denial is a river in egypt, atsumu [ Ты просто отрицаешь очевидное, Ацуму]

В комнате пахло потом, сексом и теплым кондиционером для белья. Простыни скомканными, полуперекрученными кучами цеплялись за углы кровати. Стены теперь затихли, и скрип матраса под ними наконец-то прекратился. Губы Ацуму коснулись кожи Сакусы, скользя по изгибу позвоночника, пока он наконец позволял своему весу полностью опуститься на него. Он поцеловал его туда. Лениво. Приоткрытым ртом. И Сакуса пробормотал в подушку: — Хватит. — Всё его тело содрогнулось на выдохе. — Комори может вернуться в любую секунду. Ацуму тихонько простонал, утыкаясь носом ему за ухо. — Уверен? — выдохнул он, слишком любя, чтобы остановиться. — Ты наконец-то так ладно под меня растянулся… — Нет, — отрезал Сакуса, бросив на него из-за плеча взгляд — из тех, в которых не было настоящей злости. — Больше никакого «ещё». Ацуму пробормотал что-то невнятное ему в кожу — наполовину нытьё, наполовину смешок, — но в конце концов кивнул. — Ладно. Он ещё раз поцеловал Сакусу в лопатку сзади, а затем медленно, с шипением выпрямился, заставив Сакусу поморщиться от обострившейся чувствительности. Через несколько мгновений, пока Ацуму стоял у кровати и вытирался, Сакуса повернулся к нему, всё ещё растянувшись на матрасе. — Почисти зубы. Ацуму моргнул. — Ты типа намекаешь, что у меня утреннее дыхание? — У тебя неприятное дыхание от всего подряд, — с каменным лицом отчеканил Сакуса. — Твоя запасная щётка всё ещё под раковиной. Ацуму издал драматичный стон и поплёлся в ванную, шаркая ногами. Сакуса лишь закатил глаза и перевернулся на бок, перехватывая телефон с прикроватной тумбочки. Из ванной донёсся шум воды, а затем звуки чистки зубов. Мгновение спустя Ацуму вышел — щётка торчала у него изо рта. Он бросил взгляд вниз, на собственный телефон, валявшийся на полу, который до этого завибрировал. И замер. Экран блокировки загорелся: [PR-менеджер] 3 пропущенных вызова [PR-менеджер] Ацуму, набери меня. Сердце у него ушло в пятки. Он быстро вернулся в ванную, прополоскал рот, шумно сплюнул и натянул спортивные штаны, всё ещё не сводя глаз с экрана. Наклонившись над кроватью, он поцеловал Сакусу в макушку. — Мне надо отойти, — сказал он. — Ответить на звонок. Сакуса поднял на него взгляд, нахмурив брови. — Ладно. Ацуму мимолётно улыбнулся, но ничего объяснять не стал. Он босиком вышел на балкон, и дверь за его спиной с тихим щелчком закрылась. Затем он перезвонил, и его PR-менеджер сняла трубку после первого же гудка. — Ацуму, — её голос был резким, напряжённым. — Уже почти пять вечера, ты в порядке? В животе у него всё сжалось. — Я... прости. Только проснулся. Последовала пауза. — Ты точно в порядке? — спросила она, понизив голос на тон. — Серьёзно. Ацуму моргнул. — Ага. Голова немного раскалывается, но я в норме. Ещё одна пауза. Затем тихий выдох, словно она мысленно собиралась с духом. — Ты в трендах.  От этих слов у него перехватило дыхание. — Ты висишь в трендах на трёх платформах, — добавила она. — Фото и видео размытые, но на них отчётливо виден ты. Ацуму опёрся о перила балкона, чувствуя, как пульс снова начинает колотить в висках. — Что за видео? — спросил он, уже заранее содрогаясь от ответа. — Из клуба. Ты там явно в стельку. Ну, то есть — спотыкаешься, цепляешься за людей, говоришь бессвязно. Есть один ролик, где ты танцуешь с каким-то парнем. Ацуму полностью оцепенел. — Не знаю, поцеловал он тебя или нет. Картинка слишком смазанная. Но выглядит очень похоже. Да и в целом это всё смотрится... не особо платонически. Он медленно опустился в одно из балконных кресел Сакусы, мёртвой хваткой вцепившись в подлокотник. Его голос сорвался: — Я… у меня всё как в тумане. Она помолчала секунду. Затем уже мягче произнесла: — Я так и думала. — Но это ещё не всё, — продолжила она. — Есть ещё фото. Тоже размытое, но можно разобрать, что это твой брат тащит тебя на себе. Ты там выглядишь так, будто вот-вот отключишься, и у тебя кровь на лбу. Ацуму зажмурился. — Сейчас это вовсю мусолят несколько развлекательных порталов, — добавила она. — В основном жёлтая пресса. У Ацуму пересохло во рту. — А теперь это начинают подхватывать и некоторые спортивные сайты, — её тон стал ещё серьёзнее. — Пока немноногие. Но подхватят. И когда это случится, их будет волновать не только то, с кем ты там танцевал. Они начнут задавать вопросы, почему ты нажрался до такого состояния. Почему твоему брату пришлось уносить тебя из клуба на себе. И почему ты был в крови. Он прижал ладонь к грудине, словно это могло помочь ему дышать. Не помогло. — Спонсоры пока ничего не отзывали. Но они хотят знать, что произошло. Было ли это разовой акцией. В безопасности ли ты. Ацуму издал горлом какой-то звук. Не совсем членораздельное слово. — Эй, — снова позвала она, уже мягче. — Но мы уже работаем над этим, ладно? Моя команда разослала запросы на удаление каждого ролика, который мы смогли найти. Мы добились того, чтобы его удалил первоисточник. Большинство крупных аккаунтов тоже его подтирают. Пауза. — Но это интернет. Сам знаешь, как это бывает. Ацуму кивнул, едва заметно. — Послушай — мне нужно, чтобы ты встретился со мной завтра. Мы всё разберём. Заявления, минимизацию ущерба. Его мозг не справлялся со всеми этими словами. Они расплывались по краям. Всё, что он мог чувствовать — это пульсацию в висках и узел в груди, который с каждой секундой затягивался всё туже. — А пока что, — добавила она, — ничего не говори. Не отвечай никому, кто будет с тобой связываться. Ни репортёрам. Ни фанатам. Ни даже товарищам по команде. Предоставь это мне. Он снова кивнул.  — Ацуму, — её голос стал чуть твёрже. — Ты меня слышишь? — Да, — выдавил он охрипшим голосом. — Да. Я слышу тебя. — Хорошо. Постарайся отдохнуть. — Ладно. Она помедлила в последний раз. — Всякое случается… это не твоя вина. Пожалуйста, не изводи себя, хорошо? Затем звонок завершился. Он не шевелился. Даже не опустил телефон от уха. Он просто сидел, уставившись в пустоту перед собой, пока город расстилался перед ним размытым пятном света и звука. В груди нарастала боль. Тесная и острая, словно он не мог сделать полноценный вдох. И тут позади раздался голос — тихий, настороженный. — Эй.  Он вздрогнул. Сакуса стоял уже совсем рядом — босой, накинувший худи прямо на голый торс. В одной руке он небрежно держал телефон с горящим экраном. Ацуму даже не заметил, как открылась балконная дверь. Сакуса сел рядом с ним, затем тихонько прокашлялся, но его голос прозвучал бесстрастно, когда он зачитал: — «Ацуму Мия зажигает с загадочным незнакомцем в ночном клубе: неужели сердцеед японского волейбола играет за другую команду?» Тело Ацуму оцепенело. Челюсти сжались. А затем он уронил лицо в ладони. Казалось, воздух покинул его лёгкие в одно мгновение. Сакуса ничего не ответил сразу. Он посидел неподвижно ещё несколько секунд, переводя взгляд то на экран, то обратно на Ацуму. Затем Сакуса поднялся, сделал шаг к нему и опустился перед ним на корточки. — Ты не дышишь. Ацуму не поднимал головы. Сакуса мягко коснулся его колена. — Ацуму. Ацуму судорожно, со всхлипом вдохнул. — Тебе нужно дышать. Вдох и выдох. — Не могу, — прохрипел Ацуму. — Я... блять, не могу- Его дыхание начало срываться в спираль — поверхностное, слишком частое, каждый вдох застревал в горле, словно не мог пробиться наружу. — Эй — посмотри на меня, — произнёс Сакуса, теперь уже резче. — Ну же. Посмотри на меня. Ацуму приподнял голову, самую малость.  