denial is a river in egypt, atsumu [ Ты просто отрицаешь очевидное, Ацуму]

Они не говорили об этом. Ни той ночью. Ни на следующее утро. Ни в лобби отеля, где Сакуса цедил чёрный кофе, а Ацуму дёргал коленом, глядя куда угодно, только не на Сакусу. Тишина между ними не раскололась. Она просто изменилась — натянулась, как струна. Ничто в лице Сакусы его не выдавало.  Его голос оставался прежним, тон — сухим и размеренным. Поза — расслабленной. Взгляд — нечитаемым. Тем временем Ацуму чувствовав себя так, словно он, блять, взлетает на воздух. Потому что у него во рту побывал член Сакусы. Он пробовал его на вкус, кончил в свои грёбаные треники, как какой-то отчаявшийся, изголодавшийся по ласке идиот... а теперь они снова просто товарищи по команде? Товарищи, которые вместе разминаются. Сидят рядом в автобусах. Плечом к плечу разбирают видеозаписи матчей. Товарищи, которые сталкиваются взглядами посреди тренировки и ничего не говорят, но... Боже. Это было похоже на удар током. В первый раз, когда это случилось — всего лишь мимолётный взгляд через площадку во время отработки подач, — позвоночник Ацуму выпрямился так, словно ему за шиворот плеснули ледяной воды. Он выронил мяч из рук, а его глаза скрестились с глазами Сакусы на полсекунды дольше, чем следовало. Он отвернулся так резко, что в шее хрустнуло. И всё равно его член предательски зашевелился в шортах, словно говоря: о, мы снова это делаем? Он ненавидел это. Ненавидел то, что выражение лица Сакусы не менялось. Ненавидел, что Сакуса вёл себя так, будто это ничего не значило. И теперь Ацуму замечал абсолютно всё. Замечал, как Сакуса задевает его, проходя мимо в раздевалке с накинутым на бёдра полотенцем, когда пар всё ещё липнет к его коже.  Замечал, как Сакуса стоит слишком близко во время упражнений, уперев руки в колени, с влажными волосами и слегка приоткрытыми губами, переводя дыхание.  Замечал, как Сакуса сидит рядом с ним на пресс-конференциях, соприкасаясь коленями... едва-едва... но этого хватало.  Хватало, чтобы у Ацуму перехватывало дыхание. Хватало, чтобы ему приходилось переносить вес тела, притворяться, будто он чешет ногу, — делать что угодно, лишь бы не выпрыгнуть из собственной шкуры. Сакуса никак не реагировал. По крайней мере, явно. Но иногда Ацуму замечал, как розовеют кончики ушей Сакусы. Особенно когда у Ацуму прорезался сильный акцент — обычно, когда он злился из-за судейской ошибки или был взвинчен после победы, и слова сыпались из него слишком быстро, так что даже репортёры не успевали ничего разобрать. И Сакуса смотрел на него. Не с раздражением. Не с умилением. Просто смотрел. Тихо, нечитаемо, слушая. И Ацуму приходилось притворяться, будто он не прокручивает ту ночь в отельном номере каждый раз, когда закрывает глаза. Будто он не дрочит на эти воспоминания почти каждую, блять, ночь. Потому что, сука. Он просто не мог об этом не думать. Всё начиналось медленно. Всего раз или два за ту первую неделю. Из-за фрустрации, из-за остатков адреналина.  Ничего особенного. Но затем это превратилось в рутину. Свет выключен. Телефон экраном вниз. Голова откинута на подушки. Рука крепко сжимает член, пока он сдерживает стоны, хотя и живёт один. И что его убивало, так это то, насколько легко всё получалось. Стоило только подумать о руках Сакусы. О его рте. Его голосе. О том, как он смотрел на Ацуму снизу вверх. О том, как он касался его — сдержанно, но не холодно. О том, как он рассмеялся, когда Ацуму кончил в штаны, словно подросток. Он кончал сильнее, чем когда-либо в жизни. Каждый раз. Без осечек. Он заканчивал с раскрасневшимся лицом, тяжело вздымающейся грудью, с липкой, горячей ладонью и с тоскливой, глухой тянущей болью внизу живота. Потому что какого хуя это вообще такое? И почему Ацуму так сильно его хотел. Не в каком-то там смысле фантазий из раздевалки. А по-настоящему хотел. Так, что-посреди-бела-дня ты не-можешь-перестать-пялиться-на-его-руки и задаёшься вопросом: как бы он снова выглядел подо мной? *** Однажды утром Сакуса вошёл в раздевалку, когда Ацуму стоял на одном колене у своего шкафчика, туго затягивая шнурки на кроссовках для тренировок, — и Ацуму покраснел. И это был не просто лёгкий румянец на щеках. Это был всепоглощающий, бьющий под дых жар, от которого запылали уши, а пальцы запутались в узле.  Он не поднимал головы, пытаясь вести себя как обычно. Словно его мозг прямо сейчас не крутил на повторе лучшие моменты из того раза, когда он видел Сакусу полураздетым и тяжело дышащим под ним. Словно Сакуса не сжимал его волосы в кулаке, когда кончал. Словно он не пробовал его на вкус. Сакуса ничего не сказал.  И дважды смотреть не стал. Просто коротко кивнул ему — спокойно и бесстрастно, как и всегда, — после чего скинул куртку и направился к своему шкафчику, будто это было самое обычное утро. Но Ацуму это почувствовал.  Почувствовал животом. Горлом. Тупой болью за глазами от того, как мало он спал накануне ночью, потому что — да, он снова думал об этом. Снова, и снова, и снова. Он резко развернулся, делая вид, будто копается в своей спортивной сумке. Что угодно, лишь бы занять руки и не поднимать глаз. И тут, конечно же, вошёл Бокуто, который уже на ходу вовсю трещал с Хинатой. — ...и я ему такой говорю: «Бро, мне плевать, насколько ты силён, ты меня так не поднимешь!» Ацуму едва улавливал суть разговора, пока Бокуто не повернулся к Сакусе. — У тебя ведь сильные ноги, да? Ты бы, наверное смог бы присесть, Цум-Цум присел вообще без проблем. Ацуму резко вскинул голову: — Чего? Бокуто ухмыльнулся: — Ты большой, конечно, но сложен нормально. Он бы тебя поднял. Сакуса, даже не повернувшись в их сторону, пробормотал: — Не интересно. Ацуму фыркнул и снова повернулся к сумке, словно та могла поглотить его целиком. Он натянул тренировочную футболку быстрее, чем требовалось; челюсть была сжата, а сердце колотилось, хоть всё это и близко ничего не должно было значить. Но Сакуса ни разу на него не взглянул. И именно это заставляло его сходить с, блять, ума. Полнейшее отсутствие хоть какого-то признания случившегося. А Бокуто — добродушный, громкий, непрошибаемый Бокуто — продолжал делать только хуже, сам того не сознавая: — Цуму-Цуму, помнишь ту девчонку из Сендая? Ну, про которую ты говорил, что она прётся по всяким там верёвкам и кристаллам? Ацуму поперхнулся: — Боккун... тебе обязательно вспоминать это прямо сейчас? — А что? — Бокуто моргнул, абсолютно не смутившись. — Смешная же история! — Не такая уж и смешная, — пробормотал Ацуму, запуская в его голову полотенцем — скорее ради того, чтобы отвлечь внимание, чем чтобы наказать. Сакуса ничего не сказал. Не рассмеялся. Не посмотрел. Просто продолжал тейпировать пальцы всё в том же привычном ритме, будто всё это его не касалось. Но Ацуму знал, что тот слушает. Почувствовал это по тому, как слегка дернулись плечи Сакусы, когда Бокуто спросил: — Пойдёшь с нами сегодня вечером? Мы с Хинатой собираемся заглянуть на рамэн. Сакуса не поднял глаз: — Нет. Ацуму ненавидел то, как у него скрутило живот от этого ответа. Ненавидел, что его это вообще волнует. Потому что а что он должен был сделать?  