привык видеть в зеркале и чужих взглядах. Холоднее. Дороже. Как вещь, которую не выставляют в витрину, потому что те, кто может её купить, и так знают, где искать.       Одежда на нём тоже была дорогой, не кричащей. От этого хуже. Тёмная ткань, длинный силуэт, чистая линия рукава, всё сидело так, будто мир был обязан подогнать воздух под его плечи. От него пахло не улицей, не табаком, не бензином, не чужим подъездом. Пахло чем-то сухим, древесным, дорогим и холодным. Деньгами, которые не надо показывать. Чистой комнатой, где никто не спит на полу. Чаем, который не покупают в ближайшем автомате.       Ран решил, что это раздражает. Мужчина снял обувь, не спросил, можно ли войти, не осмотрелся как гость. Посмотрел на квартиру так, будто сверял состояние имущества с плохим отчётом.       Риндо первым сказал:       — Ты кто?       Мужчина перевёл на него взгляд, не сверху вниз. Это было бы проще. Он посмотрел прямо, спокойно, и Ран впервые за утро почувствовал, как ему захотелось встать ровнее. Не встал.       Назло. — Куросаки Сэйран, — сказал мужчина.       Голос был мягкий. И от этого в комнате стало неприятнее.       Ран улыбнулся.       — Это должно что-то значить?       Сэйран посмотрел на него, оценил волосы, лицо, положение на полу. Кажется, всё.       — Для тебя — пока нет.       Риндо медленно вдохнул носом. Ран улыбнулся шире. Пока. Как мило. Он ненавидел людей, которые говорили «пока» так, будто уже видели конец разговора.       — Марико нет, — сказал Риндо.       — Я заметил.       Сэйран прошёл внутрь.Ран даже не успел решить, стоит ли вставать у него на пути, потому что тот уже был в квартире, у низкого шкафа, рядом с ящиком, где лежали деньги. Ран перестал улыбаться на полтона. Сэйран открыл ящик.       Риндо резко поднялся.       — Эй.       Сэйран не обернулся.       — Сядь.       Риндо не сел, Ран тоже не двинулся. Сэйран положил в ящик новый конверт. Не толстый до пошлости. Просто тяжёлый. Закрыл.       Это было первое, что Рану по-настоящему не понравилось, не наглость. Сэйран знал Марико так, будто ему не надо было угадывать, где у неё границы. Он не спрашивал, что можно открывать. Не ждал разрешения. Не искал Марико глазами. Он вошёл в квартиру без неё и уже начал менять расположение воздуха.       Ран всё ещё сидел на футоне. Очень красиво, наверное.       Сэйран прошёл дальше, остановился у стиральной машины, посмотрел на неё. Потом на микроволновку. Потом на коробку с тарелками.       — Обжились, — сказал он.       — Завидуешь? — спросил Ран.       — Нет.       Просто нет. Ран почувствовал, как улыбка становится тоньше.       Сэйран подошёл к шкафу Марико. И открыл. Ран поднялся. Не резко. Лениво. Чтобы не выглядело, будто его задело.       — Ты всегда так ходишь по чужим квартирам?       Сэйран перебирал ткань двумя пальцами.       — Нет.       — Только по этой?       — Только по тем, за которые отвечаю.       Ран усмехнулся.       — Отвечаешь?       — Угу.       Он сказал это почти как Марико, Рану захотелось разбить что-нибудь. Сэйран достал край розового платья. Посмотрел на него так, будто ткань оскорбила историю.       — Розовый?       Ран скрестил руки на груди.       — Что не так с розовым?       — С Марико — всё.       — Она носит розовый.       Сэйран посмотрел на него наконец.       — Значит, здесь носит.       — А где-то нет?       Сэйран убрал платье обратно. Аккуратно. Так аккуратно, что Ран понял: он не презирает вещи Марико. Он презирает то, что они означают.       — Марико всегда носила чёрное и белое.       Ран не ответил сразу. В квартире стало слышно, как тихо гудит микроволновка после работы. Ран представил Марико без розового. Без мягких кофт, без пастельных юбок, без сладкого вида, которым она обманывала всех, кто думал, что маленькое и светлое не кусается. Чёрное и белое подходили ей. Это тоже раздражало. Потому что он представил слишком легко.       Сэйран закрыл шкаф и перешёл к маленькой коробке на полке. Ран сделал шаг.       — Это не трогают.       Сэйран открыл коробку. Канзаши лежали внутри ровно, завёрнутые в ткань. Несколько тонких, светлых, одна тёмная, одна костяная, та самая, которую Марико дала Рану, когда собрала ему волосы и сказала не тыкать куда попало, если не хочешь последствий.       Ран помнил её пальцы у себя на затылке, помнил вес заколок. Помнил, как Риндо потом весь вечер смотрел на него так, будто старший брат окончательно потерял инстинкт самосохранения.       Сэйран взял одну канзаши. Ран улыбнулся.       — Я сказал, не трогают.       — Ты сказал, — согласился Сэйран, осмотрел кончик.       Сэйран достал из внутреннего кармана тонкий свёрток. Развернул. Внутри лежала новая заколка — чёрная, почти матовая, с маленькой тёмно-зелёной деталью у основания. Очень простая. Очень дорогая. Такая вещь не просила, чтобы на неё смотрели. Ран смотрел, Сэйран положил её рядом с остальными. Как будто пополнил набор. Как будто имел право приносить Марико оружие, украшения, деньги, правила — всё, что считал нужным.       Ран решил, что ему неинтересно. Конечно, неинтересно. Просто волосы у Сэйрана были слишком длинные, и новая канзаши слишком хорошо подошла бы к ним тоже.       Он не подумал, что хотел бы когда-нибудь выглядеть так. Он просто заметил, что Сэйран выглядел законченным. А Ран — нет, это было смешно. Ран Хайтани не был дешёвым.       Он заставлял людей смотреть. Он умел входить в комнату так, чтобы она становилась сценой. У него были лицо, волосы, имя и Риндо, который стоял рядом, когда надо было сделать сцену кровавой. Но Сэйрану не нужна была сцена, он входил — и комната сама становилась его. Ран решил, что это раздражает.       Только раздражает.       — Марико не говорила, что ждёт гостей, — сказал Риндо.       — Она не ждёт гостей, — ответил Сэйран.       Ран усмехнулся.       — А ты кто?       Сэйран закрыл коробку с канзаши.       — Не гость.       Риндо посмотрел на Рана. Ран посмотрел на Сэйрана. И понял, что это будет длинный день.

***

      Марико вернулась вечером. За окном уже темнело, улица шумела мокро и тускло после короткого дождя. Ран сидел у окна, курил в щель, потому что совсем не курить было бы слишком большой честью для Сэйрана. Риндо читал старый журнал, но не переворачивал страницы. Сэйран сидел за столом с чашкой чая, который сам нашёл, сам заварил и сам решил, что чашка с тонким сколом ему не подходит.       Ран хотел сказать, что эта чашка вообще-то Марико, не сказал. Пока.       Ключ в замке повернулся. Марико вошла с пакетом сладкого и маленькой коробкой из кондитерской. На ней был светлый кардиган и розовая юбка. Волосы собраны небрежно, несколько прядей выбились у лица.       Сэйран поднял глаза. Марико остановилась, не удивилась. Просто посмотрела на него, потом на Риндо, потом на Рана у окна.       — Давно?       — Достаточно, — сказал Сэйран.       Она кивнула. Поставила пакеты на стол.       Ран ждал. Чего — сам не знал.       «Почему ты здесь?»       «Кто пустил?»       «Не трогай мои вещи.»       Хотя бы что-нибудь.       Марико открыла шкаф, достала чистое постельное бельё и пошла в свою комнату. Ран резко затушил сигарету.       — Серьёзно?       Марико обернулась.       — Что?       — Мы, значит, на полу, а он в комнате?       — Угу.       — Почему?       Сэйран ответил вместо неё:       — Потому что ты уже на полу.       Риндо закрыл журнал, медленно. Ран улыбнулся, очень красиво.       — А тебе нормально занимать чужую комнату?       Сэйран сделал глоток чая.       — Она не чужая.       Тишина вышла неприятной. Марико не поправила, просто ушла менять бельё. Ран смотрел ей вслед и чувствовал, как внутри поднимается что-то острое, холодное и совершенно не подходящее к его лицу.       Она сама меняла постель. Марико, которая могла три дня не заметить пакет с мусором, если он стоял не на пути к сладкому. Марико, которая покупала стиральную машину только потому, что Риндо почти угрожал сжечь прачечную. Марико, которая давала деньги и говорила «не берите уродливое», вместо того чтобы самой выбирать тарелки.       