Сумма слагаемых

      Наступила середина ноября, когда Гарри наконец обзавёлся подходящим домовиком. Даже в лучшие времена найти свободного эльфа было непросто, а мысль о том, чтобы принять слугу, который хоть чем-то напоминал бы Добби, казалась ему невыносимой. Винки, всё ещё работавшая на кухнях Хогвартса, могла бы стать выходом, но она оставалась для него живым воплощением тех же мучительных воспоминаний.       К тому же ему требовался домовик с опытом обращения с тёмной магией, что сужало выбор до минимума.       В конце октября с молотка ушло поместье Лестрейнджей: Беллатриса была мертва, а двое выживших братьев заочно получили пожизненный срок в Азкабане. Новые владельцы, не желавшие иметь ничего общего со слугой Пожирателей Смерти, тут же выставили эльфа за дверь. На сей раз «Пророк» оказался хоть на что-то годен: в глубине газеты отыскалась крохотная заметка о ремонте в этом «отвратительном, пропитанном тёмной магией гнезде», где вскользь упоминался и сам домовик.       Гарри намеренно выждал несколько недель перед тем, как обратиться в Управление по распределению домовиков, чтобы не привлекать лишнего внимания.       Само ведомство ютилось в одном из дальних тупиков четвёртого уровня Министерства. На месте Гарри встретил пожилой чиновник с вечно удивлённым выражением лица.       — Мистер Поттер? — поприветствовал он, с искренним воодушевлением пожимая Гарри руку. — Какая честь, сэр! Я — Наттли, мистер Поттер, Алмерик Наттли. Чем наше скромное Управление может вам помочь?       Гарри постепенно привыкал к тому, что его появление неизменно вызывало нездоровый ажиотаж. Подавив раздражение, он вежливо ответил на рукопожатие.       — Рад знакомству, сэр. — Он уже успел усвоить, что внешнее дружелюбие — лучший способ быстрее выпутаться из неловких ситуаций. — Мне нужен домовик. Я хотел бы привести дом Блэков в порядок до того, как туда впервые приедет мой крестник, а старый эльф скончался вскоре после Битвы.       Скончался сам или покончил с собой — когда речь заходила о Кричере, для Гарри это оставалось лишь незначительной деталью. Главное, что старого домовика больше не было, и Гарри это вполне устраивало.       — Мне нужен хороший, покладистый и трудолюбивый эльф, который сможет присматривать за домом, а когда приедет крестник — и за ним.       — Хорошие, покладистые, трудолюбивые эльфы — мы только таких и держим, мистер Поттер, — с гордостью заявил Наттли. — В данный момент на выбор есть семь кандидатур.       Они материализовались в тот же миг, едва тот закончил фразу, словно только этого и ждали. Скорее всего, так оно и было. Для Гарри это прозвучало как отработанный ритуал: демонстрация товара потенциальному покупателю.       Сердце пронзила острая боль при виде семи пар огромных, полных надежды глаз. Ему захотелось забрать их всех. Конечно, работы для семерых у него попросту не нашлось бы, да и стоили они недёшево, зато каждый обрёл бы достойный дом — в этом он был уверен.       Гарри отогнал эмоции, твёрдо решив закончить начатое. Он вгляделся в стоявших перед ним домовиков, заставляя себя игнорировать их отчаянно-преданный вид. Четверо выглядели совсем дряхлыми, поэтому их пришлось вычеркнуть из списка первыми. Они были слишком стары, чтобы заботиться о Тедди всё его детство, к тому же Гарри не хотел, чтобы крестник познал горечь утраты в столь раннем возрасте.       Он не знал, как распознать эльфийку Лестрейнджей, но стоило бросить на неё взгляд, как сомнения отпали. Она была бледнее и худее остальных и сгорбилась так, словно пыталась слиться с землей. Левого уха у неё почти не осталось, и Гарри ни на секунду не поверил в несчастный случай. Не тогда, когда её хозяйкой была Беллатриса Лестрейндж.       Гарри осторожно опустился перед ней на корточки, стараясь не делать резких движений.       — Кто она? — тихо спросил он, бросив взгляд на Наттли.       Тот прочистил горло:       — Это Мьюти, мистер Поттер. Она... э-э... бывшая эльфийка Лестрейнджей. Имени у неё не было... хозяевам было плевать, поэтому мы дали его сами. Робкая малышка, но, уверяю вас, большая труженица. Только вот… она не может говорить, понимаете? Они вырезали ей язык.       Мерлин.       Гарри снова посмотрел на неё — крошечную, напуганную, выглядевшую такой потерянной и отчаявшейся, что в груди всё сжалось от ярости и жалости. Он и так планировал выкупить домовика Лестрейнджей практически при любых обстоятельствах, лишь бы она не оказалась вторым Кричером, но теперь точно не оставил бы её в руках Министерства.       — Кто-нибудь ещё интересовался ею? — негромко спросил он.       Наттли со вздохом покачал головой.       — Никто, едва узнают про язык, сэр. Домовик, который не может говорить, пугает волшебников. А если вспомнить, откуда она явилась… ну, сами понимаете. Она рискует остаться здесь навсегда.       Маленькая эльфийка заметно вздрогнула от этих слов, и Гарри окончательно укрепился в своём решении.       — Я забираю её.       Огромные глаза, полные надежды и смертельного ужаса, уставились на него. Гарри с трудом сглотнул подкативший к горлу ком и мягко произнёс, обращаясь напрямую к ней:       — У меня есть старый дом. Там полно работы. К тому же я ненавижу готовить, а мой крестник скоро начнёт ходить и разносить всё вокруг. Ты хотела бы стать моим домовиком?       Мьюти закивала с отчаянным усердием, и на этом всё было решено.       Гарри Поттер стал новым хозяином существа, которое, пожалуй, было столь же надломленным, как и он сам. И его это вполне устраивало.