Его глаза были стеклянными. — Ты только хуже делаешь, — сказал Сакуса низким, но ровным голосом. — Тебе просто нужно дышать. Вдох и выдох. Руки Ацуму дрожали. Его грудь содрогнулась от очередного панического вдоха. Сакуса подался вперёд, теперь уже ближе, положив руки на колени Ацуму. — Просто повторяй за мной, — сказал он. Он сделал вдох — медленный. Осознанный. Ацуму попытался. Не вышло. Попытался снова. Так они и продолжали. Сакуса оставался непоколебим, а Ацуму теперь цеплялся за него, сжимая запястья Сакусы так, словно это было единственное, что не давало ему окончательно развалиться на части. В конце концов, спустя время, которое показалось часами, спрессованными в минуты, судорожные хрипы поутихли. Дыхание выровнялось. Ацуму издал надломленный икотный вздох, когда его тело начало успокаиваться, а вся его фигура ещё подрагивала от отголосков паники. Сакуса медленно провёл рукой по его волосам — раз, другой, — а затем осторожно приобнял его за затылок. — Ты в порядке, — пробормотал он. — Просто успокойся уже, чёрт возьми. Ацуму не ответил. Только сжал его крепче. — Людям просто хочется о чём-то поболтать. Вот и всё. Они изголодались по скандалам. Но настоящие фанаты? Их волнует только то, что ты делаешь на площадке. И больше ничего. Ацуму икнул ещё раз, а затем перевёл медленное, дрожащее дыхание. — Ладно, — пробормотал он. — Вот и хорошо, — прошептал Сакуса, его пальцы слегка зарылись в волосы на затылке Ацуму. Пауза. Затем телефон Ацуму завибрировал у него в руке. Экран загорелся, высветив имя. [Саму] Ты где? Ты в порядке? Ацуму застонал.  — Бля… мне пора домой. Они медленно вернулись внутрь комнаты. В спальне было тихо, простыни оставались смятыми, а солнечный свет всё так же заливал пол. Ацуму натянул футболку, на ходу запустив пятерню в волосы. Но стоило ему снова потянуться за телефоном, как Сакуса сделал шаг вперёд и обхватил его лицо обеими ладонями. Ацуму замер, позволяя себя держать. Затем Сакуса наклонился и поцеловал его. Мягко. Медленно. Их губы двигались в унисон, языки едва соприкасались, приоткрываясь навстречу. Ацуму шумно выдохнул прямо в поцелуй, перехватив руками бёдра Сакусы и притягивая его ближе, жадно требуя большего. Когда они наконец отстранились друг от друга, Сакуса оставил одну ладонь на щеке Ацуму, ведя большим пальцем чуть ниже его глаза. — Просто расслабься, Мия, — сказал он. Ацуму кивнул, потянувшись губами за новым поцелуем. — Ещё один, — пробормотал он. Сакуса закатил глаза, но всё равно уступил ему. *** На следующее утро Ацуму сидел в стильном конференц-зале на одиннадцатом этаже пиар-агентства из стекла и металла в самом сердце Осаки; пот лип к его затылку. Спал он мало. Сейчас его окружали PR-менеджер и двое младших ассистентов. В горле пересохло. Он то и дело ёрзал в кресле, подёргивал ногой и вытирал ладони о бёдра, хотя они вовсе не были влажными. — Итак, — произнесла его менеджер, щёлкнув ручкой. — Начнём с общения со спонсорами. Нам уже звонили из Molten. Они скорее обеспокоены, чем разозлены. В основном их волнует картинка — особенно с учётом того, что в этом месяце запускаются новые постеры для витрин магазинов. Она перелистнула вкладку на планшете. — Из Adidas тоже выходили на связь. Пока без комментариев, просто… им интересно, будет ли ситуация обостряться. Ацуму кивнул, не отрывая взгляда от стола. — Мы набросали проект ответа на случай, если спонсоры потребуют официальных заявлений. Он короткий. Простой. Текст следующий. — Она протянула ему распечатанную копию. Он пробежал по ней глазами. Там было написано: «Ацуму Мия признаёт, что переборщил во время отдыха в клубе, и принимает меры, чтобы подобное не повторилось. Он ценит заботу и поддержку со стороны своих спонсоров, команды и болельщиков и по-прежнему сосредоточен на предстоящих матчах». — Всё чистенько, — прокомментировала она. — Нейтрально. Ничего не опровергает, ничего не подтверждает. Парня из видео мы напрямую не упоминаем — это избавит нас от ненужных обсуждений. — Ладно, — пробормотал Ацуму. Он перечитывал текст снова и снова. Слова начали расплываться. Затем они перешли к следующему пункту. — С зачисткой видео дела идут хорошо, — вмешался один из ассистентов. — Алгоритмы Тиктока притормозили его распространение. Первоисточник всё удалил. Несколько фан-аккаунтов продолжают делать репосты, но мы кидаем жалобы и на них. Ситуация по большей части под контролем. А затем наступила часть, которой он боялся больше всего. — Теперь что касается послематчевых интервью, — произнесла менеджер. — Тебя об этом спросят. Тут без вариантов. Ацуму слабо кивнул. — Будешь переводить тему на волейбол, — продолжила она. — Скажешь, что это был личный момент, который вышел из-под контроля, что ты полностью сосредоточен на игре и все вопросы уже улажены внутри клуба. А затем перенаправляешь внимание на сам матч. Второй ассистент подал голос: — А если кто-то станет допытываться насчёт того парня? — Отвечай размыто. Мы не должны давать им никакой зацепки. У Ацуму сдавило грудь. Его нога задергалась ещё быстрее. И тут младший ассистент с ноутбуком поднял глаза и полушутя заметил: — Мы всегда можем подыскать какую-нибудь симпатичную девушку и отправить тебя с ней на свидание за кофе. Милое кафе, случайные фото. Ничего серьёзного. Просто чтобы сбить волну слухов. Второй ассистент тихонько хмыкнул.  Однако менеджер смеяться не стала.  Она лишь дважды стукнула ручкой по блокноту, обдумывая идею. Ацуму моргнул. — Я, э-э… погодите. Я не хочу ни с кем заводить фальшивые отношения. Она подняла на него взгляд. — Это просто идея, — мягко сказала она. — Мы ни к чему не принуждаем. Но если эта история продолжит набирать обороты, нам, возможно, придётся перенаправить русло этой драмы.  Ацуму ничего не сказал. Затем ему протянули ещё один лист. Изменённое публичное заявление — то, которое при необходимости будет разослано в средства массовой информации. Он прочитал его про себя. «Ацуму Мия ценит поддержку своих болельщиков и хочет уточнить, что распространившиеся кадры с его частного отдыха не отражают его ценностей или приоритетов как профессионального спортсмена. Он остаётся предан своей карьере и благодарен за поддержку тем, кто знает его лучше всего». В этом тексте не было ничего откровенно плохого. Но сам тон… Он казался двусмысленным.  Навевающим определённые мысли.  Словно за ним пытались сказать то, о чём умалчивали. Он перечитал заявление снова. И снова. И снова. Потому что в его голове эти слова извращались во что-то совсем другое: Не волнуйтесь, народ, я всё ещё натурал. Но он им не был. Не совсем. Он знал, что ему нравятся парни.  Нравился один конкретный парень. Он знал, каково это — трахаться с Сакусой и вкладывать в это чувства. Он знал, каково это — целовать его по утрам и умолять остаться в постели ещё на пару минут. В груди снова сдавило. По краям поля зрения слегка зашумело. Он прижал язык к нёбу и резко поморгал. — Ты в порядке? — мягко спросила менеджер, протягивая руку и касаясь его предплечья. Ацуму замялся. А затем. — Мы можем… я могу поговорить с тобой? Наедине? Она не стала спрашивать «почему».  