Подойти и сказать: «Эй, помнишь, как мы зажимались, и я кончил в штаны, трясь о тебя как собака? Хочешь потрещать об этом перед рамэном?» Для таких ситуаций не было готовых сценариев. Был только он, запертый в собственной голове, обливающийся потом на тренировке, слишком громко смеющийся и избегающий взгляда Сакусы так, словно тот мог его обжечь. А может, уже обжёг. *** В «Онигири Мия» было преимущественно тихо к тому времени, как туда заглянул Ацуму. Было уже почти десять — час пик во время ужина давно прошёл, до закрытия оставалось совсем чуть-чуть.  В заведении пахло рисовым уксусом и жареной рыбой. Свет был приглушён, а из колонок лениво и тихо играло что-то ненавязчивое. Осаму стоял за стойкой с засученными по локти рукавами и с тряпкой в руке протирал последние несколько подносов. Ацуму сидел на барном стуле, ссутулившись; стакан с ячменным чаем покрывался каплями конденсата, холодя ладонь. С тех пор как вошёл, он почти ничего не говорил.  Только буркнул «здарова» и сполз на сиденье так, словно гравитация давила на него сбоку. Осаму не стал наседать. Не сразу. Он слишком хорошо знал своего брата и понимал: когда Ацуму затихает, внутри у него что-то зреет. Так было всегда. Когда Ацуму молчал — это был самый верный тревожный звоночек. В конце концов Осаму опёрся локтем о стойку, закинув тряпку в раковину позади себя. — Ну, — сказал он, нарушая тишину. — Ты собираешься рассказать мне, какая муха тебя сегодня укусила, или мы так и будем сидеть тут до закрытия? Ацуму медленно и протяжно выдохнул через нос: — Я в норме. Осаму фыркнул: — Ты худший лжец из всех, кого я знаю. — Я устал, — бросил Ацуму, хотя его плечи не были опущены так, как это обычно бывало, когда он действительно выматывался. — Тренировка была долгой. — Дело не в этом, — Осаму потянулся к пачке чеков возле кассы и начал раскладывать их по стопкам. — Ты постоянно устаёшь, но рот у тебя при этом не закрывается. У тебя что-то на уме. Ацуму почесал висок, запустив пальцы в волосы, а затем пожал плечами: — Ничего серьёзного. — Чушь собачья. Прошла пауза. Затем Ацуму осторожно спросил: — Тебе когда-нибудь нравились парни? Осаму замер прямо посреди того, как складывал чек. Поднял глаза. Его брови взлетели чуть ли не до линии роста волос. — Что? — Я говорю... — Ацуму откашлялся. — Тебе когда-нибудь нравился парень? Ну, в смысле, казался ли тебе какой-нибудь парень, знаешь... симпатичным или типа того. Осаму моргнул, глядя на него. Затем медленно вернулся к протиранию стойки. Ацуму пренебрежительно хмыкнул, скрестив руки на груди: — Забудь. — Да погоди, — Осаму снова выпрямился. — Ты это сейчас серьёзно меня спросил? — Нет, — проворчал Ацуму, и его щёки покраснели. — Забей. Осаму слегка подался вперёд, его губы дёрнулись в ухмылке: — Ну, в смысле, я, наверное, думал о каких-то парнях, что они хороши собой. Ну, объективно. Но это не значит, что я хочу с ними зажиматься. Ацуму ссутулился ещё сильнее: — Я не это имел в виду. — Ну а что ты тогда имеешь в виду? — спросил Осаму. — Ты ходишь вокруг да около. Просто выкладывай. — Это... — начал Ацуму и осёкся. Челюсть сжалась. Осаму ждал, теперь уже скрестив руки и облокотившись о стойку так, словно в его распоряжении была вся ночь. — Это кое-кто из команды, — пробормотал Ацуму. — Ага. — Перестань на меня так смотреть. — Я вообще никак на тебя не смотрю, — ровным голосом ответил Осаму. — Я просто жду, когда у тебя наконец появятся яйца и ты скажешь то, что хочешь сказать. Ацуму что-то пробормотал себе под нос и провёл ладонями по лицу. — Только не смейся, — сказал он тихим голосом. — И не вздумай ничего вякать. — Я и так ничего не вякаю. — Я серьёзно. Если ты заржешь, я просто уйду отсюда и больше никогда тебе ничего не расскажу. Осаму закатил глаза: — Господи, ладно, не буду я смеяться. Что стряслось? Ацуму покосился на дверь, а затем пробормотал сквозь зубы: — Я, возможно... поцеловал кое-кого. — Угу. — ...И, возможно, мы занялись кое-чем ещё. Осаму прищурился: — Каким ещё «кое-чем»? — Ну этим самым, Саму, боже. Губы Осаму дёрнулись: — Ладно. Этим самым. — С... парнем. Осаму моргнул. Около трёх секунд его лицо оставалось впечатляюще нейтральным. А затем- — Пфф- Ацуму с размаху ударил рукой по стойке: — Я же просил не смеяться! — Да я и не смеюсь! Я-… — Осаму сдержался, откашлялся и согнал ухмылку со своего лица. — Ладно, ладно. Прости. Продолжай. Ацуму вздохнул: — Это не было запланировано. Оно просто само случилось. — И тебе понравилось. Ацуму не ответил. Осаму наклонил голову: — Ну так понравилось? — ...Да, — признался Ацуму секунду спустя, и его голос прозвучал тише, чем Осаму когда-либо слышал. — Понравилось. Между ними воцарилась тишина.  Наконец Осаму тихо и ровно произнёс: — Это был Сакуса? Ацуму резко вскинул голову, его глаза округлились: — Как ты, блять... Осаму фыркнул: — Думаешь, я не замечаю, как ты краснеешь, будто девственник, каждый раз, когда он входит в помещение? — Ничего я не- — Да, конечно. Ацуму застонал, мягко стукнувшись лбом о стойку: — Я тебя ненавижу. Осаму тихонько рассмеялся: — Да не, ты меня любишь. Я единственный, кто готов терпеть твои драмы. — Иди нахуй. Какое-то время они молчали. Осаму заканчивал возиться с подносами, а Ацуму сидел, ссутулившись, в полном поражении. Затем Осаму тихо сказал: — Может, тебе стоит попробовать поговорить с ним вместо всей этой херни со странными страданиями на расстоянии? Ацуму пренебрежительно хмыкнул, уткнувшись в локти: — Ага, конечно. — Я серьёзно. — Это было всего один раз. — Допустим, — сказал Осаму. — Но ты ведёшь себя так, будто он наглухо засел у тебя в башке и не платит за аренду. Ацуму пробормотал: — Так и есть. Осаму двигался бесшумно: забрал тряпку из раковины, стал один за другим переворачивать стулья ножками вверх и ставить на столы. На секунду он скрылся в подсобке, вернулся с ключами и с глухим щелчком провернул замок на входной двери. Ацуму не двигался. Осаму перевернул табличку с «ОТКРЫТО» на «ЗАКРЫТО» и выключил последнюю верхнюю лампу, погрузив комнату в тёплую, приглушённую тишину. Ацуму позволил своему телу расслабленно обмякнуть на стойке, прижавшись к дереву щекой и лениво перебирая пальцами пару палочек для еды. Ему следовало пойти домой. Всё тело ломило после тренировки. Плечи ныли, а мышцы бёдер грозились свести судорогой каждый раз, когда он двигался слишком резко. Но он оставался. Он и сам не знал почему. Было что-то умиротворяющее в тишине ресторанчика, в негромком грохоте складываемых сзади подносов, в том, как Осаму ходил вокруг — уверенно, невозмутимо, предсказуемо. Это успокаивало. А у Ацуму в последнее время с этим был дефицит.  