* * *

      Первым делом, занявшись новой помощницей, Гарри установил жёсткие правила: выдал строжайший наказ никогда и никому не рассказывать о происходящем в доме и наложил твёрдый запрет на любое самонаказание. Сразу после этого он решил разобраться с подвалом.       Втроём они уже успели проделать там кое-какую работу. В здешних темницах не осталось прямых улик пребывания прежних узников, но каменный пол и стены четырёх тесных камер местами покрывали подозрительные бурые пятна, а чары света, казалось, были бессильны полностью изгнать тьму из углов.       В подземелье стояли десятки сундуков, набитых старым тряпьём. В основном это были мантии и обувь, попадались и платья — причём всё выглядело настолько чудовищно старомодным, что даже парадная мантия Рона на Святочном балу на этом фоне показалась бы образцом высокой моды.       Ингредиенты для зелий при ближайшем рассмотрении выглядели ещё хуже. Даже Гермиона согласилась перепоручить разбор этой коллекции домовику — предполагалось, что эльф куда лучше поймет, как безопасно рассортировать опасные запасы. Гарри же совершенно точно не собирался приближаться к… тому, что плавало в некоторых бутылях, чьи чары консервации истекли давным-давно.       Сушёную шкуру домовика они сожгли. Чучело ворона, выглядевшее пугающе живым, последовало за ней в огонь, причём как нельзя вовремя. Стоило пламени заняться, как птица издала истошный визг, и секунду спустя её разорвало в клочья тремя заклинаниями Редукто, выпущенными одновременно. Теперь друзья сначала разили наповал, а потом уже только задавали вопросы.       Они перенесли наверх все фолианты, какие смогли найти, и навели относительный порядок, но подвал всё равно оставался мрачным, пугающим и местами откровенно омерзительным. К счастью, Мьюти, похоже, это ничуть не смущало.       — Книги возвращай на пустые полки в библиотеке, а всё остальное, что безопасно и может пригодиться, складывай на чердаке, — распорядился Гарри. — Испорченные вещи выбрасывай, а всё тёмное, опасное или то, в чём сомневаешься, оставляй здесь, я сам разберусь. Всё, на что наложены чары, — в отдельную кучу. Будь осторожна. Не верь ни единой вещи в этом доме: всё это веками собирали Блэки, а они были тёмными до мозга костей.       Мьюти отчаянно закивала и с тихим хлопком исчезла. Гарри уже успел заметить, что она никогда не ждёт ни благодарности, ни похвалы — ей было куда привычнее выполнять свои обязанности, оставаясь невидимкой. Впрочем, если бы сам Гарри годами делил один дом с Беллатрисой Лестрейндж без малейшей возможности защититься, он бы тоже предпочёл слиться со стенами.       Оставив домовика за работой, Гарри устроился в выбранном для себя кабинете с внушительной кипой бумаг от Брукстантона. Многое требовало его немедленной подписи, а судебные иски к издателям оказались лишь верхушкой айсберга. Как выяснилось, учреждение Фонда влекло за собой лавину бюрократической волокиты — особенно когда в уставных целях открыто прописывалась правовая защита нечеловеческих сообществ.       Прошло несколько часов. Гарри уже заканчивал с последними документами, когда в комнате снова появилась Мьюти. Она тревожно заламывала руки и смотрела на него умоляющим, взволнованным взглядом. Если бы Гарри не опасался того, что ещё может увидеть в её истерзанном разуме, он бы искренне пожалел, что не владел легилименцией на должном уровне, чтобы без слов понять её безмолвную просьбу.       — Ты что-то нашла? — спросил он.       Мьюти отчаянно закивала. Гарри понимал, что она не стала бы отвлекать его по пустякам, и этого было достаточно, чтобы отложить дела на потом и последовать за ней в подземелье.       