Просто кивнула один раз, повернулась к двум ассистентам и жестом попросила их выйти. Они покинули кабинет с вежливыми кивками, и двери за ними тихо защёлкнулись. В комнате воцарилась тишина. Из окон лился послеполуденный свет. Ацуму так и не поднял головы. Она не стала сразу давить на него. Просто дала ему секунду. Позволила подышать. Позволила поёрзать. Она знала его с девятнадцати лет — со всеми его нервами, гонором и амбициями в сияющих глазах. Она видела, как он заключал рекламные контракты. Становился самым ценным игроком. Бил рекорды. Плакал за кулисами. Впадал в ступор после поражений. Боролся за то, чтобы его принимали всерьёз. Так что она знала. Она ждала. Затем тихо спросила: — Какая именно строчка тебе не нравится? Ацуму выдохнул — медленно и дрожаще. Его пальцы теребили края бумажного листа. — Фраза о том… что это не отражает мои ценности. Она подняла на него глаза. Они смотрели друг на друга на мгновение дольше, чем следовало. Ацуму больше ничего не добавил. Он внимательно наблюдал за ней.  Надеясь, что она просто… поймёт. Чтобы ему не пришлось говорить это вслух. Чтобы не пришлось силой выталкивать слова в пространство, которое он и сам до конца ещё не понимал. Её взгляд оставался ровным. Затем она едва заметно кивнула. — Хорошо, — мягко сказала она. — Хорошо. Договорились. Она взяла ручку и аккуратно перечеркнула непонравившееся предложение. Затем набросала несколько новых слов на полях.  Перечитала. Слегка подправила. На секунду коснулась страницы кончиком ручки. И пододвинула лист обратно к нему через стол. Ацуму прочитал новый вариант: «Ацуму Мия признаёт, что данные события были личным моментом, запечатлённым вне контекста. Он ценит поддержку своих болельщиков и спонсоров и по-прежнему сосредоточен на своей игре и обязанностях профессионального спортсмена». Просто. Сдержанно. Достаточно размыто, чтобы держать медийных волков на расстоянии. Но это не было отрицанием. Не было ложью. Ацуму почувствовал, как что-то отпустило у него в груди. Не до конца — но уже легче. Он кивнул. — Да… ладно. Так пойдёт. Она слегка улыбнулась ему, затем протянула руку и мягко похлопала по плечу. — Я всё улажу, хорошо? Ты просто думай об игре. — Её тон стал ещё мягче. — В конце концов, ты всё ещё чертовски лучший игрок на этой площадке. Он с трудом сглотнул внезапно подступивший к горлу ком. — Спасибо, — тихо сказал он. Она кивнула. — Как голова? Он инстинктивно поднял руку к затягивающемуся порезу. — Нормально. Просто дурацкая царапина. — Вот и славно. В любом случае не перенапрягайся. Не дави на себя слишком сильно. — Не буду. — Я буду присутствовать на нескольких следующих матчах, — добавила она. — И буду рядом во время пресс-конференций. На всякий случай. — Ага. Ещё раз спасибо. Она в последний раз кивнула ему и собрала бумаги, уже снова переключившись в рабочий режим, но её взгляд задержался на нём ещё на секунду — всё так же молча оберегая. Ацуму поднялся и вежливо, с благодарностью поклонился. — До встречи. И после этого он вышел за дверь, чувствуя, что одним грузом на его груди стало меньше. *** Последующие дни потянулись в каком-то странном, туманном мареве. Ацуму засыпал как обычно, совершенно обессиленный, но спустя пару часов резко, словно по будильнику, распахивал глаза — в груди было тесно, а дыхание намертво застревало в горле. Иногда казалось, будто рёбра давят внутрь. Словно что-то острое застряло между лёгкими и ни в какую не двигалось, как бы глубоко он ни пытался вздохнуть. Он перепробовал всё. Отжимался, пока плечи не начинали гореть. Занимался растяжкой, пока не хрустел позвоночник. Наматывал круги вокруг своего жилого комплекса в два часа ночи, натянув на голову капюшон худи.  Один раз он даже спустился в тренажёрный зал при доме и просто лежал на спине, подбрасывая волейбольный мяч над собой. Точно так же, как делал в детстве. Передача за передачей.  Поймал. Снова передача. Но ничего не помогало. Его тело покрывалось потом, ныло и уставало, но мысли в голове продолжали бешено крутиться. И в конце концов, неизменно, он делал то, что обещал себе не делать. Он брал в руки телефон и вбивал в поиск собственное имя. Он не заходил в спортивные блоги, приложения со статистикой или на новостные волейбольные ресурсы. Туда, где обычно всё проверял. Туда, что раньше имело значение. Теперь он листал социальные сети.  Треды. Скриншоты. Посты со сплетнями и догадками. Размытое фото того парня из клуба с чьей-то подписью: «Он абсолютно во вкусе Ацуму». Видео с замедленным звуком, где Осаму утаскивает его, и люди в комментариях спорят, плакал он там или смеялся. Кто-то приближал его руки. Шею. Рот. Один из топовых постов гласил: «Слушайте, если он гей, просто так и скажите. Но не надо держать фанатов за идиотов». К трём часам ночи у него дрожали руки. В горле пересохло. Он даже не сразу понял, что у него началась паническая атака, пока окончательно не сжался в комок на диване, тяжело и часто хватая ртом воздух, который ощущался чужим в его собственной груди. Он не знал, что с этим делать. Потому что с ним такого никогда раньше не случалось. И он поступил единственным известным ему способом. Он начал работать. На износ. Он стал приходить на тренировки раньше всех. Первым в здании. Первым на площадке. И задерживался допоздна — всегда уходил последним. Иногда настолько поздно, что свет на арене приглушали, и он пасовал в полном одиночестве в закрытом зале команды, где единственным звуком было эхо от ударов мяча о стену. Проснулся. Потренировался. Выжал из себя всё. Пошёл домой. И по новой. И Сакуса это заметил. Само собой, заметил. И, конечно, возможно, Сакуса подслушал, когда Ацуму получил нагоняй от тренера. — Ты думаешь, это было умно? — спросил тренер тихим голосом, в котором сквозило разочарование. — Нажраться до такого состояния в разгар сезона? Ты хоть знаешь, сколько игроков пошли бы на убийство ради твоего места? Ты ведь не глупый, Мия. Хороший парень с золотой карьерой впереди. Не просри её. Ацуму не стал оправдываться. И Сакуса легко мог представить, как тот стоит по другую сторону стены перед тренером — вежливо, опустив голову. — Да, сэр, — тихо ответил он. — Простите, сэр. Звук голоса Ацуму — тихого, приглушённого, неестественно покорного — заставил сердце Сакусы слегка сжаться. Потому что теперь, наблюдая за Ацуму на тренировках, Сакуса кожей чувствовал это. Оно исходило от него, как статическое электричество. Низкий, непрекращающийся гул тревоги. Словно если прикоснуться к нему слишком надолго, у тебя самого начнут ныть зубы. Он всё так же попадал во все свои точки. Всё так же выдавал идеальные передачи. Всё так же выкладывался на каждом упражнении, будто это был финальный матч. Но мысленно его там не было. Не совсем. И от этого у Сакусы внутри всё переворачивалось. Потому что он знал, что означает эта тишины. Знал, каково это — жить запертым в собственной голове и не иметь понятия, как выбраться наружу. И то, с чем Ацуму боролся прямо сейчас — это был не просто медийный шум. Это было кое-что другое. Это была паника. Это был стыд. *** В основном зале уже было темно. Лишь одна площадка оставалась освещённой в дальнем углу, и только тихий гул вентиляции нарушал эту тишину. Сакуса вышел из входа с полотенцем на шее. Он сразу заметил Ацуму — тот был там один, его обнажённые руки уже блестели от пота под верхним светом. В стороне стояла одиночная корзина с мячами. Никакой музыки. Ничего, что могло бы отвлечь. Только он, снова и снова повторяющий одну и ту же передачу. Сакуса не стал привлекать к себе внимания. Заметив его, Ацуму замер на полушаге, но ничего не сказал. Он выглядел уставшим. Тени под глазами, плотно сжатая челюсть. Его плечи казались слишком напряжёнными для такого позднего часа. Сакуса просто приподнял подбородок и сделал знак голосом: «Пасуй мне». Ацуму замялся. Затем, без единого слова, он взял следующий мяч и выдал ему чистую, выверенную передачу. И так оно и пошло. Туда и обратно. Без разминки. Без плана. Без слов. Спустя какое-то время они начали расставлять конусы в задней части площадки, размечая углы и крайние зоны. Новая задача: попасть в каждый.  