Для Сэйрана она меняла бельё сама. Просто так, будто это было правильно.       Сэйран поставил чашку.       — Слишком сладко живёшь.       Марико обернулась с пустой наволочкой в руках.       — Не жалуюсь.       — И денег стало уходить больше.       Ран медленно повернул голову. Сэйран смотрел не на него, на комнату. На тарелки, микроволновку, коробки, футоны, телевизор, их куртки у стены, расчёску Рана на столике рядом с канзаши, которую ему сегодня очень хотелось убрать и очень не хотелось показывать, что хотелось.       — Теперь понятно на что, — сказал Сэйран. — Надеюсь, хоть полезные?       Ран улыбнулся уже почти с удовольствием, вот это был его кусок. Он открыл рот. Марико сказала раньше:       — Никто не полезнее тебя, сэмпай.       Ран закрыл рот.       Сэмпай. Она сказала это легко, привычно. Так, будто это слово лежало у неё на языке задолго до Роппонги, Сано, Хайтани и этой квартиры.       Сэйран чуть склонил голову.       — Лесть?       — Экономия времени.       — Значит, полезные не настолько.       Марико наклонила голову и улыбнулась. Чуть-чуть. Хитро. Так, как редко улыбалась Сано, никогда — случайным людям, чаще — Майки, когда тот думал, что выиграл.       — Значит — перспективные. У них Роппонги.       Сэйран посмотрел на Рана и Риндо с новым интересом. Лицо осталось тем же. Это было почти хуже, чем если бы он удивился.       — Ну раз так, — сказал он. — Неприятно, когда перспективные молодые люди ночуют у тебя на полу.       Ран приподнял бровь. Сэйран осмотрел футоны.       — Здесь слишком тесно, и пахнет казармой.       Его взгляд остановился на Ране.       — Элитной казармой.       Ран улыбнулся, Риндо тихо выдохнул носом.       — Завтра поищу вариант с большим количеством комнат, — продолжил Сэйран. — Не хочу, чтобы у меня под ногами лежало чьё-то эго.       Ран улыбнулся шире.       — Боюсь, твоё эго займёт больше места, чем моё.       Сэйран даже не сразу посмотрел на него. Просто провёл пальцем по краю чашки.       — Ты даже не представляешь.       В этом не было хвастовства. И именно поэтому Рану захотелось разбить чашку.       — Тогда, может, тебе стоит взять отель, — сказал он. — Там номера побольше.       Сэйран поднял глаза.       — Мне интересно быть рядом с моей куноити. Но если тебе места мало, могу снять номер для тебя.       Риндо перестал делать вид, что читает, Ран почувствовал, как улыбка становится тонкой, как леска.       Моей куноити. Не «Марико». Не «девушка». Не «подопечная». Так сказал бы человек, который не просил разрешения на это слово. Так сказал бы человек, для которого оно было не желанием, а положением вещей.       — Щедро, — сказал Ран. — Но я не продаюсь так дёшево.       — Я не покупал, — ответил Сэйран. — Я предлагал размещение.       — Звучит как изгнание.       — Если бы я изгонял, ты бы не выбирал номер.       Комната застыла, на этот раз даже Марико остановилась. Она держала в руках простыню и смотрела на них обоих так, будто они были двумя плохо поставленными предметами, которые мешали пройти.       — Сэйран, не трогай Принцессу.       Ран улыбнулся почти довольно. Марико повернула голову к нему.       — Ран, не язви сэмпаю.       Улыбка Рана застыла, Риндо фыркнул в журнал, Марико встряхнула простыню.       — Нам ещё жить вместе.       Сэйран воспринял это тоже спокойно.       — Значит, квартиру надо искать быстрее.       Ран повернулся к Марико.       — Мы уже переезжаем?       — Сэмпай уже решил.       — Нам нормально.       — Тебе нормально лежать на полу, — сказал Сэйран. — Это не аргумент.       Ран хотел ответить, Риндо внезапно сказал:       — Я за большую квартиру.       Ран резко посмотрел на него.       — Предатель.       Риндо пожал плечом.       — Там будет меньше твоего эго рядом с моей подушкой.       Сэйран посмотрел на Риндо внимательнее.       — Этот полезнее.       