И тут полотенце прилетело ему прямо в голову. — Какого хуя? — Ацуму вздрогнул, чуть не выронив палочки, и резко повернулся, чтобы злобно зыркнуть на брата. — Раз уж ты собрался тут киснуть, — сказал Осаму, — то хотя бы отработай своё пребывание. Ацуму театрально застонал: — Ты мне вообще-то даже не платишь, если ты не в курсе. — Радуйся, а то ты и шваброй-то машешь хреново. Ацуму закатил глаза с такой силой, что у него едва голова не разболелась. Тем не менее, он поднялся и поплёлся в подсобку за метлой.  Он начал с обеденного зала. Сметал крупицы риса и пыль у окон, выудил обёртку от палочек из-под одного из диванчиков. Его кроссовки тихонько поскрипывали по полу. Осаму к тому времени уже разобрался с кассой, запер ящик и переключился на бланки инвентаризации.  Они работали параллельно, в тишине — так они делали всегда, когда не орали друг на друга. Когда пол стал относительно чистым, Ацуму потащился обратно к раковине, набрал ведро воды и вытащил его в зал, расплёскивая через край на ходу. Какое-то время они почти не разговаривали. Только шуршание швабры да шорох бумаг на полках. Знакомый белый шум. И вдруг ни с того ни с сего, словно эта мысль всю ночь скреблась у него в горле изнутри. — Ты... это, — начал Ацуму тихим, немного неловким голосом. — Как ты вообще относишься к... ну. К геям? Осаму не поднял глаз. Лишь коротко, с усмешкой выдохнул: — Это вопрос с подвохом? Ацуму хмуро уставился на насадку швабры, заталкивая её в угол: — Нет, я просто... Он запнулся, чувствуя, как лицо слегка горит. И уже пожалел, что вообще что-то ляпнул. Проходивший мимо Осаму слегка шлёпнул его по затылку ламинированным меню: — То, чем другие люди занимаются у себя в спальне, меня не касается. Если только они не делают это в моём ресторане. Ацуму хмыкнул: — Это был серьёзный вопрос. — Я дал тебе самый настоящий ответ, — сказал Осаму, возвращаясь к началу зала и протирая кухонным полотенцем стойку хостес. Затем он повернулся и посмотрел на Ацуму, опершись одним локтем о стойку и всё ещё держа полотенце в руке. — Послушай, придурок, — сказал он чуть мягче. — Я буду любить тебя независимо от того, кого ты целуешь. Ты можешь привести домой кого-то с двумя головами и дурацкой стрижкой, и я всё равно их накормлю. Ацуму тихонько фыркнул: — Ну и планка у тебя. — Я серьёзно, — гнул свою линию Осаму. — Хочешь встречаться с парнем? Ладно. Хочешь выйти замуж? Без проблем. Хочешь навсегда остаться тупым, эмоционально зажатым волейбольным гремлином? Тоже сойдёт, хоть это и глубоко прискорбно. Ацуму стал возить шваброй медленнее, позволяя этим словам уложиться у себя в голове. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, — добавил Осаму. — Вот и всё. И плевать, с кем именно. Главное… убедись, что с этим человеком ты чувствуешь себя человеком, а не проблемой. Ацуму не ответил, лишь продолжал гонять швабру длинными, ровными мазками, сгоняя остатки мыльной воды в угол. Тогда Осаму спросил — на этот раз тише и участливее: — Переживаешь из-за того, что скажут люди? Ацуму кивнул, не поднимая глаз: — Да, — признался он вполголоса. — Даже не столько из-за фанатов. Хотя, наверное, из-за них тоже. Больше из-за парней по команде. Репортёров. Тренеров. Хрен знает. Я так долго вкалывал, создавая определённый образ... Он выдохнул, запустив пятерню в волосы. — Он чистый. Продаваемый. Безопасный. Осаму хмыкнул: — Думаешь, ты единственный на этой площадке, у кого есть секреты? Ацуму уставился на него, моргая. — Гарантирую, что нет, — отрезал Осаму. — А те, кто действительно важен? Им будет плевать. Они знают, какой ты на самом деле. Знают, как тяжело ты пашешь. — А если им не плевать? — спросил Ацуму едва слышным шёпотом. — Тогда пошли они нахуй, — невозмутимо выдал Осаму. Ацуму судорожно выдохнул, слабо улыбнувшись: — У тебя всё так просто звучит. — Ни хрена не просто, — возразил Осаму. — Но математика элементарная. На чьё мнение тебе не насрать? На незнакомцев с хэштегами или на людей, которые приедут вытаскивать тебя из истерик в три часа ночи? Ацуму наклонил голову: — А разве ты не обязан делать это по закону в любом случае? Осаму презрительно фыркнул: — Я бы оставил тебя там гнить чисто из принципа. Не испытывай судьбу. Это заставило Ацуму немного рассмеяться. Осаму постоял так ещё секунду. Затем, проходя мимо, слегка пихнул его локтем в бок: — Я серьёзно, — сказал он. — Ты мой брат. Даже если ты сводишь меня с ума, я люблю тебя. Без всяких условий. Ацуму снова притих. А затем тихонько пробормотал: — Спасибо. Саму. Осаму пожал плечами: — На здоровье. А теперь маши шваброй быстрее. Этот пол сам себя не помоет. — Рабовладелец. — Халявщик. *** Осаму выключил свет в «Онигири Мия» и одной рукой запер входную дверь, пока в другой держал наполовину съеденный рисовый шарик, который собирался доесть ещё перед закрытием. — Ты в порядке? — спросил он, бросив взгляд через плечо. Ацуму кивнул, натягивая капюшон, когда их обдало ночным воздухом. Он ничего не сказал, но Осаму и так всё знал.  Ацуму приехал сюда на автобусе несколько часов назад, когда солнце ещё не зашло. Теперь было темно, тихо, а автобусы уже давно перестали ходить. Осаму жестом подозвал близнеца идти за ним. Ацуму не стал возражать. Это всегда был честный обмен. Поездка на машине прошла в тишине. Не натянутой. Просто… мягкой. Тихо играло радио, но ни один из них толком его не слушал. Ацуму уставился в окно, наблюдая, как мимо проносятся размытые огни города. На полпути к дому он произнёс, почти слишком тихо, чтобы расслышать: — Можешь ничего об этом не говорить? Осаму не отрывал взгляда от дороги: — Не говорить о чём именно? Ацуму бросил на него хмурый взгляд. Осаму ухмыльнулся: — Ага, так я и пошёл трепаться направо и налево, что ты запал на своего товарища по команде. — Я не гей, — тут же пробормотал Ацуму, сползая глубже в сиденье. Осаму тихонько рассмеялся, побарабанив пальцами по рулю: — Да-да, конечно. — Нет. Просто это… дело не в том, что я- — начал Ацуму. — Расслабься, я ни хрена никому не скажу. Ацуму протяжно выдохнул и снова принялся разглядывать мелькание огней. Прошло несколько минут. Затем Осаму как бы невзначай спросил: — Так… что вы двое вообще делали? Ацуму повернулся — медленно-медленно, прищурив глаза: — Ты серьёзно, что ли? — А что? Мне просто любопытно. Ацуму застонал, проведя ладонью по лицу: — Мы далеко не зашли, ладно? Осаму приподнял бровь, но промолчал, выжидая. Ацуму заколебался. А затем пробормотал: — Я кончил в штаны. В машине воцарилась мёртвая тишина. Губы Осаму дёрнулись. — От трения через одежду, — добавил Ацуму, дёргая за завязки своего худи. — Теперь ты доволен? Осаму так и прыснул: — Да ладно, блять, быть не может. Ацуму заехал ему кулаком по руке: — Не смейся. — Да я и не смеюсь! — Но он весь трясся от сдерживаемого смеха, а его глаза блестели. — Ты серьёзно...? — Заткнись, Саму. — Просто — вау. Даже для тебя это сильно. Ацуму злобно зыркнул на него, его лицо полыхало от жара. Через несколько минут они припарковались перед многоэтажкой Ацуму, мотор под ними тихонько урчал.  