Точность. Контроль. Повторение. Это было механически. Но в самом этом ритме крылось утешение. Сакуса почувствовал тупую толику боли в плече — не острую, но достаточную, чтобы заставить его стиснуть зубы. Он продолжал работать через неё. Как и всегда. Но после особенно долгой серии один из ударов отозвался глубокой ноющей болью, прошившей бицепс, и он поморщился, издав тихий стон и встряхивая руку. Ацуму обеспокоенно взглянул на него, но Сакуса просто обошёл сетку и сказал: — Меняемся. Ацуму вскинул бровь. — Что, теперь ты мне пасовать будешь?  На такое только Шоё способен. Сакуса закатил глаза. — Заткнись и встань на позицию. — Ладно, — буркнул Ацуму, но на его лице промелькнула ухмылка, когда он занял место. Пасы выходили не самыми красивыми. Одни были слишком высокими, другие — чересчур низкими. Но это не имело значения. Ацуму всё равно вколачивал их. Быстро и чисто. И они оставались так до тех пор, пока автоматическое освещение площадки не отключилось с механическим щелчком, погрузив зал в мягкий полумрак. Ни один из них не проронил ни слова, пока они собирали свои бутылки и полотенца. Никаких шуток. Никаких подколов. Только тихий щелчок крышки от воды и глухое эхо шагов по паркету. Сакуса сам не понял, как всё закрутилось дальше. Он не помнил, сказал ли кто-то из них хоть слово, договорились ли они, был ли вообще момент, когда всё решилось само собой. Он знал только то, что в итоге оказался у Ацуму дома. Они разогрели остатки еды из холодильника Ацуму — что-то, приготовленное Осаму, с до сих пор сохранившейся подписью корявым почерком на крышке контейнера. Они стояли на кухне, лениво таская еду палочками прямо из пластиковой посуды, слишком уставшие для чего-то большего. А потом они оказались в постели. Одежда снималась медленными, ленивыми движениями, словно с каждым слоем они сбрасывали часы накопившегося напряжения. Худи Сакусы перелетело через голову.  Футболка Ацуму скомкалась под мышками, влажная у воротника. Щелчок резинки. Трение хлопка, стягиваемого по коже. Прикосновения пальцев. Рот Ацуму был горячим и настойчивым, язык проталкивался сквозь губы Сакусы без особого изящества, без ритма — один лишь первобытный голод. Его руки были везде: оглаживали спину Сакусы, сжимали талию, скользили по рёбрам, будто он хотел намертво запомнить каждый изгиб, каждую мышцу. Сакуса тихонько простонал, когда Ацуму спустился поцелуями к его шее, прикусывая кожу ровно настолько, чтобы она заныла. Они двигались неуклюже, терлись друг о друга, кожа лоснилась от пота, который проступил ещё даже до того, как они начали трахаться. Сакуса чувствовал это — его собственный член быстро твердел, ноя от давления бедра Ацуму. Но что-то было не так. Мимо такта. Неровно. Бёдра Ацуму двигались как-то неправильно. Поцелуи становились более небрежными. Более медленными. И когда Сакуса потянулся вниз — его пальцы скользнули между ними, ладонь легла на переднюю часть боксеров Ацуму- Он почувствовал это. Мягкий. Или почти мягкий. Едва-едва наливающийся тяжестью в его руке. Сакуса замер. Заколебался. Позволил ладони задержаться на секунду, а затем снова провёл по нему основанием ладони, на этот раз медленнее. Дыхание Ацуму перехватило — его рот дёрнулся, словно он хотел сделать вид, что это не имеет значения. Словно ему было не неловко. И всё же он пытался. Он целовал Сакусу сильнее. Кусал за челюсть. Хватал за ягодицы, притягивая ближе. Но Сакуса чувствовал, насколько отчаянным всё это стало. Сколько в этом было давления и как мало тепла. Как Ацуму, блять, из кожи вон лез, чтобы оставаться в процессе. Чтобы оставаться здесь. Чтобы оставаться возбуждённым. У него не получалось. Сакуса ничего не сказал. Просто сменил позу. Медленно, аккуратно перекатил их, пока Ацуму не оказался на спине. Затем поцеловал его в грудь, ведя губами по каждой веснушке и шраму. Он стянул резинку боксеров Ацуму; член под хлопком подёргивался, но так и не встал по-настоящему. Ацуму напрягся. Сакуса продолжал. Он прижался губами к изгибу его бедра. Слегка прикусил кожу чуть выше таза. Затем наклонился и взял полуэрегированный член Ацуму в рот — тёплый и мягкий на его языке, со слабым вкусом пота и чистой кожи. Он старался. Действовал ртом, руками, мягко надавливая, ведя языком по головке, втягивая глубже просто ради того, чтобы проверить, вдруг-… Но ничего. Всё ещё мягкий. Или, что хуже, становился ещё мягче. Сакуса медленно отстранился. Его губы всё ещё были приоткрыты. Он поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как Ацуму резко сел, процедив сквозь зубы резкое: «Блять…» Ацуму провёл ладонью по лицу, потирая виски, а затем подался вперёд и сгорбился, вцепившись обеими руками в собственные волосы. Воцарилась тишина. Из тех, что давят на уши. От которой любой звук кажется громче. Сакуса слышал гудение холодильника в коридоре. Жужжание кондиционера, завершающего свой цикл. Затем Ацуму поднял голову. Лицо его было ярко-красным. Глаза — стеклянными. — Дело не в тебе, — прохрипел он, словно ему жизненно необходимо было произнести это вслух, пока Сакуса не подумал чего лишнего. — Клянусь, не в тебе. Это я. Я просто… блять, сам не знаю, что со мной сейчас происходит. Сакуса лишь кивнул. Тихо. Всё ещё стоя на коленях между ног Ацуму. — Всё нормально. Потому что так оно и было. Потому что Ацуму не первый и не последний, у кого всё опускалось прямо посреди секса, заставляя чувствовать себя так, будто пол вот-вот провалится под ногами. Потому что иногда тела просто не поспевали за мозгом, который орал слишком громко, заглушая всё остальное. Руки Ацуму задвигались быстрее мыслей — он вцепился пальцами в собственные волосы, потянув так, что кожа заныла; его лицо исказилось от досады, которая внезапно уступала место чему-то гораздо более страшному. — Я, блять, знал, что так и будет, — выдавил он, задыхаясь. Его голос сорвался так резко и сильно, что это напугало даже его самого. — Это именно то, чего я меньше всего хотел. Сакуса ничего не говорил, пока что. — Теперь это уже не просто волейбол, — выплюнул Ацуму. — Не просто игра. Или пасы. Или цифры. Теперь всё свелось к… — Его дыхание снова прервалось, ещё острее. — Теперь всё свелось к тому, гей я, блять, или нет. На последнем слове его голос окончательно сломался. Первый рыдающий всхлип вырвался из него с рокотом, который даже не казался человеческим, и внезапно он потерял способность дышать, потерял способность думать; его рот судорожно ловил воздух, а грудь сводило спазмом, словно он захлебывался собственной паникой. Сакуса среагировал мгновенно. Он потянулся к запястьям Ацуму, мягко обхватив их пальцами — не сильно, просто чтобы вернуть ощущение реальности — и убрал его руки от головы. — Эй, — произнес Сакуса твёрдо, но тихо. — Дыши. Руки Ацуму дрожали, рот снова беспомощно приоткрылся. — Я… не могу… не могу- — Можешь, — отрезал Сакуса ровным, устойчивым голосом, едва превышающим шёпот. — Вместе со мной. Он сделал вдох — медленный и глубокий; его грудная клетка расширилась, а глаза намертво впились в глаза Ацуму. — Теперь ты. Ацуму попытался. Резкий вдох. Он оборвался, за заминкой. — Ещё раз, — направлял Сакуса, всё ещё удерживая Ацуму за запястья и ведя большими пальцами по линиям его пульса. Он снова вдохнул. Задержал воздух.  