Между факультетами не бывает случайностей

Письмо от отца Чонсон всё-таки написал — не сразу, не легко, и не так, как планировал. Первый вариант был дипломатичным до прозрачности: спасибо, я думаю, дай мне время. Второй — более конкретным, но таким аккуратным, что ничего в нём не было настоящего. Третий он смял и выкинул в камин, потому что понял, что снова пишет то, что правильно читается, а не то, что правда. В итоге написал коротко: что он благодарен за предложение, что высоко ценит усилия отца, и что хочет поговорить при встрече — лично, не через письма, потому что это разговор, который требует присутствия. Не нет. Не да. Но и не уклонение — что-то другое, что Чонсон сам ещё не до конца понимал. Отправил. Лёг спать. Проснулся с тем же вопросом, с которым засыпал, только чуть менее страшным — как будто одно движение в его сторону немного сдвинуло что-то.

***

В среду на Защите МакГонагалл объявила, что следующее занятие будет сдвоенным — практическая работа с боггартом. Индивидуальная, но в присутствии пары, потому что боггарт требует свидетеля: не для контроля, а для того, что иногда справиться проще, когда кто-то рядом. Чонсон воспринял это спокойно, как воспринимал большинство заданий — как задачу, которую надо решить. Что именно примет боггарт, он не загадывал — не из страха угадать, а потому что думать об этом заранее казалось бессмысленным. Чонвон сказал коротко, когда они выходили из класса: — Ты знаешь, во что он превратится? — Нет. Ты? — Примерно. — И? Чонвон помолчал. — Разочарование, — сказал он наконец. — Чьё-то. Не знаю чьё. Просто — чувство, что подвёл кого-то важного. Это было сказано ровно, без жалости к себе — просто как информация. Чонсон подумал, что это, наверное, тяжелее, чем что-то конкретное и видимое. Конкретное можно готовиться встретить. Чувство — сложнее. — А ты? — спросил Чонвон. — Не знаю, — сказал Чонсон честно. — Может быть, отец. Может быть, что-то другое. — Боишься? — Занятия? — Да. Чонсон подумал. — Нет, — сказал он. — Боггарт показывает страх, но это не значит, что ты с ним не справишься. — Некоторые не справляются. — Некоторые. Но мы справимся. Чонвон посмотрел на него — с тем внимательным взглядом, который Чонсон уже умел читать, но всё ещё не мог описать словами точнее, чем смотрит как будто видит больше, чем показываешь. — Откуда такая уверенность? — спросил он. — Не уверенность, — сказал Чонсон. — Намерение.

***

Сдвоенное занятие выпало в пятницу, и к нему Чонсон шёл с тем особенным спокойствием, которое у него появлялось перед чем-то, к чему нельзя подготовиться, — не безразличием, а чем-то похожим на собранность без напряжения. Они работали по очереди — пара за парой, боггарт выпускали из шкафа, студент встречал его, произносил заклинание, боггарт принимал смешную форму. МакГонагалл наблюдала молча, вмешиваясь только когда нужно было. Когда подошла их очередь, Чонвон встал первым — не потому что его попросили, просто встал, и Чонсон занял место за его спиной. Шкаф открылся. Боггарт вышел — и на секунду завис, считывая, потому что их было двое, — а потом выбрал Чонвона и принял форму. Чонсон не сразу понял, что видит, потому что это была не фигура и не монстр. Это была пустая комната. Совершенно пустая — стены, пол, потолок, и никого. Ни одного человека. И Чонвон стоял посреди этой пустоты один, и было в этом что-то настолько тихое и настолько страшное, что Чонсон почувствовал это почти физически. Чонвон стоял несколько секунд — дольше, чем нужно для заклинания. Потом поднял палочку. — Ридикулус. Пустая комната заполнилась — мгновенно, смешно, абсурдно: Джеюн в шесть утра с горой учебников и выражением человека, который всё успел, и Хисын, который спал сидя с открытой книгой на лице. Несколько студентов засмеялись. Чонвон опустил палочку. МакГонагалл сказала: — Хорошо. Пак. Чонсон вышел вперёд. Боггарт переключился на него — снова завис на секунду — и принял форму. Это был он сам. Не старше, не моложе — просто он, стоящий с прямой спиной и аккуратной мантией, с выражением лица, которое Чонсон узнал мгновенно: то самое, которое он носил как правильное. Вежливое, сдержанное, правильно сформулированное. И рядом — отец, который смотрел на эту фигуру с удовлетворением. С таким удовлетворением, которое бывает, когда то, что ты вырастил, вышло именно таким, каким должно было. Это было страшнее, чем он ожидал. Не отец, не разочарование. А то, что он сам — правильный, выверенный, без единого лишнего движения — был именно тем, чего отец хотел. И что, возможно, это и есть то, чем он является. Он стоял дольше, чем Чонвон. Секунды тянулись. МакГонагалл не вмешивалась — она умела отличать застывание от борьбы. Потом что-то в нём сдвинулось — не драматически, просто чуть-чуть — и он поднял палочку. — Ридикулус. Фигура-он заговорила отцовским голосом. Отец в ответ начал говорить его голосом. Они менялись репликами, всё больше запутываясь, пока в итоге оба не стали говорить одновременно одно и то же — чепуху, бессмыслицу, накладывающуюся слоями. Кто-то засмеялся. МакГонагалл кивнула. — Достаточно. Боггарт убрался обратно в шкаф. Чонсон отступил на шаг. Чонвон стоял рядом, и Чонсон почувствовал его присутствие раньше, чем осознал — просто тепло чуть в стороне, в пределах досягаемости, молчаливое и устойчивое. — Нормально? — спросил Чонвон тихо, только для него. — Да, — сказал Чонсон. И это была правда — не полная, но достаточная.