Один из углов подвала был уже полностью расчищен, обнажив грязные, покрытые вековой пылью плиты пола. Чуть в стороне стоял сундук, доверху забитый старинными тарелками и какими-то особенно жуткими кубками. Гарри буквально кожей чувствовал исходящие от них волны тёмной магии. А у самой стены, в тяжёлой витиеватой раме, висел портрет женщины средних лет с благородной проседью в волосах.       Она выглядела как истинная уроженка этого дома: темные пряди, фамильные черты и острый, цепкий взгляд, ставший особенно опасным, стоило Гарри подойти ближе. Она не была точной копией Андромеды или Беллатрисы, чего он подсознательно ожидал от любой женщины из этого рода, но общая порода Блэков оставалась настолько узнаваемой, что отрицать родство было бессмысленно.       Затем он заметил маленькую, покрытую налётом грязи табличку под рамой и с трудом разобрал выбитую надпись.       «Дорея Поттер».       Гарри помнил это имя по гобелену Блэков, и у него мгновенно пересохло во рту. Дорея Поттер, супруга Карлуса Поттера. Клянусь Мерлином, это были его кровные, настоящие родственники — пусть и весьма дальние.       Женщина на холсте поджала губы.       — Ты кажешься мне знакомым, — резко бросила она, а затем присмотрелась внимательнее. — Кто твои родители, мальчик?       Гарри с трудом сглотнул подкативший к горлу ком.       — Джеймс Поттер и Лили Эванс. Они погибли в восемьдесят первом. И… я думаю, мы действительно родственники.

* * *

      Дорея Блэк оставалась истинной представительницей своего рода, но в то же время была и семьёй — пусть дальней, но семьёй, и Гарри было плевать, что формально это родство являлось лишь следствием брака. Род Поттеров не раз заключал союзы с Блэками, а значит, где-то там, в глубине веков, у них точно имелось несколько общих предков.       Самыми близкими из тех, кого Гарри удалось отыскать на гобелене, были Сигнус Блэк — отец четверых детей, включая исключенную из семьи Айлу Блэк, которая вышла замуж за маглорождённого, а её дочь впоследствии породнилась с Поттерами, — и Финеас Найджелус, приходившийся Дорее родным дедом.       Гарри перенёс холст в столовую, где беседовать было куда удобнее, и поблагодарил Мьюти так горячо, как только мог. Та снова исчезла с тихим хлопком, вернувшись к уборке в подземелье.       — Они никогда не одобряли этот брак, — пояснила Дорея, едва Гарри спросил, почему её портрет оказался запрятан в подвал. — Поттеры, видите ли, недостаточно чистокровны! Они не практиковали тёмные искусства, а Карлус и Флимонт и вовсе были внуками маглорождённой. Внуками! Хотя, как по мне, уж лучше быть внуком маглорождённой, чем сквибом-вырожденцем! Хотели, чтобы я вышла замуж за Крэбба, подумать только!       Она смерила его слегка надменным взглядом.       — С Каллидорой, выскочившей за этого Лонгботтома, у них проблем не возникло, правда ведь? А Лукреция — та и вовсе вышла за Пруэтта, только представь! Если в этой семейке осталась хоть капля тёмной магии, то я — хаффлпаффка.       — А как же Поттеры? — с любопытством спросил Гарри.       Дорея залилась смехом, и в это мгновение она пугающе напомнила Гарри Беллатрису.       — Поттеры всегда пеклись о силе и влиянии. Тёмная магия или светлая — им было глубоко плевать. Твой тёзка, Генри… о, он был знатным маглолюбцем и женился на полукровке, но это лишь означало, что он был начисто лишён чистокровных предрассудков. Люди недооценивали его — и горько за это расплачивались.       Она пристально вгляделась в него.       — Худоват, конечно, но это поправимо. Проследи, чтобы твоя эльфийка кормила тебя как следует. А что до магии… ты сгодишься, дитя. О да, ты ещё как сгодишься.       Её улыбка была слегка хищной, а лихорадочный блеск глаз немного пугал, но она была семьёй. Она одобряла его, и только это имело для Гарри значение.