Выдохнул. Ацуму зеркально повторял за ним. Поначалу неуклюже, слишком торопливо. Но он старался. Ещё раз. И ещё раз. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Так они и оставались — сидя наполовину раздетыми в полумраке спальни Ацуму; один из них дышал медленно, а второй пытался вспомнить, как это делается. И в конце концов это начало помогать.  Плечи Ацуму расслабились. Дрожь в челюсти поутихла. Судорожные хрипы сменились неровным, заложенным дыханием — а затем наступила полная тишина, нарушаемая лишь мягким звуком выдохов Сакусы рядом с ним. Ацуму сидел неподвижно, с затуманенным взглядом, весь взмокший от пота и смертельно уставший. Затем раздался его тихий, надломленный голос: — Прости. Сакуса качнул головой. — Нет, — сказал он. — Всё нормально. Ацуму посмотрел на него — нерешительно, теперь уже почти робко.  Затем, после долгой паузы, едва слышно спросил: — Можешь… остаться здесь сегодня? Сакуса моргнул. На мгновение инстинкт чуть было не ответил за него: «Нет. У меня дома чище. Безопаснее». Но он посмотрел на Ацуму. И понял, что тому сейчас нужно. Поэтому Сакуса сглотнул, слова слегка застряли на полпути, а затем кивнул. — Да, — сказал он. — Я могу остаться. Плечи Ацуму разом опустились. Словно всё его тело наконец-то бросило попытки удерживать напряжение. Сакуса подался вперёд и прижался поцелуем к его лбу. Мягким. Возвращающим к реальности. Ацуму выдохнул — всё ещё подрагивая, но уже мягче. Затем он свернулся калачиком, прижимаясь к нему и пряча лоб где-то в районе ключицы Сакусы. — Душ, — пробормотал Сакуса. — Тебе нужно помыться. Мне тоже. Ацуму кивнул.  Ванная комната была небольшой. Её освещала мигающая лампочка над зеркалом. Сакуса помедлил на пороге — окинул взглядом плитку, бортик ванны, наполовину пустые флаконы, выстроившиеся на полке. Выглядело чисто. Пахло чистотой. Ацуму уверял, что там чисто. Поэтому Сакуса заставил себя в это поверить. Потому что всего пару дней назад Ацуму не дал ему сломаться, и сейчас он мог сделать для него то же самое. Они молча приняли душ. Почистили зубы, стоя плечом к плечу у раковины. Ни один из них особо не разговаривал. Когда они вернулись в спальню, Сакуса замер прямо в дверном проёме. В комнате пахло Ацуму. Его шампунем. Его одеколоном. Его стиральным порошком. Этим цитрусово-мускусным ароматом, который въедался во всё, к чему он прикасался. Это должно было вызвать у него сенсорный перегруз. Но не вызвало. Это было… утешающе. Он лёг в постель первым, натягивая одеяло и поправляя одну из подушек под шеей. Она была не такой мягкой, как он любил. Сама ткань ощущалась иначе. Но это не раздражало его так, как раздражало обычно. Затем сзади пристроился Ацуму. Без колебаний. Без пауз. Просто обвил руками талию Сакусы, прижался грудью к его спине, медленно и ровно дыша в затылок. Тяжёлый, горячий и надёжный. Сакуса потянулся к выключателю лампы и щёлкнул им. Комната погрузилась в темноту. И, в кои-то веки, его мозг не стал бороться с этой тишиной. Он не лежал без сна, придираясь к качеству матраса, не перекладывал бесконечно одеяло и не взбивал подушку снова и снова. Руки Ацуму обнимали его. Его тело было тёплым. И да — это было вовсе не плохо. *** Было около трёх часов ночи, когда Сакуса проснулся. Он не сразу понял, отчего проснулся — то ли от прогиба матраса, то ли от движения одеяла, — но он почувствовал это: руки Ацуму крепче сжали его талию… а затем ослабли. Дыхание перехватило у его шеи. Тихий выдох. Затем движение. Ацуму перевернулся — перекатился на другой бок, спиной к нему. Сакуса лежал неподвижно, приоткрыв глаза. «Наверное, просто жарко», — подумал он, прислушиваясь к шороху простыней, когда Ацуму снова заёрзал. «Просто освобождает пространство». Но на этом возня не прекратилась. Матрас продолжал проседать. Ткань шуршала. Нога пихнула край одеяла. И затем — внезапно — Ацуму сел, слишком часто дыша, сгорбив спину, словно пытался не шуметь. Сакуса перевернулся, заспанно моргая в темноте. Он протянул руку и перехватил Ацуму за предплечье, как раз когда тот собирался слезть с кровати. — Что ты делаешь? — прошептал он охрипшим со сна голосом. — Я… прости, я просто… — голос Ацуму сорвался, почти панически, — я подумал, может, разомнусь или типа… полистаю ленту немного- — Ложись, — мягко перебил его Сакуса. — Но… — Нет, — он потянул его на себя. Не грубо — просто твёрдо. — Убери телефон. Рука Ацуму едва успела дёрнуться в сторону прикроватной тумбочки, как Сакуса снова слегка потянул его, увлекая обратно в клубок из простыней и конечностей. Матрас снова качнулся, одеяло накрыло их ноги. В воздухе всё ещё сохранялся слабый след прежнего тепла. — Иди сюда, — пробормотал Сакуса, притягивая Ацуму ближе — ещё ближе, — пока тот практически не оказался на нём сверху. Пока его голова не легла на грудь Сакусы, а их ноги снова не переплелись под одеялом. Сердце Ацуму колотилось. Быстро.  Слишком быстро. Но Сакуса ничего не сказал по этому поводу. Он просто запустил пальцы в волосы Ацуму — медленными, успокаивающими движениями, массируя кожу головы, перебирая влажные пряди у него на затылке. — Расслабься, — прошептал Сакуса. — Слишком рано для того, чтобы ты так напряжённо думал. Ацуму тихонько хмыкнул, его дыхание опалило кожу Сакусы. Движения руки Сакусы замедлились, большой палец коснулся изгиба уха Ацуму. От этого Ацуму тихо вздохнул и прижался губами к груди Сакусы — прямо над сердцем, чувствуя его мерный, успокаивающий стук. И постепенно напряжение начало покидать его. Он позволил этому звуку стать его якорем. Тяжести руки Сакусы в его волосах. Подъёму и опусканию его грудной клетки. Тишине в комнате, в их телах, в пространстве между ними. В конце концов его дыхание снова выровнялось. И, прижавшись к груди Сакусы, Ацуму наконец снова уснул. *** Когда они играли против «Адлеров», в воздухе всегда висело особое напряжение. Ещё до разминки. Ещё до первого свистка. На данный момент это уже была мышечная память соперничества — заряженная и инстинктивная, словно матч обретал вес ещё до того, как кто-либо касался мяча. В зале стоял гул, трибуны были забиты до отказа, высоко над начищенным паркетом жужжали лампы. Форма «Черные Шакалы» блестела в этом жару, чётко выделяясь чёрно-золотыми цветами на фоне бело-голубых оттенков «Адлеров». Ацуму почувствовал это в груди, едва они ступили на площадку. Тот низкий гул нервного напряжения, что преследовал его всю неделю — он всё ещё был там. Тот тугой маленький узелок прямо под грудиной. Но теперь он не душил его так, как прежде. Не здесь. Не на площадке. Он двигался на разминке на автомате, повинуясь мышечной памяти. Медленный вдох, пока он разминал шею. Быстрый бег от одной боковой линии к другой. Растяжка вместе с Хинатой, который практически вибрировал от предвкушения. — Готов уничтожить его? — ухмыльнулся Хината, потягивая руки над головой. Кагеяму. Хината уже вовсю трещал языком: — Я буду скидывать так часто, что это взбесит его до чертиков, вот увидишь… — Не вздумай устраивать драку до свистка, — рассмеялся Ацуму, опускаясь на колено, чтобы растянуть икры.  — Ничего не обещаю, — расплылся в улыбке Хината. После нескольких пасов с командой — хлёстких, чистых, сходящих точно с пальцев — Ацуму наконец позволил себе выдохнуть. Он почувствовал себя свободнее. Мысли прояснились. Словно ритм движений стирал все помехи из его головы. Но как только он повернулся, чтобы вернуться на исходную, он это заметил. Сакуса. Через сетку. Лицом к площадке соперника. Сцепился взглядом с Ушиджимой. В этом не было ничего необычного — по крайней мере, на первый взгляд. Сакуса всегда был серьёзен во время матчей, особенно против кого-то вроде Ушиджимы. Но что-то в этом моменте… Выражение лица Сакусы. Ацуму слегка прищурился. Это было едва уловимо. Большинство даже не обратило бы внимания. Но к настоящему моменту он уже научился читать Сакусу. И прямо сейчас? Тот выглядел растерянным. Его взгляд был острым, челюсть сжата — но по шее поднимался слабый румянец, едва заметный под воротом джерси. А его кисти, обычно расслабленные и точные во время разминки, сжимались по бокам чуть слишком сильно. А что Ушиджима? Ушиджима выглядел спокойным.  Нечитаемым. Как обычно. Но его взгляд не дрогнул. Он просто смотрел в ответ, не отрываясь. «Что это за херня?» — подумал Ацуму, нахмурив брови. Прежде чем он успел что-то сказать — прежде чем смог хотя бы сделать шаг в сторону Сакусы, — воздух прорезал голос Мейана: — Команда, собрались! Они быстро сошлись в круг. Встали в плотный комок. Ацуму занял своё место рядом с Сакусой, всё ещё чувствуя лёгкое напряжение в животе. Он снова скосил на него глаза. Сакуса встретил его взгляд — коротко, но прямо. Они смотрели друг на друга на мгновение дольше, чем следовало.  Затем Мейан уже объявлял расстановку. Потом они поклонились. Обменялись рукопожатиями с «Адлерами», тихо пожелав друг другу хорошей игры. Ацуму пожал руку Ушиджиме, отметив, насколько крепкой была его хватка. Каким холодным показался его собственный палец на фоне чужой ладони. Затем он встал на позицию. Сакуса — слева от него. И раздался свисток. Матчи с «Адлерами» означали, что времени на разминку не будет. Никакого спокойного темпа. Никаких мягких касаний или лёгких планеров. С самого первого свистка ты либо включался на полную скорость, либо тебя размазывало. Только за первые десять розыгрышей они уже взмокли — с Хинаты уже лил пот, а Бокуто вовсю заводил толпу. Сакуса вытер лицо краем джерси. Волосы Ацуму прилипли ко лбу ещё до того, как счёт перевалил за первый десяток. Потому что это были «Адлеры». А это означало горящие от боли руки после попыток заблокировать нападающие удары Ушиджимы — эти зверские удары под острым углом, которые прошивали тройной блок так, словно его и не было.  Это означало наколенники, с грохотом врезающиеся в паркет в попытках вытащить скидки связующего, которые Кагеяма маскировал слишком искусно.  Это означало, что каждый приём, каждый шаг, каждый угол должен быть выверен до миллиметра. Времени на осечки не было. И Ацуму, блять, обожал это. Потому что здесь — на этой площадке, в этом хаосе — всё наконец-то обретало смысл. Никаких мыслей о телефоне. Никаких мыслей о пиар-команде. Никаких мыслей о заголовках, видео с плохим качеством или о чём-либо, связанном с его, блять, ориентацией. Только площадка. И да, если кому-то нужны были доказательства? Вот они. Было плевать, с кем он танцевал в клубе или кому позволял трогать себя за талию — имело значение только это. Мяч в воздухе. Его тело, двигающееся быстрее, чем мозг успевал сообразить. Тайминг, который жил в его костях. Руки, которые знали, как доставить мяч в абсолютно любую нужную точку. Первые две партии они вели — шли на волосок от соперника, но удерживали лидерство. Хината вколотил идеальный косой удар под руки Кагеямы, отчего трибуны буквально взорвались. Бокуто был в ударе — вскидывал кулак и орал «ДА, ДЕТКА!» чуть ли не после каждого очка. Даже Инунаки ухмылялся после падения всем телом, в котором ободрал себе бедро. Но к третьему сету «Адлеры» начали огрызаться. Кагеяма несколько раз безупречно прочитал игру. Два быстрых паса — и они застали защиту врасплох, заставив опоздать всего на полшага. Ушиджима, вколотивший мяч через такую крошечную брешь в блоке, какой вообще не должно было существовать. Так что они включились на полную мощность. Ацуму сконцентрировался — расстановки чёткие, переходы плотнее. Его подсказки стали громче. Пасы — быстрее. Он отдавал передачи всем: Бокуто, Хинате, и даже этот пас на Мейана вдогонку. Но он следил за Сакусой. И что-то было не так. Сначала это была лишь вспышка — что-то в том, как Сакуса приземлился после удара. Доля секунды задержки, чтобы вернуться на позицию. Заминка после приёма подачи, едва заметная для кого-то другого. Но Ацуму знал своих нападающих как свои пять пальцев. У Сакусы болело плечо. Он всё ещё играл чисто. Всё ещё был собран. Но Ацуму видел, как тот разминал пальцы после каждого блока и как не вращал плечом в перерывах между розыгрышами, хотя обычно всегда так делал. И теперь ему было не просто больно атаковать или подавать — было отчётливо видно, что ему больно блокировать Ушиджиму или принимать в падении силовые подачи Кагеямы. Поэтому Ацуму принял решение. Его следующие несколько передач сместились — высокие передачи на Бокуто, молниеносные — Хинате, и даже атаки первым темпом через Мейана. Это были надёжные варианты. Он не страдал хернёй. Но это было намеренно. Он не пасовал Сакусе. Ни разу. И поначалу это работало. Пока Сакуса не раскусил его. После очередного очка «Адлерам», во время смены позиций, Сакуса прошёл позади Ацуму и процедил тихо, но твёрдо: — Пасуй мне. Слова были резкими. Как приказ. Ацуму не ответил. Просто вытер лицо краем джерси. Они снова встали на позиции. Мяч перелетел на их сторону. Ацуму сделал обманное движение глазами влево — в сторону Сакусы, — но вместо этого отдал Хинате; чистое забегание принесло им очко и шквал аплодисментов. Но когда они развернулись, чтобы вернуться на исходные, Сакуса в упор смотрел на него. Глаза сужены. Следующий розыгрыш. Мяч в воздухе. Быстрый приём. Мейан кричит, требуя страховку. И Сакуса — тихо и резко: — Слева. Это была не просьба. Ацуму стиснул зубы. Он перевёл взгляд на ту сторону площадки, засёк шаг Бокуто — буквально на дюйм позже, чем нужно. Слишком поверхностно. Тайминг сбит. Если он пасанёт ему сейчас, удар точно заблокируют. А Сакуса? Идеальная позиция. Даже если Ацуму это и не нравилось, он отдал пас. Это был чистый удар. Острый как бритва. И они взяли очко. Но в ту самую секунду, когда Сакуса приземлился — Ацуму это увидел. Он поморщился. Едва заметно. Всего лишь лёгкое подёргивание челюсти. Пока подающий готовился, они перешли на новые позиции по расстановке. Ацуму шагнул ближе и заговорил тихим, быстрым полушёпотом: — Тебе надо остыть. В глазах Сакусы полыхнуло. Он фыркнул — звук вышел сухим и натянутым. — Я в норме. — Нихуя ты не в норме. — Я сказал, я в норме. Ацуму не стал спорить. Не прямо сейчас. Просто посмотрел на него: пот катился с его висков, грудь всё так же тяжело вздымалась. В голове он уже просчитывал следующую расстановку — уже освобождал место в связке, где Сакусе не пришлось бы атаковать. Потому что Сакуса сможет злиться на него позже. Прямо сейчас Ацуму нужно было, чтобы он остался цел. И была ещё одна вещь, которая не давала Ацуму покоя. Сакуса и Ушиджима. Пялятся. Опять. Между розыгрышами, во время тайм-аутов, перерывов на воду — это продолжало происходить. Они не разговаривали. Блять, они даже не стояли достаточно близко, чтобы поговорить. Но они продолжали смотреть друг на друга. Просто… смотреть. Через сетку. Через боковую линию. Во время замен. На полсекунды дольше, чем нужно. Прямые, непоколебимые, нечитаемые взгляды. А затем они оба отворачивались, будто