***

После занятия они вышли в коридор и пошли молча — не в сторону своих факультетов, просто вперёд, как будто обоим нужно было некоторое время просто двигаться. Чонвон заговорил первым. — Правильная версия себя, — сказал он. Не вопрос. — Да. — Это страшно по-другому, чем одиночество. — По-другому, — согласился Чонсон. — Одиночество — снаружи. А это — что ты сам можешь быть не тем, кем думаешь. Чонвон кивнул. Они дошли до большого окна в конце коридора — того, что смотрело на внутренний двор, сейчас занесённый снегом, белый и пустой и красивый в своей пустоте, — и оба остановились, не договариваясь. — Ты не такой, — сказал Чонвон. — Как ты знаешь? — Потому что правильная версия не сидела бы на трибуне в темноте и не разговаривала о том, чего хочет. Она бы вежливо отвечала на вопросы и не задавала своих. Чонсон смотрел во двор. Снег лежал ровным слоем, без следов, как страница, на которой ещё ничего не написано. — Ты задаёшь свои, — сказал Чонвон, — и отвечаешь честно, когда выбираешь отвечать. Это другое. — Я не всегда выбираю честно. — Никто не всегда. — Пауза. — Но ты стараешься. Я вижу, когда стараешься. Чонсон повернулся к нему. Они стояли у окна, в коридоре, и свет был дневным и нейтральным, и никакого особенного вечера или темноты трибуны — просто обычный день, обычный коридор. И Чонвон смотрел на него — с тем своим прямым, некомментирующим взглядом, в котором сейчас было что-то ещё, что-то чуть теплее обычного. — Чонвон, — сказал Чонсон. — Да. — Я… — Он остановился. Начал снова. — Мне важно, что ты думаешь. Я не привык, чтобы мне было важно, что думает кто-то конкретный. В смысле — так. Это было неловко и неточно, и Чонсон это слышал, и всё же это было честнее, чем любой правильный вариант. Чонвон смотрел на него секунду — молча, внимательно, с тем выражением, которое Чонсон не умел читать дальше поверхности. — Мне тоже, — сказал Чонвон наконец. Тихо. — То же самое. Они стояли у окна. Снег во дворе лежал спокойно. Где-то по коридору шли другие студенты, их голоса приближались и удалялись, и в какой-то момент мимо них прошёл Джеюн — обернулся, увидел их двоих у окна, и на его лице промелькнуло что-то, что он успел убрать раньше, чем оно оформилось в выражение. — Привет, — сказал он нейтрально обоим. — Привет, — сказали они оба. Джеюн прошёл дальше. Через несколько шагов он что-то мурлыкнул себе под нос — очень тихо, но Чонвон, очевидно, услышал, потому что слегка покачал головой. — Что он сказал? — спросил Чонсон. — Ничего важного, — сказал Чонвон, но в его голосе была та теплота, которая бывает, когда говоришь ничего важного о чём-то, что на самом деле важно по-другому.

***

В тот же вечер пришло письмо от отца. Чонсон читал его в своей комнате, один, с тем особенным вниманием, с которым читают что-то, от чего ожидают подвоха. Подвоха не было. Отец принял его желание поговорить лично — сдержанно, корректно, с той своей особенной формулировкой, которая ничего не отдаёт и ни в чём не уступает, но при этом формально является согласием. Жду тебя на каникулах. Разговор важен. Надеюсь, ты подготовишься к нему серьёзно Надеюсь, ты подготовишься серьёзно. Чонсон сложил письмо. Положил на стол рядом с конспектами. Посмотрел на них обоих — на письмо и на конспекты — и подумал, что это, в каком-то смысле, одна и та же проблема: в обоих случаях от него ждут, что он будет знать ответы заранее. В обоих случаях правильный ответ уже написан где-то в другом месте, и его задача — его воспроизвести. Он достал чистый лист пергамента и написал сверху: что я хочу. Смотрел на это. Потом написал ниже: не знаю. И ниже: но начинаю понимать, что вопрос существует, и что это я его задаю, а не кто-то за меня. Это было не ответом. Но это было его. Он убрал лист в стол, погасил лампу и лёг. За окном шёл снег. В Слизеринской гостиной тихо разговаривали — приглушённые голоса, зелёный свет в щели под дверью. Сонхун лежал на соседней кровати и, судя по дыханию, не спал. — Сонхун, — сказал Чонсон в темноту. — Да. — Ты в порядке? Долгая пауза. — Пытаюсь быть, — сказал Сонхун. — Это не то же самое, что да. Но это лучше, чем нет. — Хорошо, — сказал Чонсон. — Ты? Чонсон подумал о письме отца. О коридоре и окне и снеге во дворе. О том, как кто-то говорит мне тоже тихо и без объяснений, и этого оказывается достаточно, чтобы что-то внутри стало на несколько миллиметров ближе к правильному месту. — Пытаюсь быть, — сказал он. Сонхун негромко хмыкнул — с пониманием, без смеха. — Тогда мы оба в порядке, — сказал он. Снег шёл за окном, ровный и тихий, и замок дышал вокруг них со своей многовековой невозмутимостью, и они оба лежали в темноте, каждый со своим, и это было нормально — просто двое людей, которым сложно, но которые пока справляются, и которые знают, что не одни. Этого было достаточно для одного ноября.