* * *

      Когда на следующий день пришли Гермиона и Рон, Гарри представил их Дорее. Встречи на площади Гриммо, если только ничто другое не требовало их срочного присутствия, уже давно стали для них привычным ритуалом. Они словно пришли к молчаливому согласию: этот дом — их убежище, их тайный уголок, где можно было изливать душу, злиться, смеяться и плакать, когда станет невмоготу. И древняя защита Гриммо безоговорочно признала Рона и Гермиону членами семьи.       — Гермиона, Рон, — произнёс Гарри, остановившись перед холстом. — Это Дорея Блэк, моя двоюродная бабушка. Мьюти вчера откопала её портрет в подвале. Дорея, это Гермиона Грейнджер и Рон Уизли. Моя семья.       Гермиона в ответ сжала его ладонь и шагнула вперёд.       — Очень приятно познакомиться, миссис Поттер.       — Дорея, дитя, — мягко поправила её та. — Мой внучатый племянник считает вас семьей, а значит, для тебя и юного Рона я просто Дорея.       Её острый взгляд остановился на Гермионе. Гарри не умел читать мысли, но был практически уверен, что ведьма пытается вычислить, не приходится ли Гермиона родственницей кому-то, кого она знала при жизни. Вопросы крови и семьи всегда значили для Дореи Поттер слишком много.       — Маглорождённая или полукровка? — поинтересовалась она минуту спустя. — Твои черты мне незнакомы, но, возможно, некоторые ветви успели породниться уже после моей кончины, — добавила она с явной неохотой.       — Маглорождённая, — ответила Гермиона, чуть вызывающе вскинув подбородок.       — И к тому же гриффиндорка, — констатировала Дорея, которую, похоже, нисколько не волновали ни чистота крови Гермионы, ни её факультет. Гарри с облегчением выдохнул. — Ни капли от Слизерина, а у Когтеврана и Хаффлпаффа редко встретишь этот упрямый огонь. О, у каждого свои достоинства, но я ведь сама вышла замуж за гриффиндорца. Шумные и отчаянные снаружи, но неумолимые и безжалостные внутри.       Что-то в её словах заставило Гарри насторожиться, пока в голове наконец не сложился пазл.       — А у моих дедушки с бабушкой был портрет? А у родителей?       Дорея на мгновение замерла.       — Твои родители погибли совсем молодыми, дитя. Мало кто из волшебников обзаводится портретом в юности. Мой Карлус наотрез отказался. И твои дедушка с бабушкой тоже. Поттеры вообще не признавали прижизненных портретов. Они не желали, чтобы их помнили как бледное эхо на холсте.       Если эта Дорея была всего лишь «бледным эхом», Гарри оставалось только гадать, какой же она была при жизни. И каким был её муж. Он никогда не видел даже колдографии этого человека, но у него сложился образ кого-то до невозможного упрямого и гордого в своём непокорстве.       Он втайне надеялся, что где-то всё же есть портреты, хоть какая-то уцелевшая частичка его родителей, но глубине души он знал, что это лишь глупая надежда, даже ещё до того, как озвучил свой вопрос. Но легче от этого не становилось — боль никуда не ушла.       Дорея переключила внимание на Рона, и в этот раз в её глазах мелькнуло отчётливое узнавание.       — С этими волосами и веснушками в крови Уизли сомневаться не приходится, — заметила она, хотя в её голосе не прозвучало и капли того презрения, с каким остальные чистокровные произносили эту фамилию до Последней битвы. — У Пруэттов тоже были рыжие волосы, но без веснушек. Кем ты приходишься Седрелле? Она вышла за Септимуса Уизли, за что её имя и выжгли с семейного гобелена.       Рон покосился на Гарри, тот в ответ лишь пожал плечами. Рон тоже пожал плечами, но всё-таки ответил:       — Мои дедушка с бабушкой.       Дорея поджала губы.       — Моя кузина. Значит, мы родственники. Что ж, я рада видеть, что новое поколение Блэков и Уизли плевать хотело на тех слепых дураков. Септимус Уизли был чистокровен до мозга костей и чрезвычайно силён в магии, но стоило замолвить хоть одно доброе слово о маглорождённых, как на тебя навечно вешали клеймо предателя крови.       — До сих пор вешают, — с лёгкой горечью бросил Рон. — Грёбаные Малфои.       