denial is a river in egypt, atsumu [ Ты просто отрицаешь очевидное, Ацуму]

Ацуму всегда считал себя натуралом. Это просто казалось логичным. Он нравился девушкам. Так было всегда. Ещё со старшей школы, если честно — когда его пасы начали привлекать внимание, а фанатки стали заучивать его имя, выкрикивая его на трибунах так, словно он был каким-то идолом.  Он быстро к этому привык. К вниманию. К флирту. К тяжести чьего-то взгляда, когда он уходил с площадки. Это было приятно. Нормально. Ожидаемо. Осаму любил девушек — никогда не затыкался о них, в его телефоне постоянно было сохранено очередное новое имя, а на прикроватной тумбочке оставалась очередная пара серёжек.  Суна флиртовал так, будто это был спорт — сухими колкостями и ленивыми улыбками. А Аран — блять, Аран умудрялся рассказывать о тех, в кого был влюблён, так поэтично. Так что да. Ацуму никогда особо об этом не задумывался. Ему нравились девушки. И когда в двадцать с небольшим у него случился первый секс, он говорил себе, что это просто… часть всего этого.  Стиль жизни. Девушки были хорошенькими. Мягкими. Гибкими во всех нужных местах. И те, кого он выбирал, обычно были парами из приложений для знакомств или девушками, которых подгонял Осаму — длинноногие, с приятным смехом, в них было что-то лёгкое. Он кончал. Каждый раз. Так с чего бы ему не быть натуралом? В конце концов, он и не пытался остепениться. Ни одна девушка никогда толком за ним не поспевала — ни с его графиком, ни в постели, ни в том, как его мозг нёсся со скоростью мили в минуту, когда он был на чём-то зациклен. Поэтому волейбол оставался в приоритете. Всегда. Всё остальное было просто шумом. Но потом — Потом Киёми Сакуса присоединился к «MSBY Черные Шакалы». И этот шум стало труднее игнорировать. Поначалу это было просто старое знакомство. Ацуму помнил его ещё со старшей школы — со сборов Всеяпонской молодёжной сборной.  Холодный, тихий, чертовски талантливый. Тогда, в прошлом, Сакуса заставлял его чувствовать себя странно.  Выбивал из колеи. Как будто Ацуму замечал то, чего замечать не следовало. Линию Очертание его челюсти. Ровную линию ключицы под футболкой. То, как выглядели его пальцы, когда он разматывал тейп с костяшек. Ацуму похоронил это в себе. Выпустился. Двигался дальше. Пока вдруг Сакуса не вернулся. В ту же самую блядскую команду. И все те вещи всплыли снова с диким рёвом. Но теперь всё было хуже. Потому что теперь Сакуса стал старше. Острее. Его волосы стали длиннее. Тело — поджарым и рельефным. Он говорил немного, но когда говорил, люди слушали. Ацуму старался об этом не думать. Заглушал это разговорами в раздевалке. Позволял Бокуто и остальным разглагольствовать о девушках, о перепихонах, позах и о том, кому бы они позволили сесть себе на лицо. Смеялся вместе с ними. Присоединялся. Говорил дерьмо, которое на самом деле не имел в виду. Потому что именно так и выглядели натуралы. По ночам он пытался доказать это самому себе. Закрывал глаза. Думал о девушках, которые раньше его заводили. Фанатка, которая отлично смотрелась в милом пастельном кружеве.  Девушка, которую ему сосватал Осаму — от неё всегда слишком сильно пахло духами, но она всё равно сводила его с ума. Та девчонка из Тиндера с татуировкой на спине и мёртвой хваткой. И да, иногда это срабатывало. Но в последнее время? В последнее время это не работало. Его рука замирала. Дыхание сбивалось. И его мозг — его тупой грёбаный мозг — уносился прочь. К волейболу. Из всех возможных вещей. Вес мяча в его руках. Щелчок, с которым он слетает с кончиков пальцев.  