ничего и не было. Но это продолжало повторяться. Снова. И снова. И с каждым разом челюсть Ацуму сжималась всё сильнее. «Что это за херня?» «Зачем они это делают?» «Что это вообще такое? Какая-то странная телепатическая хрень центральных блокирующих? Какое-то эхо старого соперничества?» Или того хуже. Он даже сам, блять, не понимал, что значит это «хуже». Он просто знал, что такого выражения лица у Сакусы он раньше никогда не видел. Оно не было злым. Или нервным. Или мягким. Оно было пустым. И от этого почему-то становилось только хуже. Так что Ацуму пошёл на принцип. Он никогда в жизни в этом не признается, даже если кто-то приставит нож к его горлу — но он начал целиться в Ушиджиму. Намеренно. Он подавал в него. Раз за разом. Быстро, низко, едко, подрезая мяч над сеткой с таким сильным вращением, что оно готово было обжечь. Он начал требовать более плотный блок на ударах Ушиджимы, подтягивая Бокуто для двойной страховки, просто чтобы убедиться, что кто-то зацепит мяч руками. Он показал обманное движение влево и скинул короткий мяч в угол площадки — прямо туда, где Ушиджимы не было. Но что творилось у него внутри? Внутри его буквально выворачивало. «Что это, блять, за зрительный контакт?  Что это, блять, за чувство такое?» Его пульс так и не перестал бешено колотить с того самого первого раза, когда Сакуса отвернулся от этого безмолвного взгляда. Финальный сет ощущался так, словно всё происходило в вакууме. Не потому, что было тихо — боже, нет. Стадион буквально вибрировал. Толпа кричала, топала, стояла на ушах.  Этот рёв поглощал всё вокруг — крики поддержки, свистки, скрип подошв и даже голос судьи. В ушах Ацуму звенело, и он не мог понять, от шума ли это или от его собственного пульса, который разбивался внутри него, словно прибой. Джерси липло к спине, насквозь пропитанное потом. Ладони горели, колени были в синяках от падений, лёгкие работали на пределе возможностей. Рядом с ним Кагеяма и Хината практически трахали друг друга глазами через сетку — ухмылялись как волки, облизывая губы между розыгрышами, словно им не терпелось оторвать ещё один кусок. Мяч взмыл вверх — быстро. Очко в пользу «Шакалов». «Адлеры» ответили ударом — чистым и злобным. Скидка Кагеямы застала их врасплох из-за лёгкой рассинхронизации. Затем Хината пробил тройной блок ударом по линии, заставив Бокуто заорать «МАТЬ ТВОЮ!»ещё до того, как тот успел коснуться земли. Всё слилось в сплошное размытое пятно. Ацуму не чувствовал ног. Едва фиксировал время. Сейчас всё держалось на одних инстинктах — руки двигались, глаза сканировали, тело реагировало на чистом рефлексе. И тут — подача Сакусы. Ацуму, как обычно, выдвинулся к сетке, сосредоточенный. Он почти не зафиксировал сам подброс мяча. Резкий глухой удар. А затем внезапная тишина. Мяч врезался в сетку. Мёртвая тишина. Он упал на пол с громким, плоским стуком. Звук, который нёс в себе гораздо больше значения, чем должен был. Затем свисток. Рука судьи поднялась — сигнал тайм-аута. Ацуму моргнул. Не шевелился. Даже не оборачивался — потому что что-то внутри него уже знало. Что-то внутри него, блядь, уже всё понимало. Но в конце концов он всё-таки повернулся. И там был Сакуса. Стоящий на коленях на полу, вцепившись в своё правое плечо, судорожно сжимая пальцами ткань джерси, словно пытаясь удержать сустав на месте. Менеджеры «Шакалов» уже спешили к нему. Врач команды следовал прямо за ними. Мейан делал знаки скамейке запасных, их тренер требовал полотенца. А Ацуму… Ацуму чувствовал себя так, словно не мог оторвать собственные ступни от пола. Не мог пошевелиться. Не мог думать. Наконец он заставил себя сделать шаг вперёд. Протиснулся мимо плеча Мейана с бормотанием «Я им займусь» и опустился на корточки рядом с Сакусой, даже не осознавая этого до конца. Врач говорил что-то на полуслове — что-то резкое и осуждающее, — отчитывая Ацуму так, будто это по его вине Сакуса перенапрягся, будто его передачи не были осознанными, будто он не пытался его защитить. Сакуса перебил его, голос был бесстрастным: — Всё нормально. Ацуму не стал спорить. Он помог ему подняться, направляя его, придерживая рукой под здоровое плечо и принимая на себя часть его веса. Он довёл его до скамейки — медленно, осторожно, — аккуратно усадил на сиденье и тут же схватил ближайшее полотенце. Намочил его в кулере. Сложил вдвое. Мягко прижал к лбу Сакусы, а затем краем вытер пот, стекающий по его челюсти. По ключице.  По скуле. Но он не произнёс ни слова. Потому что в его мозгу стоял сплошной белый шум. Никаких мыслей. Только давление. Только это тисочное, ужасное давление, которое подступало к горлу и жгло в глазах. Он должен что-то сказать. Он должен что-то сделать. Но его руки просто продолжали двигаться, слегка подрагивая, пока он стирал пот с кожи Сакусы, а рот никак не открывался. Раздался свисток. Ещё одна замена. Номер Сакусы исчез с табла. Ацуму должен был вернуться на площадку. Мейан рявкнул его имя. Он застыл, стоя над Сакусой, и каждая мышца была скована. Затем- Рука. Сакуса потянулся вверх своей неповреждённой рукой — его ладонь была горячей и влажной — и положил её на заднюю поверхность бедра Ацуму.  Сжал один раз. Безмолвный приказ. «Не тупи и марш на площадку, Мия». Ацуму тяжело сглотнул. Кивнул. И заставил себя отвернуться. Назад на площадке — и всё вокруг снова стало громче. Напряжение от игры. Свисток. Голос в голове, орущий, что он не должен был пасовать ему. Что он должен был бороться сильнее. Что он должен был знать, что это случится. Но он не мог думать об этом сейчас. Ацуму пасовал чисто — даже идеально.  Его руки не подводили. Но они уступали два очка. Затем три. Матч-бол. Финальный блок. Финальный свисток. И всё закончилось. Они проиграли. Сакусу увели с площадки в ту же секунду, как матч завершился. Прямиком в медицинское крыло за туннелем раздевалок, где тренеры и врачи будут ощупывать, оценивать и определять, насколько всё плохо. Для Ацуму с того момента, как прозвучал финальный свисток, всё закрутилось слишком быстро. Линия рукопожатий. Поклоны. Процеженные сквозь зубы «хорошая игра». И вот они оказались в самом эпицентре послематчевого хаоса. В той его части, куда первыми влетают журналисты. Где операторы приседают с камерами у самого паркета ради живых, грязных кадров. Где команда послушно делает круг почёта для трибун, даже если матч был проигран. Ацуму повернулся — и, конечно же, он стоял там. Ушиджима. Высокий. Неподвижный. Абсолютно невозмутимый. Та самая неподвижность, из-за которой он казался высеченным из камня даже под горячими лучами ламп над площадкой. К его челюсти прилипла капля пота. Они сошлись поближе — ну ещё бы, ведь они бывшие товарищи по молодёжной сборной, соперники, два игрока стартового состава Японии. Съёмочная группа тут же это засекла.  Периферийным зрением Ацуму заметил, как одна камера развернулась в их сторону. Затем вторая. Третья. Он заставил себя не хмуриться. Они оба автоматически подняли руки, прикрывая ладонями рты. Стандартный жест. Чтобы позже никто не смог прочитать по губам в замедленных повторах лучших моментов. — Ты был в хорошей форме сегодня, — сказал Ушиджима прямолинейно, как и всегда. — Ты стал сильнее. Ладонь Ацуму сильнее прижалась к губам. — Спасибо, — ответил он. Это прозвучало вполне вежливо. Ушиджима, похоже, ничего не заметил.  