Дорея снова издала свой этот высокомерный смешок.       — Вырожденцы и выскочки. Сколько у тебя братьев и сестёр, мальчик?       Гарри заметил мгновение, когда Рона настигли воспоминания о Фреде — он весь подобрался и так напрягся, что Гарри молча сжал его плечо, напоминая о своей поддержке.       — Шестеро, — твёрдо произнёс Рон, не отведя взгляда и упрямо вскинув подбородок, словно бросая вызов любому, кто посмеет оспорить его слова. Ни Гарри, ни Гермиона конечно же никогда бы так не поступили, а Дорея просто не знала их истории. — Пятеро старших братьев и младшая сестра. И все они до единого сражались против Волдеморта.       — Семь магически одарённых детей в чистокровном роду! А Малфои с трудом горазды на одного! — фыркнула Дорея. — У них в семье уже несколько поколений больше одного ребёнка не рождается. Гиперион, Абраксас, Люциус — ни у кого из них не имелось брата или сестры. Семеро магически сильных детей — верное свидетельство могущества отца и матери. И не смей позволять этим скользким лизоблюдам утверждать иное.       Гарри не знал, кто такой Гиперион Малфой, но, судя по всему, он приходился дедом Люциусу Малфою. Имя Абраксас казалось смутно знакомым — кажется, так звали отца старшего Малфоя.       — Драко Малфой тоже единственный ребенок в семье, — добавила Гермиона. — Он сын Люциуса Малфоя и Нарциссы Блэк.       Выражение лица Дореи исказилось, словно она проглотила нечто глубоко отвратительное.       — Да уж. Сигнус лично благословил этот союз. У Малфоя были деньги и власть — всё, чего так жаждала Нарцисса. Она ведь никогда не любила пачкать руки, верно? Среди женщин рода Блэк не бывало таких, кто не мог бы внушить страх Морганы любому, кто встанет у них на пути. Способностями-то её природа не обделила, да только у неё никогда не было желания проливать чужую кровь своими руками, если можно было решить все проблемы золотом мужа.       — Чертовски похоже на Нарциссу Малфой, — согласилась Гермиона и уставилась на Гарри пронзительным взглядом. — Гарри? Надо поговорить. Сейчас же.       Это не было просьбой. Гарри послушно пошёл за ней: она притащила их обоих на кухню и привычным жестом выставила чары конфиденциальности.       — Гарри Джеймс Поттер! — зашипела она. — О чём ты только думал? Она пылилась в подвале, а ты притащил её сюда? И разговаривал с ней? Наедине?       Яркий, живой гнев мгновенно вспыхнул в груди Гарри, подчиняя себе все эмоции.       — Она моя семья! — огрызнулся он в ответ. — Моя двоюродная бабушка и кровная родня по линии Блэков. По сути, это единственные родственники, что у меня остались, не считая Дурслей! А ты злишься просто потому, что я с ней заговорил?       Гермиона глубоко вздохнула. Гарри почти физически видел, как она пытается взять себя в руки.       — Она может оказаться крестражем. Вальбурга ведь им была.       Категоричное отрицание вырвалось мгновенно, сорвавшись с его губ прежде, чем он успел обдумать эту мысль:       — Вальбурга была безумна! — прошипел Гарри. — От неё даже веяло тьмой. Вечно эти её вопли про грязнокровок и предателей крови.       — Осколки души Волдеморта не были такими, — тихо заметил Рон, молчавший до этого. — Они умели очаровывать. Обаяние Слизерина. Джинни попалась на удочку дневника, а медальон… — Он замолчал, так и не закончив фразу.       Готовый сорваться с губ аргумент Гарри затих, так и не будучи озвученным. Да. Медальон.       Волдеморт действовал коварно. Он был обаятельным, соблазнительным и умел заговорить зубы кому угодно, выпутываясь из любой передряги. Похоже, только Дамблдор в своё время раскусил его.       Дорея была семьёй. Дорея была той самой крошечной крупицей по-настоящему близкой кровной родни, что у него осталась, пусть даже она была всего лишь портретом, и он был ей небезразличен. Или, по крайней мере, неохотно признал он сам, она чертовски искусно это изображала.       