Наблюдение на видео за тем, как разыгрывается идеальный розыгрыш: его пас — чёткий и чистый, нападающий с силой вколачивает мяч в пол. И да. Это что-то с ним делало. Особенно когда на экране был Сакуса. Сакуса на атаке. Сакуса потеющий. Сакуса, кусающий изнутри щеку во время просмотра повтора, нахмурив брови со своей этой серьёзной миной. Ацуму это ненавидел. Ненавидел то, как скручивало живот. То, как дёргался его член. Потому что весь грёбаный смысл дрочки заключался в том, чтобы не думать о своём товарище по команде. *** Несмотря на то, что о нём любили говорить, — несмотря на репутацию, которая преследовала его, как тень, — Ацуму не был плейбоем. Конечно, он флиртовал. Конечно, он подмигивал фанаткам, подписывал вещи, которые, пожалуй, подписывать не стоило, и позволял девушкам лапать себя чуть более нагло, чем следовало, после матчей.  Но всё это?  Это была работа на публику. Часть бренда. Люди ждали этого от него. И раз уж его собирались называть самовлюблённым, он считал, что с таким же успехом может дать им реальный повод для разговоров. Но правда заключалась в том, что он уделял девушкам время только тогда, когда сам этого хотел. А в последнее время? Ему не особо-то и хотелось. Да, у него бывали интрижки.  Перепихоны. Несколько ночей то тут, то там, когда напряжение становилось слишком сильным и ему нужно было что-то — кто-то, — чтобы снять стресс.  Но это всегда было мимолётно. Всегда просто. Он никогда не давал им свой настоящий номер. Никогда не ходил больше чем на одно или два свидания. И они знали об этом заранее. Он об этом заботился. Волейбол был на первом месте. Так было всегда. Он не мог представить, что поставит кого-то — или что-то — выше него. Не сейчас. Не тогда, когда он только выходил на пик своей формы. Не тогда, когда он был на одной волне со своей командой и рвался к чему-то большему. И всё же... Сакуса закрался в его повседневную жизнь, как заноза под кожу. Он был там каждый день. На тренировках. Слева от него во время отработки приёмов. Напротив него в зале во время разбора видео. Дальше по коридору в общих отелях на выездных играх. Не громкий, не кричащий. Просто присутствующий, и его невозможно было игнорировать. Поэтому он сходил на свидания с парой девушек. Старые интрижки, знакомые и простые. Одна с вечеринки, куда он ходил вместе с Бокуто, другая — из приложения, с которой они совпали сто лет назад. Обе хорошенькие. Тёмные волосы с лёгкой волной. Высокие, поджарые. Ноги от ушей. Он не особо задумывался о том, почему они напоминают ему кое-кого другого. И да, он кончил. Легко. Они стонали во всех нужных моментах. Одна из них даже полоснула ногтями по его спине, заставив его зашипеть так, словно это было лучшее, что он чувствовал за последние недели. Он убеждал себя, что это всё доказывает. Вот и всё. Он в порядке. Натурал. Всё тот же. Но потом он возвращался домой и ловил себя на мыслях о том, как Сакуса вытирает пот с челюсти нижним краем футболки. О чистой траектории его нападающего удара. О том, как дёргается его кадык, когда он делает глоток из бутылки с водой после упражнений. И это снова выносило ему мозг. Тем не менее, он держал это в секрете. Громко смеялся в раздевалке. Говорил о девушках вещи, от которых их пиар-служба, вероятно, взлетела бы на воздух, услышь они эти сырые, неотфильтрованные версии. И никто даже глазом не моргнул. Потому что Ацуму Мия — весёлый.  Ацуму Мия — натурал. Однако кое-что Ацуму всё же заметил... Сакуса никогда к этому не присоединялся. Никогда не смеялся над пошлыми шутками. Никогда не поддерживал разговор. Никогда не отпускал случайных комментариев о девушке в толпе или о модели в журнале. Никогда не хвастался, не подкалывал, никогда не выглядел заинтересованным. И это тоже начало подтачивать Ацуму. Он не пытался лезть не в своё дело. Не то чтобы очень. Но это молчание въедалось ему под кожу. Какие девушки нравились Сакусе? Нравился ли ему вообще кто-нибудь? И почему Ацуму это так сильно волновало? Почему его задевало, что Сакуса никогда не смотрел на девушек, которые флиртовали с командой после игр?  