Марико сказала:       — Угу.       Риндо уже откровенно улыбался в журнал. Ран решил, что вечером выкинет его подушку в окно. Марико ушла в комнату.       Сэйран поднялся через пару минут и прошёл за ней, но остановился у двери, не заходя сразу.       — Ты можешь жить в отеле, — сказала Марико из комнаты.       — Хочу с тобой, — ответил он.       Ран уставился в окно. Если бы это сказал Ран, Марико бросила бы в него наволочку. Или сказала бы «мэндокусэ». Или «спи на полу, Принцесса». Или посмотрела бы так, что Риндо потом неделю вспоминал бы это как лучший момент месяца. Сэйран сказал — и Марико не выгнала.       Только спросила:       — Ты надолго?       — Ещё не решил.       — Выгоняешь? — добавил он.       Пауза.       — У меня вроде как личная жизнь, — сказала Марико.       Ран медленно повернул голову, Риндо тоже. Сэйран стоял в дверном проёме, длинный, тёмный, слишком дорогой для этой квартиры, и смотрел на неё внутри комнаты. Лицо у него было спокойное.       — «Вроде как» — самое важное в том, что ты сказала.       Марико несколько секунд молчала. Потом сказала:       — Вообще-то мне сделали предложение.       Ран не сразу понял, не потому что слова были сложные, а потому что они не должны были появиться здесь. Конечно, Сано. У Рана внутри что-то неприятно щёлкнуло.       Не ревность. Он не называл это ревностью. У него было достаточно вкуса, чтобы не ревновать к бывшему президенту Черных Драконов, с руками в масле, добрым лицом и ужасной привычкой выглядеть так, будто ему можно верить. Просто Марико не сказала.       Сэйран не удивился так, как должен был. Он только чуть наклонил голову.       — Это тот бывший байкер?       Марико не ответила сразу.       Сэйран продолжил:       — Я заметил его ещё в апреле. Не думал, что он тебя заинтересует.       Он мельком посмотрел на Рана, как на доказательство.       — Как минимум не в твоём вкусе.       Вот это было почти смешно.       — Дело не во вкусе.       Сэйран посмотрел на неё, впервые за день не ответил сразу. Потом кивнул.       — Согласен. Не будем обсуждать это сейчас.       Не при Ране, который лежал на полу, курил в окно и думал, что знает правила этой квартиры.       Марико села на край стула.       Сэйран сделал глоток.       — Здесь ты носишь розовый.       — Выглядит вкусно.       — Ты не еда.       — Мэндокусэ.       Ран повернулся к окну. За стеклом город светился мокро, грязно, красиво. Где-то там были улицы, которые однажды станут их. Марико сказала это так спокойно, будто уже видела: у них Роппонги.       Сэйран после этого посмотрел на них иначе. Как на вложение, которое можно усилить, переместить, разместить в квартире с большим количеством комнат, чтобы не теряло форму на полу.       Ран провёл пальцами по своим волосам. Он не думал о том, что у Сэйрана волосы длиннее. Тяжелее. Дороже. Что от него пахнет так, как Ран хотел бы пахнуть однажды — не чужим подъездом, не сигаретой из окна, не дешёвым мылом и кровью после драки, а властью, которую не надо доказывать.       Он не думал, что хотел бы быть похожим на него, конечно, нет. Ран Хайтани ни на кого не хотел быть похожим. Он просто сидел у окна и понимал, что квартира, которую он считал почти своей сценой, уже стала чужой схемой.       Марико назвала его Принцессой. Оставила. Но комнату отдала Сэйрану. Чай налила Сэйрану. О предложении сказала Сэйрану. И когда Сэйран произнёс «моя куноити», Марико не поправила. Ран улыбнулся в стекло. Так, чтобы если кто-нибудь посмотрел, решил: всё в порядке.       Марико взяла чистое полотенце и положила его в комнате Сэйрана. Потом вышла, посмотрела на Рана у окна. Ран улыбнулся ей.       — Расчешешь потом?       Марико задержала взгляд на его волосах.       — Да.       Сэйран стоял у двери её комнаты, своей комнаты на эту ночь, смотрел. Ран улыбался, потому что он всё ещё был здесь, потому что Марико привыкла.       А у Рана было достаточно терпения, чтобы однажды сделать привычку правом.