Гарри не знал, что станет делать, если она окажется крестражем. Для их создания требовалось совершить чудовищное преступление, но ведь она была его кровью. Она была на их стороне. И вообще, разве многое не сложилось бы иначе, будь у них под рукой крестраж Дамблдора, у которого можно было бы попросить помощи?       Сама эта мысль казалась отвратительной, но если бы это могло спасти жизни… разве оно того не стоило?       — Есть способ проверить? — наконец хрипло спросил он. — Такой, чтобы не пришлось уничтожать портрет?       Гермиона сокрушённо покачала головой, и Гарри понял, что хороших новостей ждать не стоит.       — Я таких заклинаний не нашла. Если бы они существовали в природе, мы бы куда быстрее вычислили крестражи Волдеморта.       — Она моя семья.       — Я знаю, Гарри.       — Она знала моего отца. Дедушку и бабушку.       — Я знаю.       Внутри него что-то окончательно надломилось. Гарри резко развернулся и со всей силы ударил ладонями по стене — резкий, хлёсткий звук эхом разнёсся по кухне. Внезапная боль отозвалась пульсирующим жжением и тут же слилась с раскалённой добела яростью. Он ударил по стене снова.       — Чёрт!       — Дружище…       — Нет! — Гарри резко обернулся, и Рон невольно отступил на шаг. — Нет! Мне плевать! Вечно какая-то херня, вам не кажется?       Что-то на кухне жалобно задребезжало. Гарри даже не повернул головы.       — Вот тебе крёстный, Гарри! — издевательски передразнил он невидимого собеседника. — Он беглый преступник, без вины виноватый, почти обезумевший после двенадцати лет в Азкабане! Но проживёт он ровно столько, чтобы подарить тебе надежду на настоящую семью, а потом его прикончит Беллатриса Лестрейндж! Ты волшебник, Гарри, и можешь не торчать на Тисовой улице целых десять месяцев в году! О, а ещё ты знаменит тем, что выжил, когда твоих родителей жестоко убили, и мы все ждём, что ты уничтожишь величайшего Тёмного Лорда за последние столетия. Ну, как минимум когда не заняты тем, что клеймим тебя завравшимся психом! Мы нашли способ победить Волдеморта, Гарри, и всё, что от тебя требуется — это покорно пойти на грёбаную смерть ради спасения кучки неблагодарных, бесполезных трусов!       На кухне воцарилась гробовая тишина. Дребезжание прекратилось. Каждая тарелка, каждая чашка застыла в дюйме над полками, а воздух стал тяжёлым, почти осязаемым от давления едва сдерживаемой магии.       У Гермионы были огромные от ужаса глаза. Рон и без того бледный из-за подступающей зимы теперь выглядел так, словно его сейчас стошнит.       Гарри сделал медленный вдох, пытаясь взять гнев под контроль и не разнести к чертям весь фарфор в доме. Постепенно давление пошло на убыль. Чашки и тарелки опустились на место с едва слышным, похожим на шёпот звуком.       Гермиона нервно сглотнула. К Рону начало возвращаться подобие румянца.       — Мне плевать, — повторил Гарри уже совершенно спокойно, но непреклонно. — Она — моя семья. И мне плевать, будь она хоть грёбаным крестражем самого Волдеморта. Она помогает нам, а это больше, чем кто-либо когда-либо для нас удосужился сделать.       Гермиона глубоко вздохнула. Гарри видел по её глазам, как сильно ей хочется поспорить, но она заколебалась, и её плечи едва заметно опустились.       — Хорошо, — тихо уступила она. — Я… ладно. Мы будем присматривать за ней и за тобой. Это даже не обсуждается, а ты должен пообещать, что не станешь проводить с ней слишком много времени. Но… хорошо. От неё не веет тёмной магией, и…       Она замолчала, и Рон подхватил её мысль:       — Поттеры никогда не числились среди тёмных семей, а её манера речи куда больше напоминает Поттеров, чем Блэков.       На самом деле Гарри казалось, что в ней было и то, и другое: Поттер — когда она оставалась спокойной и что-то объясняла, и Блэк — когда наружу прорывались эмоции. Но он рассудил, что этот довод сейчас не поможет делу, а потому промолчал.       — Спасибо, — сказал он, и последние отголоски стихийной магии, электризовавшие воздух, наконец окончательно рассеялись.       Рон и Гермиона всё ещё выглядели немного встревоженными, но, по крайней мере, на данный момент портрет Дореи Поттер был в безопасности.

* * *

      Потенциальный крестраж или нет — а Гарри всё больше склонялся к «нет», поскольку от неё не исходило той удушающей тёмной магии, которой разил портрет Вальбурги, — Дорея Поттер оказалась поистине неисчерпаемым источником знаний. Значительная часть её информации, конечно, безнадёжно устарела — взять хотя бы представления о политике двадцатилетней, если не больше, давности, но куда больший пласт её памяти оставался актуальным.       Магия не стареет так быстро. Разумеется, со временем изобретались новые заклинания, а старые порой забывались, когда им на смену приходили более совершенные аналоги или кто-то находил контрзаклятие от порчи, но большинство чар не теряли своей пользы со временем.       Гермиона поспешила напомнить, что большая часть заклинаний, которые они учили в Хогвартсе, была создана не одно столетие назад. В Первую магическую войну обе стороны изобрели множество новых чар, но почти все они были либо боевыми, либо тёмными, либо и теми, и другими сразу. В целом же большинство новых заклинаний создавалось для узкоспециализированных областей и вряд ли могло пригодиться рядовому колдуну или ведьме.       Сама Дорея не могла продемонстрировать магию, которой делилась с ними, но она могла передать сами знания, а Гарри всегда схватывал на лету всё, что касалось его любимых предметов.       Кроме того, Дорея выросла в доме, буквально пропитанном тёмной магией, и её практический опыт в этой сфере был бесценен. Даже Гермиона, несмотря на все свои былые опасения насчёт портрета, была с этим полностью согласна.       — Мы надеялись отыскать книгу по окклюменции, — объяснила она Дорее несколько дней спустя, когда первые восторги немного улеглись. — Это одна из немногих вещей, способных свести на нет действие Веритасерума. Мы подумали… если у кого-то и могла заваляться подобная книга, то лишь у Блэков.       — Ни один Блэк, достойный своей фамилии, никогда не владел окклюменцией, — отчеканила Дорея. — Окклюменция требует полного контроля над собственными эмоциями. Против безумия Блэков она практически бесполезна. Наша семья знала, как избежать Веритасерума: они использовали золото и влияние, чтобы откупиться. Вот вам и весь секрет.       Её лицо немного смягчилось, когда она посмотрела на Гарри.       — В твоих жилах течёт кровь Блэков, дитя. Поттер по фамилии, но твоя прапрабабушка Айла была безумна настолько, насколько это вообще возможно. Она была четвёртым ребёнком в чистокровной семье, но при этом умудрилась выскочить за маглорождённого в те времена, когда от наследников избавлялись и за меньшие проступки. В твоём отце сидело это безумие, оно было в твоём деде и двоюродном деде, а до них — в твоей прабабушке. Не такое сильное, как у неё, пожалуй, но оно есть и в тебе. Тебе никогда не освоить окклюменцию.       Гермиона глубоко вздохнула. Гарри практически наглядно видел, как в её голове перестраиваются многочисленные планы, подстраиваясь под новые данные.       — А что насчёт антидота к Веритасеруму?       — Вполне рабочий вариант, если выдастся шанс его выпить и если ты умеешь притворяться, чтобы обвести допрашивающих вокруг пальца. Противоядие можно выявить специальными тестами, но само это зелье дьявольски дорогое в производстве, состав — редкий, а Министерством в глубине души заправляют ничтожные, прижимистые дураки.       Она замолчала на мгновение, будто что-то вспоминая.       — Рецепт и его записи должны быть в библиотеке, — заявила она, наконец. — Поллукс был помешан на зельях. Сам он и простейшее варево для первого курса не сварил бы даже под страхом смерти, но теория его завораживала. Противоядие безумно сложное в приготовлении и токсично при длительном применении, но если тебя допрашивают под Веритасерумом и тебе жизненно необходимо солгать, токсичность должна волновать тебя меньше всего. Это тот вариант, о котором знала я. Возможно, с тех пор как я умерла, изобрели версию и получше. Уверена, у Пожирателей Смерти хватало секретов, которые нужно было скрывать.       — Ты сварила Оборотное зелье на втором курсе, — вполголоса напомнил Гарри Гермионе. — Это наш вариант.       Та едва заметно кивнула, не сводя сосредоточенного взгляда с портрета.       — А если скрепить самые важные тайны Непреложным Обетом? — она слегка прищурилась. — Впрочем, даже если это и сбережёт секрет, они поймут, что ты что-то скрываешь, и продолжат копать, пока на что-нибудь не наткнутся.       В ответ Дорея хищно улыбнулась.       — Именно так. Маги пробовали это, дитя. И некоторые из них погибали в жутких муках, когда правильный вопрос при неверной формулировке Обета приводил к случайной оговорке. Непреложные Обеты создавались для того, чтобы связывать действия, а не секреты. Если решишь использовать его как щит от Веритасерума, убедись, что эта тайна стоит твоей жизни. Хотя, если единственной альтернативой остаются Азкабан или Поцелуй, это может стать даже преимуществом. Быстрая, пусть и мучительная смерть всё же лучше дементора.       Гарри глубоко вздохнул, чувствуя, как почва уходит из-под ног, когда каждый их план безжалостно отметался.       — Я умею сбрасывать Империус, — предложил он. — Это как-то поможет?       Внимание Дореи мгновенно переключилось на него.       — Наложенный по-настоящему сильным волшебником?       Гарри выпрямился, и в его позе проступил вызов.       — Самим Волдемортом, на моём четвёртом курсе.       И Барти Краучем-младшим, конечно, но его чары не шли ни в какое сравнение с силой Волдеморта.       Дорея снова расхохоталась.       — Этот Реддл был самозванцем, но, клянусь Мерлином, чертовски сильным! — Она резко посерьёзнела; от такой смены её настроения у Гарри едва не пошла кругом голова. — Думаю, попытаться стоит. Ты кажешься толковой девочкой, Грейнджер. Накачай его этой дрянью и заставь выложить абсолютно все секреты, а потом повторяй это раз за разом, пока он не научится скрывать правду или пока ты не бросишь это дело как безнадёжное. Пои его и антидотом тоже — глядишь, он приучит свой организм воспроизводить нужный эффект самостоятельно. Вот вам и решение.       Они, разумеется, перерыли всю библиотеку, но в итоге не нашли ничего, что противоречило бы словам Дореи.       У Гарри было стойкое предчувствие, что в будущем его ждёт огромное количество отвратительных зелий.

* * *

      Флакон с Веритасерумом легко можно было принять за обычную воду — собственно, каким и должно быть правильно сваренное зелье. Гарри это не удивило: в конце концов, за дело бралась Гермиона. Антидот же имел крайне непривлекательный бледно-зеленоватый мутный оттенок и больше всего напоминал прокисшее молоко. У Гарри появилось зловещее предчувствие, что в ближайшие недели и месяцы ему придётся выпить этой дряни не один галлон.       Рон понюхал противоядие и брезгливо сморщился.       — Воняет как в раздевалке после матча по квиддичу.       Гарри фыркнул.       — Спасибо, утешил.       — Да ладно тебе, на уроках Снейпа ты и не такое дерьмо пробовал. Особенно в тех котлах, которые мы сами же и портили, — Рон взял у Гермионы флакон и пипетку. — А теперь садись. Язык высуни, дружище. Лови свою «микро-метлу».       Гарри закатил глаза, но послушно выполнил команду. Три капли зелья упали ему на язык. Он попытался уловить хоть какой-то конкретный вкус, чтобы уметь распознавать его при случае, но, насколько мог судить, это действительно была чистейшая вода.       А затем зелье подействовало, и мир вокруг просто перестал существовать. Не осталось ничего: ни красок вокруг, ни эмоций внутри — лишь странный звук, в котором он на периферии сознания узнал чей-то знакомый голос.       — Как тебя зовут?       Голос Гермионы донёсся словно сквозь бескрайнюю пустоту: какой-то глухой, но пугающе отчётливый. Какая-то часть его существа понимала, что нужно попытаться солгать или хотя бы промолчать, но он напрочь забыл, как это делается. Губы уже шевелились, пока сам он тщетно пытался сообразить, как их остановить.       — Гарри Джеймс Поттер.       Звук собственного голоса показался ему чужим. Он даже не заметил, как произнёс их, но губы двигались, и он окончательно запутался: как заставить себя замолчать, если он, строго говоря, изначально и не начинал говорить? Или всё-таки начинал?       Что-то упало ему на язык — капля чего-то кислого и горького, — и туман в голове мгновенно рассеялся. Это было совершенно не похоже на Империус: никакого явного врага, с чужой волей которого можно было бы бороться. Просто идеально гладкая стена между его разумом и желанием солгать — ни единого уязвимого места, по которому можно было бы ударить, чтобы её разрушить.       Гермиона выглядела встревоженной, Рон — смирившимся.       Гарри потер лицо, пытаясь прогнать последние остатки дурмана.       — На то, чтобы этому научиться, уйдёт куча времени.       — Не чаще двух-трёх раз в сутки для Веритасерума и максимум раз в день для антидота, — строго наметила план Гермиона. — И нам придётся делать регулярные перерывы, иначе токсичный эффект начнёт накапливаться в организме. — Она вздохнула. — Я сварю ещё. У нас осталось всего несколько флаконов сыворотки, и при таком темпе они быстро закончатся.       Рон на секунду задумался.       — Ну так что… на вкус реально как квиддичная раздевалка?       — Рон!