Почему его задевало, что Сакуса не смеялся, когда все остальные вели себя как идиоты? Почему его задевало то, что полотенце Сакусы в раздевалке всегда висело низко на бёдрах, а Ацуму никак не мог перестать это замечать? Наверное, у каждого бывал подобный момент, верно? Одно странное зацикливание. Одна запутанная фаза. Это пройдёт. Должно пройти. *** Девушку звали Нацуки. Высокая. Хорошенькая. Ноги, которые, казалось, никогда не кончались, тёмные волосы, которые ровно настолько завивались на концах, чтобы обрамлять её лицо, будто так и было задумано.  Она никогда не пыталась сделать из этого что-то большее, никогда не выкладывала фотографии, никогда не общалась с репортёрами. Ей было всё равно, позвонит он или нет. Таков был уговор. Она была клапаном для сброса давления. Утешением. Привычкой. Они трахались время от времени уже довольно давно. Пару месяцев, наверное. Достаточно долго, чтобы она знала, где лежит запасная зубная щётка, и достаточно мало, чтобы она никогда не напрашивалась остаться на завтрак. Ацуму это нравилось. Всё было чисто. Просто. Без обязательств. Поэтому, когда он написал ей поздно ночью после силовой тренировки — руки ныли, в голове гудело, — он не ожидал ничего нового. Никакого флирта, никаких пустых разговоров. Только поцелуи, руки и кожа.  Всё знакомо. Но что-то пошло не так. Ацуму осознал это минуты через три. Его тело отказывалось подчиняться. Не по-настоящему. Он был там, на ней, двигался на автомате. Целовал её ключицу, вел руками вверх по её бёдрам — но всё это казалось неправильным. Его тело не доводило дело до конца. Она заметила, но ничего не сказала.  Просто проскользнула на колени между его раздвинутых ног и попыталась снова. Ацуму уже наполовину охватила паника, когда несколько мгновений спустя она отстранилась от него, слегка нахмурив брови. Её рот лоснился, а пальцы всё ещё слабо сжимали его обмякающий член. — Ты в порядке? — мягко спросила она. — Я в норме, — слишком быстро ответил он, и его голос прозвучал натянуто. Она не стала настаивать. Просто ждала, моргая и глядя на него так, словно уже знала, что из этого ничего не выйдет. Но Ацуму отказывался позволить всему закончиться вот так. Его гордость не позволяла. Поэтому он резко качнул головой, шумно выдохнул через нос и жестом велел ей повернуться задом. Она помедлила всего секунду, прежде чем подчиниться, убрала волосы набок и устроилась на подушках, приподняв бёдра. Ацуму сел позади неё, доставая презерватив из ящика прикроватной тумбочки. Он перебирал его пальцами, словно это могло выиграть ему время, могло всё исправить. Он закрыл глаза. Подумай о чём-нибудь. О чём угодно. Но его мозг наотрез отказался давать ему то, чего он хотел. Всё шло вспышками — и ни одна из них не была связана с девушкой под ним. Изгиб бицепса. Резкая линия челюсти. Чёрные кудри, зачёсанные назад после душа. Тот короткий тихий стон, который издавал один конкретный человек, когда тяжело приземлялся в падении за мячом. Ацуму стиснул зубы. Нет. Только не он. Кто угодно, только не он. Но его тело всё равно среагировало. Ровно настолько, насколько нужно. Он глухо застонал и натянул презерватив — едва-едва. Тот сел неуклюже и наполовину, но сойдёт. И затем он толкнулся в неё, сжав челюсти так сильно, что они заныли. Она мягко застонала под ним, двигая бёдрами, её дыхание перехватило. Этот звук эхом разнёсся по комнате, словно пощёчина. Женский. Слишком женский. Этот момент ударил по нему, как внезапный хук под дых. Его темп сбился. Руки слегка задрожали, и прежде чем он успел это остановить — он вышел из неё. — Мия-сан-…?— она повернулась ровно настолько, чтобы бросить взгляд через плечо, нахмурив брови и всматриваясь в его лицо. Лицо Ацуму залила краска. Унижение. Беспомощность. Всё его лицо горело. Он потянулся рукой вниз, прикоснулся к себе раз, другой — ничего.  Он постарался не показывать, как сильно колотится его сердце. Вместо этого он резко и коротко усмехнулся себе под нос, слишком грубо сорвал презерватив и швырнул его в мусорное ведро. — Боже, — пробормотал он. Затем он поднялся, натянул спортивные штаны, рванул со стула худи. Его волосы всё ещё были влажными от пота. Кожу так и покалывало. — Мия-сан- — начала она, всё ещё переводя дыхание, её грудь мерно поднималась и опускалась. — Я побегать. — Ты… что? — Пробежка. Полуночный кросс. Можешь оставаться или уходить. Мне плевать. Она села на кровати, явно не понимая, стоит ли ей обижаться или просто недоумевать: — Ты серьёзно? Он не ответил. Просто втиснул ноги в кроссовки, схватил ключи и захлопнул за собой дверь. *** Напряжение в отношениях с Сакусой только росло. Сначала тот ничего не говорил. Но его пасы стали резче, слишком резкими. Сакуса несколько раз бросал на него недовольные взгляды после неудачных ударов. — Ты в порядке? — спросил он как-то раз бесстрастным голосом. Ацуму даже глаз не поднял: — Зашибись. Сакуса сухо и презрительно фыркнул: — Ты пасуешь как дерьмо. — Может, это ты нападаешь как дерьмо. Вся команда чувствовала висевшее в воздухе электричество. Хината попытался пошутить. Бокуто предложил им протеиновые батончики, будто это могло как-то всё исправить.  Но ни один из них не шёл на попятную.  Ни на тренировках. Ни в раздевалке. Ни в той звенящей тишине, которая повисала между ними, когда они пересекались и не разговаривали. Но однажды ночью плотину прорвало. Они остались в раздевалке последними после поздней тренировки в тренажёрке.  Там пахло потом и кондиционером для белья, а гудение люминесцентных ламп над головой звучало как предупреждение. Ацуму сидел на скамье с полотенцем на шее, его волосы всё ещё были влажными.  Сакуса собирал вещи напротив него. И прежде чем Ацуму успел опомниться, слова сами сорвались с языка: — Ты гей? Сакуса замер. Повернулся. Уставился на него. — Что? — Ты меня слышал. Прошла пауза.  — Это действительно подходящее время для таких вопросов? — Ты никогда не говоришь о девушках. Никогда ничего не вставляешь, когда другие треплются. Это заставляет задуматься. Сакуса прищурился: — Что, блять, с тобой не так в последнее время? — Я задал тебе вопрос. — А я спросил, в чём твоя проблема, — отрезал Сакуса, делая шаг вперёд. — Ты всю неделю ведёшь себя как мудак. Ты заваливаешь пасы, нарываешься на драку, а теперь расспрашиваешь меня о моей ориентации, будто это твоё дело. Ацуму резко встал, полотенце упало на пол: — Может, я пытаюсь кое в чём разобраться. — Тогда, может, тебе стоит перестать искать ответы во мне. Это задело сильнее, чем должно было. Лицо Ацуму покраснело. — Забудь, — пробормотал он, хватая спортивную сумку. — Мне это нахуй не сдалось. Он вылетел вон, а его сердце колотилось так, словно его поймали на чём-то, в чём он сам ещё не был готов признаться. *** После этого Ацуму мало разговаривал с Сакусой. Не из вредности, не совсем. Ему просто было слишком стыдно. Он слишком остро помнил тот жар, который всё ещё тлел у него под кожей после той ночи.  Девушка. Тишина. То, как его мысли наотрез отказывались подчиняться. На площадке он был в порядке. Собран. Сфокусирован. Он пасовал так, словно ничего не изменилось, потому что на площадке он мог контролировать всё. Свои руки. Своё дыхание. Ритм каждого наброса, вес каждого паса.  Сакуса не подвергал сомнению ни один из них. Они двигались как обычно.  Чисто.  Механически. Но за пределами площадки? Контроль испарялся. Осаму звонил ему через день, всё ещё без умолку треща о девушке, с которой встречался. Какая-то шатенка с кривой ухмылкой, которая работала в кафе неподалёку от «Онигири Мия». Хината и Бокуто были ещё хуже.  Громкие, пошлые и слишком уж гордые своими недавними похождениями. В раздевалке Бокуто отпустил какой-то грубый комментарий о девушке, которая умеет «прогибаться как кошка», а Хината практически согнулся пополам от смеха, выдав в ответ что-то про бёдра и растяжку. И всё становилось только хуже, когда они уезжали на выезды. Гостевой матч, пара ночей в отеле до и после. Он даже бровью не повёл, когда менеджер сказал, что его снова заселяют в один номер с Сакусой. Просто кивнул. Взял карту-ключ.  Притворился, что пульс не бьётся у него в самом горле. Когда они добрались до номера, то не разговаривали. Просто вошли, бросили сумки и заняли свои кровати. Сакуса занял ту, что у окна. Как обычно. Он первым пошёл в ванную, без единого слова стягивая с себя тренировочную форму. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Ацуму слушал, как включилась вода, и старался ничего себе не представлять. Старался не воображать, как пар окутывает плечи Сакусы. Как вода стекает по его груди. По шее. По бёдрам. Вместо этого он сел на пол, прислонившись спиной к ковролину отеля, аккуратно подбрасывая мяч в воздух и ловя его. Пас. Приём. Пас. Приём. Ритмично. Знакомо. Дверь ванной открылась. Ацуму поднял глаза и мгновенно пожалел об этом. Сакуса стоял там с полотенцем низко на талии, его кожа раскраснелась от жара, а влажные волосы завивались на концах.  Его грудь слегка блестела, капли воды дорожками сбегали по кубикам пресса — прямо как в какой-то грёбаной рекламе. Лицо Ацуму залило краской. Он вскочил на ноги и метнулся в ванную так быстро, что едва не споткнулся о собственные кроссовки. Он не дышал до тех пор, пока дверь не оказалась заперта на замок. *** Оставшуюся часть ночи они не разговаривали. Просто двигались мимо друг друга в привычной тишине. Раскладывали одежду на следующий день, ставили телефоны на зарядку, чистили зубы.  Две кровати. Два ритуала. Никаких разговоров. Ацуму залез под одеяло, повернувшись лицом к стене. Попытался заставить себя уснуть. Но воздух, казалось, был пересыщен этим. Невысказанное напряжение пульсировало прямо под поверхностью. Затем, после долгой паузы в тишине- — Ты гей? Ацуму резко перевернулся, злобно уставившись на него:  — Что это, блять, за вопрос? — Ты меня спрашивал. — Ага. Один раз. — Ты сам начал эту мысль. — Завались. — Ты думаешь об этом больше, чем признаёшь. Ацуму сел на кровати, его сердце бешено колотилось: — Я не гей. Сакуса пожал плечами: — Точно, меня-то ты бы точно не обманул. Грудь Ацуму вздымалась, дыхание перехватило от смеси злости и чего-то ещё. Чего-то, что было похоже на стыд, но им не являлось. — Ты ни хрена не знаешь, о чём говоришь. — Ты помешан на том, что я делаю, что говорю и с кем бываю, — хладнокровно произнес Сакуса. — Ты постоянно пялишься, будто чего-то ждёшь. — Ты сам всё это выдумываешь у себя в голове. — Тогда почему ты краснеешь? Ацуму встал, сжав кулаки: — Ты слишком много о себе возомнил. — Это ты катишься по наклонной. Не я. — Ты делаешь из этого проблему! — Это уже проблема, Мия. И на этом всё. Что-то оборвалось. Потому что он уже преодолевал расстояние между их кроватями, уже хватал Сакусу за ворот футболки, уже вжимался в его губы поцелуем — резким, неуклюжим и жестким. Сакуса не стал сомневаться ни секунды. Его рука крепко обхватила бедро Ацуму, притягивая его ближе, и он ответил на поцелуй с чем-то большим, чем просто страсть.  С чем-то похожим на вызов.  