Выражение его лица не изменилось. — Твоя связка с Бокуто была особенно эффективной. Особенно во втором сете. Его удары по линии улучшились, но именно твой тайминг сделал их возможными. Ацуму улыбнулся одними губами, но не глазами. — Ага, — произнёс он ровным голосом. — Мы над этим работали на тренировках. И тут он почувствовал это — давящее, глубокое, уродливое чувство. Медленное скручивание в животе, которое нарастало весь, блять, матч. Ему не следовало ничего говорить. Он это понимал. Нужно было просто кивнуть и идти дальше. Но он устал. Он был выбит из колеи. И тяжесть трёх наведённых на них камер заставляла шею зудеть так, словно он никак не мог устроиться поудобнее в собственной шкуре. Поэтому он спросил: — Вы с Сакусой близки? Ушиджима один раз моргнул. Никаких изменений в лице. — Мы тренировались вместе, — ответил он. — В национальной сборной. На нескольких сборах. В университете. Он стабилен. Ацуму тихо промычал себе под нос, всё ещё пряча губы за ладонью. — Понятно. И внезапно Ацуму слишком остро всё это осознал. То, что Ушиджима был для Сакусы тем самым пробуждением. Что он был красив. Что Сакуса восхищался им. Всё очень спокойно. Всё очень нормально. Сдержанно в той манере, какая Ацуму никогда не была свойственна. Он был всем тем, чем Ацуму не являлся. И он был тем парнем, которого Сакуса заметил первым. Тем, к кому возвращался его мозг, когда всё только начиналось. Сердце Ацуму сильно ёкнуло в груди — уродливый, панический толчок. И всё стало только хуже, когда Ушиджима сделал шаг ближе и притянул его к себе для одного из тех послематчевых объятий, которые так обожали журналисты. В этом не было ничего странного. Это было нормально. Профессионально. Едва ли секунда контакта. Но Ушиджима задержал руку на спине Ацуму и слегка наклонился, понизив голос, чтобы его не поймали микрофоны камер: — Ты выдающийся связующий, — сказал он. Ацуму почувствовал, как к коже прилил сильный жар. Ему делали комплимент. Ушиджима был любезен. Выражал поддержку. Поступал по-спортивному. И Ацуму ненавидел это. Ненавидел каждую чёртову секунду. В груди было тесно. Челюсти сжались так сильно, что заныли зубы. Пальцы на руке сбоку дёрнулись. Потому что это был не какой-то безымянный соперник. Не просто топовый доигровщик. Это был типаж Сакусы. Его грёбаный эталон. А Ацуму — сумбурный, громкий, потный, эмоциональный Ацуму — стоял там, выслушивая похвалу, пока его самого едва не выворачивало наизнанку. Они одновременно опустили руки.  Сигнал к тому, что пора расходиться. Камеры всё ещё были направлены на них. Ацуму слышал, как один из парней съёмочной группы что-то бормочет в свою гарнитуру. Ушиджима кивнул. Затем, прямо перед тем как повернуться и уйти, добавил: — Передай Сакусе, что я желаю ему скорейшего выздоровления. Позвоночник Ацуму натянулся как струна. Он коротко, напряжённо кивнул. — Ага. Обязательно.  Он смотрел, как Ушиджима уходит — с прямой осанкой, размеренным и спокойным шагом. Ацуму простоял так ещё секунду. Всего одну. Достаточно долго, чтобы вспомнить, как перехватило дыхание Сакусы, когда они трахались на прошлой неделе. Достаточно долго, чтобы представить, как тот выглядел, свернувшись калачиком рядом с ним после всего. Достаточно долго, чтобы сгореть изнутри от мысли, что, возможно, кто-то другой узнал его таким первым. Затем он моргнул. Сделал шаг в сторону. И внезапно перед его лицом возник микрофон. Потом ещё один. Репортёры. Спортивные журналисты. Персонал арены. Вот он уже подписывает джерси для маленькой девочки в худи «Шакалов», присаживаясь рядом с ней на корточки для фото, пока её мама так и сияет, глядя в объектив телефона. Вот они с Хинатой широко улыбаются, позируя рядом с группкой студенток с плакатами, поролоновыми пальцами и разрисованными щеками. А затем пришло время пресс-конференции. Ацуму едва успел стереть полотенцем пот с шеи, как уже входил в чистый, ярко освещённый медиа-зал. Ряды стульев. Репортёры выстроились так, словно приготовились к охоте. Он сел за стол, поправил микрофон, постарался не проявлять лишней суеты. Его пиар-менеджер находилась всего в нескольких футах, стоя чуть в стороне — руки скрещены на груди, планшет в руке, она сделала ему короткий ободряющий кивок. Он сосредоточился на ней. Она была надёжной. И боже, как сильно ему сейчас нужна была эта надёжность. Потому что в груди уже всё вибрировало от напряжения. Нога дёргалась. Джерси неприятно липло к коже. Начали с вопросов о волейболе. — Что вы думаете по поводу сегодняшнего поражения? — Нам нужно быть собраннее, — ответил Ацуму с зажатым горлом. — Пасы должны быть чище. Страховка плотнее. Слишком много мягких касаний и рваной игры. — Как чувствует себя команда после такого проигрыша? — Мы ненавидим проигрывать, — буркнул Ацуму. — Но мы вернёмся более сильными. Мы всегда так работаем. Затем- — Не могли бы вы прокомментировать ваше взаимодействие с Бокуто-саном в этом матче? Ваш тайминг казался особенно хорошим. — Да, мы весь сезон работали над темпом. А потом фокус сместился. — Ацуму, по поводу видео, которое распространяется в сети- Он сохранил бесстрастный тон. — Без комментариев. — Повлияли ли слухи о вашей личной жизни на вашу концентрацию на этой неделе? Ацуму улыбнулся. Едва заметно. — Меня волнует волейбол. Это то, на чём я сосредоточен. Но его нога теперь дёргалась ещё сильнее. Стол слегка вибрировал. Они спрашивали про расстановки, про замены. Затем кто-то снова упомянул клуб. Назвал это «инцидентом». В ушах Ацуму зазвенело. И тут другой голос, ближе к первому ряду: — Насколько сильно вы обеспокоены сегодняшней травмой Сакусы? Ацуму открыл рот. Ни звука не вырвалось. Затем — тихо, быстро: — Я… я думаю, с ним всё будет в порядке. Он крепкий. И прежде чем он успел сделать следующий вдох- — Он положил руку вам на бедро сегодня во время тайм-аута. Очень личный момент. Не могли бы вы рассказать о характере ваших отношений? Ацуму моргнул. — Что…? — Просто спрашиваю, учитывая, насколько личным это выглядело со стороны, и вопросы, которые роятся вокруг вашей частной жизни- Ацуму сглотнул. — Я… я не буду об этом говорить. Это было… это не то, что- И тут раздался другой голос: — Как команда готовится играть оставшуюся часть сезона без Сакусы, теперь, когда он, скорее всего, выбыл? И внутри Ацуму что-то окончательно оборвалось. — Вы этого не знаете, — огрызнулся он, и его голос прозвучал куда резче, чем планировалось. — Никто этого ещё не знает. Не хрен тут додумывать. Пауза. Заскрипели стулья. Зашуршали ручки по бумаге. Он попытался исправить ситуацию — открыл рот, чтобы добавить что-то ещё. Что-то более правильное. Что-то, что сгладило бы углы. Но вопросы просто продолжали сыпаться. Один за другим. Как волны. Личные.  Стратегические. Наглые. «Как вы справляетесь с давлением?» «Вы с кем-нибудь встречаетесь?» «Что именно вы хотите донести до фанатов касательно того, какой вы вне площадки?» Ацуму не мог дышать. Ощущение было такое, словно комната ушла под воду. Все звуки приглушены. Каждое лицо — слишком чёткое. Он не мог сфокусировать взгляд. Не мог нормально слышать. Грудь сковали безжалостные, тугие тиски. Под столом у него дрожали руки. И тогда — он просто встал. Слишком резко. Его стул с грохотом отлетел назад и врезался в стену. — Я… прошу прощения, — выдавил он. — Извините… И он пулей выскочил наружу; сердце колотилось так бешено, что, казалось, оно готово взорваться на части. Позади него пиар-менеджер быстро поднялась со своего места, уже вовсю сглаживая ситуацию. — Тяжёлое поражение сегодня, — произнесла она спокойным, профессиональным тоном. — Мы благодарим вас за понимание-… