Между факультетами не бывает случайностей

Ники влюбился в Сону примерно так же, как падают в воду — сначала медленно, потом сразу весь. Он бы не назвал это влюблённостью, если бы его спросили напрямую — он бы сказал мне с ним интересно или он единственный, кто смеётся над моими шутками правильно, или что-нибудь ещё в том же духе, потому что Ники в принципе не был склонен к большим словам о маленьких — или больших — чувствах. Он жил преимущественно в настоящем моменте с той лёгкостью, которая у других людей вызывала либо зависть, либо лёгкое головокружение, и сложные внутренние состояния осознавал с задержкой, когда уже поздно было их не осознавать. Сону он знал с четвёртого курса — они оказались соседями по столу на Травологии, и Ники тогда перепутал два растения с похожими названиями, и Сону молча поменял ему горшки, не сказав ни слова ни профессору, ни Ники, — просто сделал и вернулся к своей работе. Ники потом спросил, почему он не сказал. Сону пожал плечами и ответил: зачем говорить, если можно просто исправить. Ники тогда подумал, что это странная логика. Потом — что это, наверное, хорошая логика. Потом перестал думать об этом и просто начал искать повод сидеть рядом. Сону с Сонхуном встречались с прошлого года, и Ники об этом знал, и это было фактом, который он держал в голове как ориентир — так держат в голове расположение стены в тёмной комнате: не чтобы в неё идти, а чтобы не врезаться. Он не врезался. Он просто был рядом — как друг, как тот, кому интересно, как человек, которому нравилось, когда Сону улыбался именно так, не иначе. Проблема появилась в ноябре, когда Сону начал улыбаться ему именно так чаще, чем Ники мог объяснить дружбой. Он пришёл к Чонвону в воскресенье вечером с видом человека, которого придавило чем-то неожиданно тяжёлым, и сел на край кровати в гриффиндорской спальне с таким выражением, что Чонвон отложил книгу без вопросов и просто подождал. — Я влюбился в Сону, — сказал Ники наконец. Тихо, как будто проверял, как это звучит вслух. — Я знаю, — сказал Чонвон. Ники посмотрел на него. — Ты знал? — Примерно с сентября. — Почему не сказал? — Потому что ты должен был сам. Ники помолчал. Потом откинулся на спину и уставился в потолок с выражением человека, который обнаружил, что ситуация значительно сложнее, чем казалась на входе. — Он с Сонхуном, — сказал он. — Да. — И Сонхун — друг Пак Чонсона. — Да. — И Пак Чонсон — твой… — Ники сделал паузу, которая была немного длиннее, чем нужна для подбора слова. — Кто он тебе? Чонвон помолчал. — Человек, с которым я работаю на занятиях, — сказал он. — Чонвон. — Ники. — Ты врёшь себе, — сказал Ники с потолка. — Я вижу, как ты на него смотришь. Ты смотришь так, как я смотрю на Сону. Тишина. Не неловкая — скорее та, которая бывает, когда сказано что-то правдивое и обоим нужна секунда, чтобы с этим сесть. — Мы говорим о тебе, — сказал Чонвон. — Можем говорить о нас обоих, — сказал Ники. — Это примерно одинаковая катастрофа. — Не катастрофа. — А что? Чонвон подумал. — Сложная ситуация, — сказал он. — Которая требует аккуратности. — Ты всегда так говоришь, когда не знаешь, что делать. — Может быть. Ники снова уставился в потолок. — Я не хочу разрушать то, что у них есть, — сказал он тихо. — Я не такой человек. Я не буду специально… ничего. Но я и не знаю, как просто перестать. — Никто не знает, — сказал Чонвон. — Это не утешает. — Нет. Но это правда, и правда полезнее утешения. Ники повернул голову и посмотрел на него. — Ты точно гриффиндорец? — спросил он. — Ты думаешь как пуффендуй. — Джеюн говорит, что я думаю как слизеринец. — Джеюн говорит много чего, — пробормотал Ники и снова посмотрел в потолок. — Что мне делать? — Быть честным, — сказал Чонвон. — Не обязательно вслух. Хотя бы с собой. — Пауза. — И не исчезать. Ни от Сону, ни от Сонхуна. Исчезновение — это тоже решение, и не лучшее. — А лучшее? — Не знаю, — признался Чонвон. — Это должны решить они. Ты можешь только не врать. Ники долго молчал. — Мне страшно, — сказал он наконец, и в этом было что-то очень простое и очень настоящее, без обёртки. — Знаю, — сказал Чонвон. Он не добавил ничего, и Ники, кажется, не нуждался ни в чём большем — просто лежал на чужой кровати и смотрел в потолок, а Чонвон сидел рядом и не торопил его никуда, и в гриффиндорской спальне было тихо, только снег за окнами шёл, равнодушный и красивый.