Их губы двигались грубо, неистово, они задевали друг друга зубами, делясь рваным дыханием и стонами, и, когда рука Ацуму обхватила шею Сакусы сзади, чтобы удержать его, дело было уже не в желании победить. Дело было в вожделении. Ацуму даже не осознавал, как тяжело он дышит, пока посреди поцелуя их зубы не стукнулись друг о друга и он не застонал прямо в губы Сакусы, неосознанно подаваясь бёдрами вниз. Сакуса издал низкий звук у его губ, что-то среднее между рыком и мычанием. И, когда в следующий раз Ацуму прижался к нему сильнее, Сакуса ухмыльнулся. — Трёшься, как собака в течке, —  пробормотал он хриплым голосом. Ацуму застонал, залившись краской: — Заткнись нахрен. Сакуса лишь выгнул бёдра навстречу в ответ, и от этого трения они оба застонали. Их спортивные штаны не были рассчитаны на такое — уже натянутые, уже горячие и липкие в районе пояса. Ацуму снова качнулся бёдрами притирку к нему, и снова, и на этот раз пальцы Сакусы впились в его бока, будто он ничего не мог с собой поделать, будто ему нравилось это давление. Поцелуй стал злым. Неистовым.  Сплошная слюна, зубы и едва сдерживаемые вздохи. Рука Ацуму скользнула вверх по груди Сакусы, его ногти слегка проехались по коже сквозь тонкую ткань футболки, но Сакуса всё равно не останавливал его.  Не отталкивал. Напротив, он притягивал его ближе, зажимая его нижнюю губу своими зубами и потягивая её до тех пор, пока Ацуму тихонько не выругался. Это было безумием. Он зажимался с Сакусой. С Сакусой. И Сакуса позволял этому происходить. Это было в каком-то смысле дико. В каком-то смысле чертовски возбуждающе. Ацуму поцеловал его сильнее, чтобы скрыть тот факт, что это было слишком хорошо. Его бёдра снова требовательно и нетерпеливо подались вперёд, и Сакуса зашипел, когда их члены прижались друг к другу, разделённые лишь хлопком ткани и давлением. — Блять, — пробормотал Ацуму, прикусывая Сакусу за челюсть, его дыхание было прерывистым. — Я не… это не- Он шумно выдохнул, когда Сакуса снова качнул бёдрами вверх, его глаза затрепетали. — Я не гей, — внезапно сказал Ацуму. Сакуса рассмеялся.  Рассмеялся. Не громко. Просто коротко и сухо хмыкнул ему в щеку, повернул голову и пробормотал: — Ага. Конечно. Ацуму застонал, словно хотел возразить, но вместо этого поцеловал его — так сильно, что мог остаться синяк. Будто если он поцелует его достаточно крепко, то сможет заставить замолчать их обоих. Но Ацуму не переставал двигаться.  Он не мог. Его бёдра поймали ритм, который граничил с безумием, — он вжимался в Сакусу так, словно ему это было жизненно необходимо, ловя это трение, будто оно могло избавить его от необходимости думать. Их спортивки теперь были влажными, местами промокшими насквозь, горячими и липнущими к телу. Давление между ними нарастало с каждым толчком, с каждым движением члена о член. Сакуса, со своей стороны, почти ничего не говорил. Он просто… наблюдал. Тёмные глаза полуприкрыты, дыхание тяжёлое, губы покраснели и искусаны поцелуями, брови лишь слегка сдвинуты, словно он был зациклен на чём-то, что ни за что не хотел упустить. И Ацуму — блять — он просто терял контроль под этим взглядом. Он не мог перестать издавать звуки.  Тихие, резкие вздохи, которые срывались помимо его воли — каждый раз, когда Сакуса подавался навстречу, или крепче сжимал пальцы на его бёдрах, или целовал его так сильно, что голова шла кругом. Он чувствовал себя пьяным. Словно парящим в воздухе. Слишком горячим. Напряжение росло, росло и росло… Ацуму сильно кончил прямо в спортивные штаны, зажатый между их телами, хватая ртом воздух так, словно из него выбили дух.  Его бёдра дёрнулись, мышцы напряглись. Он издал тихий, глухой звук прямо в губы Сакусы, после чего полностью замер, а его грудь тяжело вздымалась. А затем- Тишина. Он замер. Сакуса уставился на него снизу вверх, часто моргая. Ацуму отстранился на несколько дюймов — ровно настолько, чтобы увидеть весь этот беспорядок между ними, влажное пятно, расползающееся по передней части его штанов. Его лицо вспыхнуло пунцовым цветом. — Я… — начал он сорвавшимся голосом, уже сдвигаясь, чтобы отползти назад. — Блять, это было не- Сакуса просто молча смотрел на него. И Ацуму лихорадочно затарахтел, пытаясь заполнить тишину, найти хоть какие-то слова, чтобы не выглядеть полным девственником. — Просто… сука. Давно… давно уже никого не было. Сакуса моргнул. — Не смотри на меня так, — пробормотал Ацуму, утирая горящее лицо. — Это твоя вина. — Моя вина? — Ты меня не остановил! Сакуса чуть наклонил голову, его глаза медленно скользнули по нему: — Не думал, что ты этого хотел. Ацуму застонал, лицо так и полыхало — потому что какого, блять, хрена только что произошло. Они оставались в таком положении ещё секунду. А затем — мягко, так мягко, что он едва не вздрогнул — Сакуса протянул руку и запустил пальцы в его волосы. Без злости. Без сарказма. Просто… нежно. Подушечки пальцев перебирали растрёпанные от пота крашеные светлые пряди, словно он пытался его успокоить. У Ацуму перехватило дыхание, и на секунду ему показалось, что он сейчас растает. Прямо здесь. На этом матрасе. Но прежде чем Сакуса успел что-либо сказать — прежде чем эта нежность переросла в нечто такое, к чему Ацуму ещё не был готов, — Ацуму соскользнул с кровати и опустился на колени. Он не смотрел на Сакуру, когда притянул его ближе, крепко обхватив руками за бёдра и направляя к краю матраса. Он слышал, как у Сакусы спёрло дыхание, чувствовал, как напряглись мышцы на его бёдрах под его ладонями. Они не проронили ни слова. Но Сакуса мёртвой хваткой вцепился в постельное бельё обеими руками. Ацуму зацепил пальцами резинку спортивных штанов и трусов Сакусы, стягивая их вниз одним плавным движением. Он не позволил себе колебаться. Просто подался вперёд и взял его в рот, быстро и жадно обхватив губами его член — будто чем быстрее он это сделает, тем меньше времени останется на сомнения. Сакуса издал низкий стон, слегка запрокинув голову, одна его рука ещё сильнее сжала простыню. Ацуму посмотрел на него снизу вверх; его щёки уже горели, а челюсть работала, подстраиваясь под ритм.  Он вспомнил те несколько раз, когда это делали ему самому, и попытался повторить движения.  Давление. Всасывание. Немного языка. Это ведь не может быть так уж сложно. Но мгновение спустя Сакуса резко выдохнул, посмотрел вниз и пробормотал: — Ты не очень-то хорош в этом. Ацуму тут же отстранился, нахмурив брови: — Ты серьёзно, что ли? Но не успел он закончить оскорбление, как рука Сакусы снова скользнула в его волосы — на этот раз крепче, увлекая его за собой вперёд. — Притормози, — сказал он. — Больше языка. Ацуму закатил глаза. Но послушался.  Подстроился. Изменил угол. Чуть сильнее распластал язык, вливаясь в ритм, а не набрасываясь на него. И это сработало- Бёдра Сакусы вздрогнули. Его дыхание сбилось. Его рука оставалась в волосах Ацуму, не подталкивая, а направляя, и пальцы сжимались каждый раз, когда Ацуму делал всё как надо. Ацуму не произнёс ни слова. Просто сосредоточился. Позволил жару нарастать между ними. Медленной потере контроля. Когда бёдра Сакусы резко подались навстречу, это застало Ацуму врасплох.  Он приоткрыл глаза как раз вовремя, чтобы почувствовать, как изменилось давление, и тяжесть спермы Сакусы уже была в его горле. Он тихонько поперхнулся, чуть отстранился, его щёки залил розовый румянец. И когда он поднял взгляд, Сакуса смотрел на него. Запыхавшийся.  Раскрасневшийся. Напряжённо нахмуривший брови, с приоткрытыми губами. Они долго, целую секунду, смотрели друг на друга. Затем Ацуму облизнул губы, вытер уголок рта тыльной стороной ладони и опустился на пятки. — Никто не должен об этом знать. Взгляд Сакусы не дрогнул. Он коротко кивнул. — Да, — тихо сказал он. — Я знаю.