Ацуму потянулся к заднему сиденью и перекинул спортивную сумку через плечо с усталым кряхтением. Когда он ступил на тротуар, Осаму с тихим жужжанием опустил стекло. — Эй, — окликнул он. Ацуму повернулся, приподняв одну бровь. — Я серьёзно, — сказал Осаму, опираясь локтем на оконную раму. — Я люблю тебя. Ацуму опустил взгляд на асфальт, шаркнул кроссовком по бордюру. Затем коротко кивнул: — Ага… тоже тебя люблю. Он поправил лямку сумки, а затем слегка наклонился, понизив голос: — Я серьёзно. Никому ни слова, ладно? Осаму лениво отдал ему честь, а его губы уже расплывались в улыбке: — Твои секреты в надёжных руках, скорострел хренов. — Боже, — застонал Ацуму, и его щёки снова залило краской. — Надо было пойти пешком. *** Пару ночей спустя Ацуму гипнотизировал взглядом пустое поле ввода сообщения в телефоне, беспокойно дёргая коленом. Он прикусил губу и начал набирать:  йо видел видос который бокуто выложил? Он замер. Стер.   Начал заново: [Ацуму] помнишь тот командный ужин где хината подавился целой креветкой? сейчас пересматривал повтор того матча и никак не мог перестать об этом думать лол Это было не смешно. Не особо. Но звучало как что-то нормальное. Что-то безопасное. Он нажал «отправить». Сакуса прочитал мгновенно. Ацуму сел чуть прямее. Ответ пришёл после долгой минуты. Ацуму уставился в экран. Затем закатил глаза. Ну конечно. Сухой как всегда. Тем не менее, Ацуму попробовал ещё раз: [Ацуму] ты вообще думаешь когда-нибудь о прошлых временах? типа когда ты только пришёл в шакалов? я был той ещё занозой в заднице да лол Появилось многоточие. Исчезло. Затем: [Оми] Мало что изменилось. Ацуму вслух фыркнул, плюхнувшись обратно на кровать. [Ацуму] ты буквально худший человек для переписки [Оми] Переписка неэффективна. Ацуму моргнул, прочитав это. Затем набрал, на этот раз медленнее: [Aцуму] я хочу поговорить. серьезно. Сакуса ответил не сразу. Ацуму видел, как индикатор набора текста то появлялся, то исчезал несколько раз.  Затем наконец: [Оми] Чего ты на самом деле хочешь, Мия? Ацуму откинул голову на спинку дивана.  Секунду он смотрел в потолок, прежде чем написать: [Ацуму] я хочу поговорить [Оми] О чём? [Ацуму] просто… кое о чем [Ацуму] о личном. о нас. Затем, секунду спустя, он добавил: [Ацуму] о той ночи в отеле…. Последовала пауза. Достаточно долгая, чтобы Ацуму дважды проверил свой вай-фай. А затем- [Оми] Ну так говори. [Ацуму] не так. лично. Ещё одна пауза. [Оми] Я могу приехать к тебе. Ацуму захлопал глазами, глядя на экран. [Ацуму] погоди ты реально хочешь ко мне приехать? [Оми] Ты же сам хочешь поговорить.  Стоит сделать это там, где тебе комфортно. [Ацуму] вау. какая забота. [Оми] Скинь адрес. [Ацуму] ты ведешь себя так будто никогда у меня не был? ты приезжал сюда на день рождения хинаты…. [Оми] Я его удалил. Скинь ещё раз. Ацуму закатил глаза, но его пальцы уже вовсю двигались по экрану. Как только он отправил адрес, тут же начал мерить шагами комнату. Бесцельно. Так ходят из угла в угол только тогда, когда пытаются физически вышагать тревогу из собственного тела. Он дважды подряд без всякой причины открыл кухонный шкаф, заглянул в холодильник, будто собирался что-то приготовить (конечно же, нет), поднял плед, сложил его, а затем снова развернул — только чтобы сложить аккуратнее. Поговорить. Просто поговорить. Это всё, что они собирались сделать. Что тут сложного? Вот только почему-то прямо сейчас он сдёргивал угол натяжной простыни со своей кровати. И к тому времени, как он наполовину натянул новый комплект белья, его лицо уже горело. Потому что какого хуя он творил? Он не планировал трахаться с Сакусой. Это не входило в планы. Он позвал его вовсе не за этим. И тем не менее, он продолжал заправлять углы кровати так, как когда-то учила мама. Ровно, гладко, идеально. Просто на всякий случай. Потому что, ну… мало ли что, верно? И тут раздался стук. Один резкий, едва уловимый удар в дверь. Ацуму рванул с места, на ходу разглаживая худи, взъерошил пальцами волосы, вытер влажные ладони о спортивки и наконец открыл дверь. На пороге стоял Сакуса — в капюшоне, в маске, натянутой до самых глаз. Взгляд спокойный. Граничащий с полной нечитаемостью. — Привет, — выпихнул из себя Ацуму слишком высоким голосом. Сакуса ответил не сразу. Лишь слегка наклонил голову, сканируя взглядом его лицо, будто искал подвох или доказательство того, что это не какая-то ловушка. Затем он переступил порог. Ацуму закрыл за ним дверь и неловко указал в сторону гостиной. Сакуса не сел. Просто замер у края дивана, словно ещё не решил, стоит ли эта затея того, чтобы оставаться. От этой тишины у Ацуму зудела кожа. — Ты, это… хочешь чего-нибудь? Выпить там или типа того? Взгляд Сакусы переместился на него: — Тебе не обязательно играть в гостеприимного хозяина. Ацуму моргнул: — Да я и не- — Я знаю, зачем ты меня позвал, — отрезал Сакуса ровным голосом. — Ты хочешь потрахаться. Ацуму буквально подавился воздухом: — Я- что?! Да ни хрена подобного- — Спорим, ты даже простыни перестелил. Лицо Ацуму стало пунцовым: — Нет! Ничего я не перестилал! Сакуса приподнял бровь. Ацуму затараторил быстрее, лишь бы переключить внимание: — Я просто-… ладно. Блять, я постоянно думаю о той ночи, — слова спотыкались друг о друга. — О том отеле. Сакуса коротко кивнул, его глаза по-прежнему ничего не выражали: — Допустим. — Я… — Ацуму запустил руку в волосы. — Да хуй знает, ладно? Просто… всё как-то странно стало. Между нами. Сакуса не двигался. Просто наблюдал за ним, словно выжидая, куда всё это приведёт. Ацуму продолжал нестись напролом, хотя говорил уже слишком быстро, а его пальцы нервно подёргивались: — Я не понимал, что это значило, и не хотел ничего придумывать, но это, блять, не выходит у меня из головы, оно меня с ума сводит! Я уже даже подрочить как нормальный человек не могу, чтобы не думать о тебе и… сука, я вообще не так собирался всё это сказать- — Стоп, — оборвал его Сакуса. Ацуму замер на полуслове. — Ты слишком много думаешь. Ацуму сглотнул, его дыхание перехватило: — А мне кажется, ты думаешь слишком мало. Сакуса лишь моргнул, уставившись на него так, словно Ацуму сморозил какую-то несусветную глупость: — Ты же натурал, помнишь? Ацуму застонал, проведя ладонью по лицу: — Не начинай. — Ты сам позвал меня, — спокойно сказал Сакуса, стягивая маску и убирая её в карман худи. — Поговорить. Но давай на чистоту. Тебе просто нужен был парень, чтобы поцеловать его и проверить, встанет ли у