***

Чонсон узнал обо всём от Сонхуна — не потому что Сонхун пришёл рассказывать, а потому что Сонхун пришёл молчать в его комнате, что было у него специфическим способом просить помощи. Он сел в кресло, вытянул ноги и некоторое время просто смотрел в стену. Чонсон ждал. Он умел ждать Сонхуна — знал, что тот приходит к словам своим маршрутом и торопить его бессмысленно. — Сону сам пришёл, — сказал Сонхун наконец. — Вчера вечером. Сказал, что хочет поговорить. — О Ники? — Да. — Пауза. — Он сказал, что не знает, что чувствует. Что ему с Ники… хорошо. Иначе. Не так, как со мной. — Сонхун говорил ровно, без надлома, но в этой ровности было усилие, которое Чонсон слышал. — Он не знает, влюблён ли. Говорит, что не хочет мне делать больно. Говорит, что хочет разобраться. — Что ты ответил? — Что дам ему время. — Долгая пауза. — Я не знаю, правильно ли это. Может, надо было… не знаю. Уйти сразу. Или наоборот — сказать, что я не дам. — Он потёр лоб. — Я вообще не знаю, как себя вести в ситуации, когда человек, которого ты любишь, не уверен, любит ли тебя в ответ. — Ты его любишь, — сказал Чонсон. Не вопрос. — Да. — Просто и тяжело. — Да, люблю. И именно поэтому не могу заставить его сделать выбор в мою пользу только потому, что я этого хочу. Это было бы нечестно по отношению к нему. Чонсон смотрел на него — на то, как он сидит, немного ссутулившись, с тем выражением тихого достоинства, которое бывает у людей, когда им очень плохо, но они отказываются делать из этого сцену. Это было одной из лучших вещей в Сонхуне — он умел быть добрым даже когда больно, не из слабости, а из какого-то внутреннего устройства, которое не позволяло ему быть иначе. — Ты справишься, — сказал Чонсон. — Знаю, — сказал Сонхун. — Просто сейчас сложно. — Я здесь. — Знаю. — Пауза. — Спасибо. Они помолчали. Потом Сонхун выпрямился, откашлялся и сказал, явно переключаясь: — А ты как? — Нормально. — Чонсон. — В его голосе было что-то — не нажим, скорее усталость от дипломатии. — Я видел, как ты смотришь на Ян Чонвона. Ты думаешь, я слепой? Чонсон открыл было рот. — Не говори “нормально”, — сказал Сонхун. Чонсон закрыл рот. Сонхун смотрел на него терпеливо и без осуждения — человек, который только что рассказал о своём, и теперь имел моральное право спросить о чужом. — Я не знаю, что с этим делать, — сказал Чонсон наконец. Медленно, как будто пробуя, устоит ли это вслух. — Это первый раз, когда я… замечаю кого-то так. И я не знаю, что это значит, и что с этим делать, и разумно ли вообще что-то делать. — Почему не разумно? — Потому что мы с разных факультетов, с разными планами, и мой отец, — он чуть остановился, — он видит это определённым образом. — Твой отец не знает Ян Чонвона. — Нет. Но он знает, что такое полукровка в системе, с которой у него связи. И это само по себе — позиция. Сонхун смотрел на него долго. — Ты боишься отца или себя? — спросил он. Чонсон не ответил сразу. Честный ответ был неудобным, а Сонхун сегодня заслуживал честного. — Обоих, — сказал он. — По-разному. — Хорошо, — сказал Сонхун. — Это по крайней мере правда. Он встал, потянулся и посмотрел на Чонсона сверху вниз с тем выражением, которое означало конец серьёзного разговора и возвращение к обычному режиму. — Ты умный человек, Чонсон, — сказал он. — Но иногда ты используешь ум, чтобы не чувствовать. Это работает только до какого-то момента. — Я знаю. — Хорошо. — Он пошёл к двери. — Пойдём поужинаем. Я не ел с обеда, и мне нужен суп. Чонсон встал и пошёл за ним.