тебя снова. — Это не... — уши Ацуму покраснели. — Дело вообще не в этом. — Нет? — Сакуса выгнул бровь. — То есть я для тебя не тренировочный манекен? Ацуму слегка, едва заметно вздрогнул: — Ты перекручиваешь мои слова. — Я их проясняю. — Думаешь, ты самый умный, да? — По сравнению с тобой? Частенько. Ацуму сделал шаг вперёд, внутри него закипало раздражение, губы приоткрылись, готовые выплюнуть какую-то колкость в свою защиту — пусть даже он сам уже до конца не понимал, от чего именно защищается. Но тут Сакуса чуть наклонил голову и произнёс: — Подойди сюда. Ацуму закатил глаза, но его ноги всё равно пошли вперёд. Так было всегда, когда Сакуса говорил этим тоном — тихим, нечитаемым, похожим на вызов, которому не требовалось прибавлять громкости. Он встал прямо перед ним, всё ещё со скрещенными на груди руками; напряжение тугой пружиной засело в его позвоночнике. Они долго, целую секунду, смотрели друг на друга. Молча. Дыша одним воздухом. Затем рука Сакусы поднялась — медленно и уверенно — и скользнула за шею Ацуму. Пальцы обхватили его затылок. Крепко. Заземляя. И Ацуму поплыл. Поцелуй начался мягко — просто прикосновение губ, их скольжение, едва заметный поворот головы Сакусы, но Ацуму не мог на этом остановиться. Не мог замереть. Через секунды он уже прижимался ближе, уперевшись руками в бока Сакусы, его поцелуй стал голодным и мокрым, а язык — жадным.  Он целовался как человек, умирающий от жажды. Словно ждал этого с самой минуты, как Сакуса переступил порог его дома. Сакуса на мгновение позволил ему это. Позволил прижиматься близко и неистово, позволил его языку исследовать каждый дюйм своего рта, позволил дышать так, будто тот задыхался. А затем пальцы Сакусы сжались на его затылке и потянули — ровно настолько, чтобы заставить отстраниться. Ацуму заморгал с искусанными, покрасневшими губами и раскрасневшимися щеками: — Что? — Притормози, — пробормотал Сакуса. Ацуму издал жалкий, прерывистый тихий скулёж: — Я не могу. — Попробуй. Но Ацуму всё равно снова приник к нему, на этот раз ведя губами по челюсти Сакусы, пока его руки уже забирались под худи, а пальцы скользили вверх по горячей голой коже. У Сакусы перехватило дыхание, когда Ацуму подался вперёд, вжимаясь бёдрами; трение через хлопок ощущалось остро и весомо. — Ты снова трёшься как собака, — пробормотал Сакуса, хотя его голос слегка сорвался. — Я к тебе едва прикасаюсь. — Я пытаюсь получить ответы, — ответил Ацуму, утыкаясь носом в щеку Сакусы и спускаясь поцелуями с приоткрытым ртом ниже, к шее. — Научный метод. Или типа того. — О, так вот что это такое. Исследование? Ацуму тихонько рассмеялся ему в шею: — Не переживай. Из тебя вышел отличный подопытный. Сакуса хмыкнул, но этот звук перешёл в стон, когда Ацуму горячо и мокро присосался к коже прямо под его ухом. От этого ощущения у Сакусы слегка подогнулись колени, а ладони крепче сжали талию Ацуму. Ацуму снова вжался в него, на этот раз грубее, словно это давление помогало ему соображать. А затем- — Спальня в той стороне, — пробормотал он, уже увлекая их обоих назад. Они попятились по коридору в путанице рук, ног и полусошедших с губ оскорблений, целуясь так, словно боролись за кислород; зубы стукались, губы были влажными. Сакуса один раз толкнул его, уперевшись ладонью в грудь. Ацуму отлетел на шаг назад, ухмыляясь, после чего с такой же силой навалился на него в ответ. Они ввалились в дверной проём спальни, и Ацуму прикусил кожу Сакусы, а затем сильно втянул её в себя, оставляя тёмный, расцветающий след прямо под его ухом. Сакуса выдохнул: — Это будет видно. — Отлично. — Ты такой, блять, раздражающий. — Продолжай говорить. Мне нравится, когда ты со мной груб. Они ввалились вглубь комнаты, всё ещё целуясь, всё ещё отчаянно борясь за контроль. Их бёдра прижались вплотную, они тёрлись друг о друга порывисто и неровно, словно их тела слишком изголодались, чтобы поймать ритм. Спортивки съехали низко, боксеры между ними уже промокли и липли к коже. Ацуму не мог перестать целовать его. Он продолжал ловить губы Сакусы, будто они были нужны ему, чтобы дышать; его язык так и мелькал, губы были приоткрыты, он почти задыхался.  Каждый раз, когда Сакуса пытался отстраниться, хотя бы слегка, Ацуму снова подавался вперёд — голодный, неистовый и запыхавшийся. — Блять, погоди… — пробормотал Сакуса, тихо рассмеявшись ему в челюсть, и упёрся ладонью в грудь Ацуму, словно это могло его притормозить. Ацуму лишь простонал, удерживая свои губы совсем рядом, его веки потяжелели.  — Не хочу ждать… Тогда Сакуса поднял руку и провёл подушечкой большого пальца по нижней губе Ацуму. У Ацуму перехватило дыхание. А затем он приоткрыл рот и обхватил палец губами, сося его. Горячо и мокро, мягко проходясь языком по коже. При этом он ни на секунду не отводил взгляда от глаз Сакусы. Сакуса приподнял бровь: — Ты со всеми девчонками, с которыми спишь, тоже так делаешь? Ацуму вспыхнул. Отстранился ровно настолько, чтобы буркнуть: — Заткнись нахер. — Это значит «да»? — Ты такой, блять, бесячий. Они раздевали друг друга по частям — спортивные штаны были сдёрнуты наполовину, боксеры стояли палаткой, мышцы на бёдрах перекатывались.  Рука Сакусы скользнула под резинку спортивок Ацуму ровно на столько, чтобы стянуть их с ягодиц, позволяя им упасть на пол. Ацуму в ответ рванул вниз штаны Сакусы; его движения были грубыми, а костяшки пальцев задевали исходящий от чужих боксеров жар. Оба уже полностью зашлись от возбуждения, изнывая от этого чувства. Их члены натягивали хлопковую ткань, вжимаясь друг в друга каждый раз, когда они качали бёдрами вперёд. Ацуму сделал шаг назад, чтобы скинуть кроссовки носком об носок, — и тут же с размаху впечатался голенью в угол кровати. — Сука! — прошипел он, едва не согнувшись пополам. Сакуса так и покатился со смеху — тем самым самодовольным, тихим смешком, от которого лицо Ацуму вспыхнуло жарче, чем от самой боли. — Ты цел? — В норме я! — проворчал он. — Ведёшь себя как девственник. Притормози. — Ничего подобного, — Ацуму быстро выпрямился, его щёки горели. — Я просто не привык, чтобы кто-то вроде тебя на меня пялился. Сакуса лишь выгнул бровь: — Вроде меня? — Вроде тебя — злыдни, — пробормотал Ацуму, хватая его за резинку боксеров и увлекая за собой на кровать. Руки Сакусы снова нашли талию Ацуму, притягивая его ближе, и их рты встретились в очередном поцелуе — на этот раз более медленном, влажном и затяжном. Ацуму сел на бёдра Сакусы верхом, прижал их члены друг к другу через тонкую ткань и тихонько застонал прямо в губы. Сакуса хмыкнул ему в ответ, его пальцы скользнули вверх по позвоночнику. — Уже лучше, — пробормотал он. — Всё ещё отчаянно, но лучше. Ацуму лишь со стоном вжался в него сильнее: — Ненавижу тебя. — Неправда. И Ацуму не стал спорить. Сакуса слегка отстранился, его глаза были полуприкрыты, а взгляд оставался проницательным. — Ты хочешь быть сверху или снизу? Ацуму заморгал, его губы припухли от поцелуев: — Чего? Ладони Сакусы по-прежнему крепко держали его за талию. Голос не дрогнул: — Я спросил: ты хочешь быть сверху или снизу? Ацуму покраснел так сильно, что краска дошла до кончиков ушей: — Я… это что, блять за вопрос такой? Сакуса недовольно приподнял бровь: — Необходимый. — Я… я буду сверху, — выпалил Ацуму чуть быстрее и более оборонительно, чем следовало. — Это типа… ну, как с девчонкой. Просто… сам понимаешь. Засунул и всё. Сакуса медленно моргнул: — Умеешь же ты подбирать слова. — Заткнись. Сакуса бесстрастно вздохнул: — У тебя есть смазка? Ацуму неловко выдвинул ящик тумбочки. Вытащил бутылёк и протянул ему. Сакуса ничего не сказал. Просто взял его из рук, спокойный как всегда, а затем сдвинулся назад, ближе к центру матраса. Ацуму замер, когда Сакуса опёрся на локти, разводя колени. А затем — он стал смотреть. Смотреть, как Сакуса смазывает два пальца, и негромкий, влажный шлепок смазки отчётливо прозвучал в густой тишине комнаты. Он опустил руку вниз, между бёдер, и медленно ввёл один палец; его лицо оставалось спокойным, а челюсть — сжатой. Ацуму тяжело сглотнул. У него перехватило дыхание, когда Сакуса добавил второй палец, шумно выдыхая через нос; его бёдра раздвинулись ещё шире, и он слегка выгнулся на матрасе. Выражение его лица почти не изменилось, но губы приоткрылись. С них сорвался тихий, сдержанный стон. И Ацуму не мог отвести глаз. Его член пульсировал в боксерах, до боли твёрдый; ткань облепила его, намокая на самом кончике. Его дыхание стало поверхностным. Лицо горело. Он смотрел, как Сакуса ласкает себя пальцами на его кровати, разведя ноги, нахмурив брови от медленной сосредоточенности. Это было непристойно. Прекрасно. — Ты так и будешь просто пялиться? — тихо спросил Сакуса, не открывая глаз, пока его пальцы продолжали делать медленные, влажные движения. Ацуму моргнул: — М-можно мне…? Сакуса наконец посмотрел на него — его глаза были тёмными, пристальными, почти насмешливыми: — Что «можно»? Ацуму облизнул губы: — Можно я это сделаю? Сакуса поначалу ничего не ответил. Просто изучающе разглядывал его какое-то мгновение. Затем тихо, сухо, но не грубо произнёс: — Только без глупостей. Он сдвинулся, развёл ноги ещё шире и убрал руку. — Подойди сюда. Ацуму подполз ближе, в груди всё трепетало, а под кожей вспыхивали горячие искры нервного напряжения. Его пальцы слегка подрагивали, когда он потянулся за бутыльком. Сакуса наблюдал за ним, вытянув руки вдоль туловища, пока Ацуму покрывал пальцы смазкой и опускал руку вниз, ведомый жаром и инстинктами. И когда он ввёл первый палец, то был готов поклясться, что его сердце сейчас реально остановится. Сакуса тихо выдохнул, его голова откинулась на подушку. А Ацуму — с округлившимися глазами, раскрасневшийся, у которого в трусах уже буквально текло — мог только благоговейно смотреть. Поначалу его пальцы двигались медленно. Осторожно. Прощупывая почву. Он слегка согнул первый палец, наблюдая за тем, как едва заметно, самым минимальным движением вздрогнули бёдра Сакусы. Затем он добавил второй. Сакуса шумно выдохнул. Не громко. Не тяжело. Просто низкий, едва слышный выдох. Ацуму замер. — Ты как? Сакуса приоткрыл один глаз: — Почему ты шепчешь? — Да хрен знает, — пробормотал Ацуму, и его щёки порозовели. — Кажется, что так надо. Он снова задвигал пальцами — медленно, продвигая оба глубже, слегка поворачивая их так, как, по его мнению, могло быть приятно. Сакуса самую малость выгнулся, на долю дюйма приподнимая бёдра над матрасом. А затем тихо, словно это вырвалось помимо воли, с его губ сорвался стон. Такой тихий, что Ацуму едва его не пропустил. Он замер, моргая, сердце бешено заколотилось. — Ты сейчас… это…? — Не делай из этого что-то странное, — пробормотал Сакуса, хотя сам откинул голову назад на подушку, его ресницы затрепетали. Ацуму сглотнул и прикусил губу; его член в трусах пульсировал от этого звука. Он никогда не слышал ничего подобного от Сакусы. Да блять, он вообще ни от кого ничего подобного не слышал. Он слегка потянул пальцы назад: — Попробую три. Сакуса лишь кивнул, разводя ноги ещё немного шире в приглашающем жесте. Ацуму добавил ещё немного смазки и ввёл третий палец — медленно и сосредоточенно, всё время следя за лицом Сакусы. У того перехватило дыхание. Брови плотно сдвинулись к переносице. Из его рта вырвался ещё один звук, снова тихий — но он был. — Блять… — прошептал Ацуму с благоговением в голосе. Сакуса приоткрыл глаза ровно настолько, чтобы смерить его взглядом: — Не пялься так. — Ничего не могу с собой поделать. Сакуса не стал спорить. Прошло мгновение; воздух в комнате стал густым от влажных звуков, напряжения и чего-то опасно близкого к восторгу. Затем Сакуса произнёс — ровным, низким голосом: — Надень презерватив. Ацуму моргнул: — Ч-что? Сакуса приподнял бровь: — Ты ведь хочешь трахнуть меня, разве нет? В горле у Ацуму пересохло: — Д-да. В смысле. Да — хочу. Он снова лихорадочно потянулся к тумбочке, практически локтем рванув ящик на себя, схватил презерватив и запутался в обёртке. Его руки немного дрожали, пока он раскатывал его по члену, стоя на коленях между разведённых бёдер Сакусы. Член ныл, покрасневший на конце, влажный, он дёргался, пока Ацуму устраивался на месте. Он неловко откашлялся: — Ладно, я… э-э. Я нервничаю. Сакуса даже не моргнул: — Ты же сам сказал, что это точно так же, как с девчонкой.  Ацуму застонал: — Ну почему ты такой? — «Просто засунул и всё», правильно? — передразнил Сакуса сухим голосом. — Я тебя реально сейчас убью. — Мм. Ацуму проворчал, выравниваясь, и — Боже — одного только прикосновения кончика хватило, чтобы у него перехватило дыхание. Затем он начал толкаться внутрь. Медленно. Осторожно. Тело Сакусы плотно обхватило его. Горячее, влажное, оно сжималось с таким давлением, что у Ацуму в голове всё побелело. — Блять, — простонал он громче, чем собирался, его бёдра дрогнули. Он продвигался дальше, дюйм за дюймом, пока не вошёл наполовину, и тогда Сакуса пробормотал сквозь зубы: — Ты большой. Ацуму захлопал глазами, переваривая услышанное: — Да? Сакуса не ответил. Лишь слегка подстроился под него, его дыхание сбилось. Ацуму ухмыльнулся, пьянея от собственного эго: — Скажи это ещё раз. — Заткнись нахер. — Ну же, — протянул Ацуму, тяжело дыша. — Всего один маленький комплимент, пока я перекраиваю твои внутренности. А затем он вошёл на всю длину — и замер. Глаза округлились. Тело одеревенело. Всё внутри него заклинило, словно кто-то щёлкнул выключателем. Потому что он это почувствовал. Этот прилив. Эту пульсацию жара, которая стремительно и резко взметнулась вверх по позвоночнику — тугая, быстрая и опасная близкая к развязке. — Ты собираешься двигаться, или мы так и проторчим здесь всю ночь? — бесстрастно спросил Сакуса. — Мне… — лицо Ацуму стало пунцовым. — Мне просто нужна секунда. Сакуса наклонил голову: — Ты что, серьёзно сейчас собираешься… — Нет! — рявкнул Ацуму срывающимся голосом. — Заткнись! Я просто — мне нужно перевести дыхание. Сакуса ухмыльнулся, сохраняя самодовольный вид, даже несмотря на раскрасневшееся лицо: — Что, я для тебя — это слишком? Ацуму злобно зыркнул на него: — Ненавижу тебя. — Ага, конечно. Ацуму застонал, уткнувшись лбом в плечо Сакусы: — Мы можем поменять позу? Сакуса моргнул: — Серьёзно? — Я не могу делать это, когда смотрю на тебя. — Почему, потому что я парень? — Нет. Потому что ты — это ты. Сакуса закатил глаза, но всё же сдвинулся — со сноровкой и привычной грацией выскользнул из-под него, встал на колени, упёрся локтями в матрас, приподняв задницу.  Ацуму с секунду попялился на это, сглотнул. Сакуса оглянулся через плечо: — Ну и? Ацуму со стоном взял себя в руки. И затем снова толкнулся внутрь. И на этот раз останавливаться не стал. Угол был лучше. Глубже. Уже. И теперь, когда Сакуса не смотрел на него в упор, когда этот проницательный взгляд не растаскивал его мысли на части, Ацуму позволил себе полностью отключить голову. Позволил удовольствию взять верх. Его бёдра резко и мощно подались вперёд. Затем ещё раз. И ещё. И вскоре он уже вовсю вколачивался в Сакусу; бёдра шлепали о бёдра, в глазах всё плыло, а скольжение члена было настолько горячим и идеальным, что, казалось, он вот-вот отключится от этого кайфа. С каждым толчком спина Сакусы прогибалась, и при каждом движении бёдер Ацуму из его груди вырывались глухие, отрывистые стоны. Ацуму намертво вцепился пальцами в талию Сакусы, увязая в его коже и используя его тело как опору — словно это было единственное, что ещё удерживало его на земле. А в голове — в голове Ацуму продолжал твердить одно и то же. Всё равно натурал. Он всё равно натурал. Даже несмотря на то, что задница у Сакусы была идеальной. Даже несмотря на то, что его член пульсировал каждый раз, когда спина Сакусы напрягалась, мышцы перекатывались под бледной кожей, а лопатки ловили мягкий свет. Даже несмотря на то, что он был внутри него, уходя по самую рукоять, и дёргался от каждого приглушённого стона, который Сакуса выдавливал в матрас. Всё равно натурал. Даже несмотря на то, что это… это… ощущалось лучше всего, что он когда-либо пробовал до этого. Лучше, чем с девчонками. Лучше, чем быстрые интрижки, невнятные минеты и вся та херня, за которой он обычно гонялся. Сакуса снова тихо застонал — едва уловимый звук, хриплый и низкий, приглушённый простынями. И Ацуму немного сорвало крышу. Из него посыпались слова. Пошлые, нефильтрованные, обжигающие кожу на плече Сакусы. — Блять, блять, блять, Оми… ты такой классный внутри, сука. Я не знал, что так вообще бывает… не знал, что с кем-то может быть так охеренно. Блять. Ты меня с ума сводишь, твою мать… я сейчас кончу- Сакуса застонал и полувыдохнул-полурассмеялся, задыхаясь: — Заткнись. — Не могу, — выдохнул Ацуму, слова заплетались, он был буквально пьян этим кайфом. — Не могу закрыть рот, тебе слишком хорошо внутри. Блять, милый… Сакуса слегка повернул голову — ровно настолько, чтобы Ацуму разглядел розовый румянец на его лице, приоткрытый и влажный уголок рта, полуприкрытые глаза. Он больше ничего не сказал. Но и останавливать его не стал. Ацуму наклонился ниже, одна его рука скользнула вверх по боку Сакусы, оглаживая острый изгиб рёбер. Затем он перехватил его челюсть — мягко, но крепко, разворачивая его лицо к себе, пока не дотянулся до губ. Ацуму поцеловал его через плечо.  Неистово и глубоко; их рты слепо находили друг друга, влажные от слюны, тяжело дышащие. Сакуса глухо застонал в поцелуй, а Ацуму простонал прямо ему в рот. Его член пульсировал от этого звука, от жара губ Сакусы, от того, как чужое тело сжимало его внутри так плотно, словно они срослись воедино. Ацуму разорвал поцелуй только для того, чтобы жадно глотнуть воздуха: — Тебе хорошо? Ресницы Сакусы затрепетали: — Да. Ацуму застонал, словно одного этого слова было достаточно, чтобы он окончательно потерял контроль: — Скажи это ещё раз. — Мне хорошо, Мия. Он стал толкаться сильнее. Глубоко и быстро, бёдра с каждым хлёстким, изнуряющим движением вбивались в зад Сакусы. Кровать скрипела, изголовие мягко стучало в стену, и этот ритм громко отдавался в замершей, запыхавшейся комнате. И это было так охуенно. Не просто из-за тесноты, жара и трения, а из-за чувства полной свободы. Ацуму мог использовать всю свою силу. Мог вколачиваться в Сакусу так мощно, как только хотел. Мог удерживать его бёдра, тянуть на себя, трахать глубже, не боясь оказаться слишком грубым. Сакуса мог это выдержать. В качалке он жал веса побольше, чем Ацуму, что бы там себе ни думали остальные. У него были сильные бёдра.  Его кор, наверное, мог сталь перемалывать. И прямо сейчас… прогнувшийся, стонущий, принимающий толчки Ацуму так, словно был рождён для этого… он выглядел, блять, божественно. Ацуму никогда не делал так с девчонками. И не смог бы. Они были мягкими. Меньше него. С ними всегда приходилось аккуратничать. Но только не с Сакусой. Его можно было брать силой. Использовать всё своё тело. Трахать его наотмашь, как полагается. И Сакуса не ломался. Он сдерживал стоны, подавался навстречу, хотел ещё. Ацуму с очередным резким движением бёдер немного изменил угол, и именно тогда это произошло. У Сакусы перехватило дыхание. Его руки слегка задрожали. А затем- — Ах!.. Не громко. Без надрыва. Но это был стон, и на этот раз его ни с чем нельзя было перепутать. Более густой, чем все предыдущие звуки, вырвавшийся из самой глубины горла. Ацуму замер на долю секунды, его глаза округлились, а на лице расплылась самодовольная улыбка. — Вот оно что, — сказал он, ухмыляясь. — Так и знал, что ты это умеешь. Сакуса застонал, его дыхание было прерывистым: — Не надо. — Да ладно тебе, — поддразнил Ацуму, снова качнув бёдрами чисто ради того, чтобы услышать этот звук. — Не прячь его теперь. — Твой голос делает только хуже. — А мне кажется, тебе нравится мой голос. — Я ненавижу твой голос. — Врёшь. Сакуса повернул голову, чтобы злобно зыркнуть на него через плечо; его щёки полыхали, на висках выступил пот, а дыхание было рваным. — Заткнись и продолжай делать то, что делал. Ухмылка Ацуму стала шире. — Что… вот это? — Он снова изменил угол наклона бёдер, резко подавшись вперёд как надо и наблюдая за тем, как прогнулась спина Сакусы, а его кулаки крепче сжались на простынях. — Блять, — сквозь зубы пробормотал Сакуса, сжав челюсть. Ацуму навис над ним, его голос звучал тихо и горячо у самого уха Сакусы: — Это значит, что тебе хорошо?   Тишина.  Затем, неохотно: — Да. Ацуму казалось, что он мог кончить от одного только этого признания. Но вместо этого он протянул руку вперёд, скользнув ладонью вниз по животу Сакусы, пока его пальцы не обхватили чужой член. Он начал дрочить ему. Крепко, поначалу медленно, подстраиваясь под ритм каждого мощного толчка своих бёдер. Сакуса тихо выругался, его бёдра задрожали. — Боже, — голос Сакусы сорвался, бёдра дёрнулись. — Я… блять… я сейчас- Ацуму почувствовал это ещё до того, как Сакуса успел произнести слова.  Внезапную дрожь, то, как мышцы внутри зажали его мёртвой хваткой. А затем Сакуса застонал в матрас, всё его тело натянулось струной, и он бурно сильно прямо в кулак Ацуму и на простыни; горячая влага мгновенно просочилась между ними. В ту же секунду, как Сакуса сжался вокруг него, Ацуму увидел звёзды. Его ритм сбился, дыхание вырвалось из груди хриплым толчком, и он грязно выругался, а его голос стал густым, со смазанным от избытка чувств акцентом. — Блять. Твою же мать… сука… Оми… Он упёрся ладонью между лопаток Сакусы, впиваясь пальцами в кожу, пока изо всех сил пытался удержаться на весу. Его бёдра толкнулись по инерции раз, другой. А затем он кончил — мощно, стоная сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как член глубоко пульсирует, изливаясь в презерватив. Оба жадно хватали ртом воздух. Тела обмякли, слипшись от жара и пота, а комната пропиталась густым запахом секса. Сакуса уткнулся головой в матрас, пытаясь слегка, осторожно сдвинуться в сторону, чтобы не лежать в остывающей луже под собой. Ацуму поначалу не двигался, просто тяжело дыша ему в спину. Затем наконец он отстранился с тихим стоном, презерватив легко соскользнул. Он завязал его узлом, зашвырнул в мусорное ведро на другом конце комнаты и поднялся на подкашивающихся ногах. — Полотенце, — бесстрастно потребовал Сакуса. — Господи, — пробормотал Ацуму, на секунду уперевшись руками в колени. — Дай мне секунду. Сакуса ничего не ответил. Просто лежал неподвижно, его грудь вздымалась и опускалась в медленном, ровном ритме. Мгновение спустя Ацуму вернулся с влажной салфеткой для тела и протянул её ему. Сакуса молча принял её, начиная вытираться. Руки, живот, бёдра. Но прежде чем он успел дотянуться до своего члена, Ацуму снова опустился на колени между ног Сакусы. — Какого хрена ты… ? Ацуму подался вперёд, медленно лизнув языком покрасневший кончик. Сакуса зашипел, одна его рука тут же вцепилась в блондинистые волосы. — Ты отвратителен. — Тсс. Сакуса позволил ему это — всего на мгновение, его глаза прикрылись от переизбытка ощущений. Затем он резко дернул Ацуму за волосы и вложил салфетку ему в руку. — Вытрись, чудила. Ацуму ухмыльнулся, отёр рот и зашвырнул обе салфетки в корзину для белья на другом конце комнаты, словно пробивал трёхочковый. А затем- Тишина. Секунду они просто смотрели друг на друга, и атмосфера снова изменилась. Стала тяжелее. Медленнее. Что-то невысказанное плотно повисло в пространстве между ними. И тут Сакуса поднялся. Ацуму заморгал. Всё ещё голый, всё ещё наполовину твёрдый от остаточных волн возбуждения, он сел на кровати и с недоверием наблюдал за тем, как Сакуса начал натягивать свою одежду. — Что ты… что ты делаешь? Сакуса забрал свой телефон с тумбочки: — У нас завтра с утра офп, — просто сказал он. — Уже поздно. Ацуму сел прямее, в нём снова включилась защита: — То есть ты просто… уходишь? Сакуса покосился на него с полным равнодушием: — А я должен был спать на твоих простынях в пятнах спермы? — Я не это имел в виду- — Увидимся в зале примерно через семь часов. — Ты всегда так быстро натягиваешь шмотки после секса? — спросил Ацуму. — Да, — ответил Сакуса, натягивая штаны. — Потому что некоторые из нас вообще-то дорожат сном. Ацуму закатил глаза. Сакуса вздохнул, потянувшись за футболкой. Но прежде чем он успел накинуть её через голову, Ацуму внезапно оказался сзади, прижавшись грудью к его спине; его пальцы перехватили подол, удерживая ткань на месте. Сакуса застонал: — Мия… Ацуму поцеловал его между лопаток — медленно и горячо: — Не уходи пока. — Ты липучка. Ацуму без предупреждения развернул его к себе, и Сакуса едва успел закатить глаза, как Ацуму снова опустился перед ним на колени. Ладони Ацуму обхватили его бёдра, горячая кожа скользнула вверх под подол футболки, а большие пальцы подразнили вдоль резинки боксеров. Он без колебаний подался вперёд, целуя пресс Сакусы, затем спустился ниже, позволяя своим губам пройтись по тонкому хлопку, натянувшемуся поверх члена. Его дыхание было обжигающим. А рот — ещё горячее. Ацуму стал ласкать его губами через ткань — медленно и намеренно. Его язык очерчивал форму, губы оставляли мягкие поцелуи с приоткрытым ротом на головке, а затем опускались ниже.  Влажно и не торопясь, словно у него в запасе была вся вечность. Сакуса тяжело выдохнул через нос: — Мия. Но Ацуму именно в этот момент поднял на него глаза. Округлившиеся, с расширенными зрачками, а его влажные губы задевали боксеры. И, блять- Этот взгляд. Большие, карие, мягкие глаза, ресницы всё ещё влажные от пота, губы блестят от слюны. У Сакусы от этого зрелища слегка подогнулись колени. Он протянул руку, даже не задумываясь, упёрся ладонью в плечо Ацуму. — Я хочу ещё раунд, — заныл Ацуму. Сакуса выдохнул — протяжно и устало: — Ты такой приставучий. — А чего ты ожидал? — пробормотал Ацуму ему в кожу. — Я ожидал, что ты, блять, поумеришь свой пыл. — Ты ломаешь весь кайф. — Я пытаюсь сохранить способность ходить, Мия. Ацуму надулся, глядя на него снизу вверх: — Тогда на этот раз делай это сам. Будь сверху. Лицо Сакусы заметно порозовело. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило. Ухмылка Ацуму стала хищной: — О-о? Это тебя зацепило. Сакуса прищурился и медленно запустил пальцы в волосы Ацуму — скорее чтобы отвлечь его, чем успокоить. — В следующий раз. Ацуму захлопал глазами: — Погоди. То есть ты говоришь, что будет следующий раз? Сакуса поначалу не ответил. Просто смотрел на него сверху вниз, словно просчитывал риски. Или степень своего веселья. А может, и то и другое. Затем, мгновение спустя: — Не наглей. Ухмылка Ацуму переросла в сияющую улыбку: — Ты сам это сказал, не я. Сакуса наконец натянул футболку, качая головой, и собрал оставшиеся вещи. Он замер в дверном проёме. Оглянулся. И без предупреждения сделал шаг вперёд и поцеловал Ацуму. Мягко. Не горячо. Не дразня. Просто тепло. Бережно. Тихо. Когда поцелуй прекратился, Ацуму уставился на него, глупо хлопая глазами и приоткрыв рот, словно вообще не понял, что сейчас произошло. Сакуса отстранился, убрал маску в карман, и его голос вернулся к привычному скучающему бормотанию: — Увидимся утром. Он вышел, не добавив больше ни слова. Ацуму так и остался сидеть на прежнем месте. Голый, ошеломлённый, застывший на краю кровати, будто из него вышибли весь воздух. Он моргнул раз. Другой. А затем пробормотал в пустоту комнаты: — Что за хрень сейчас вообще была?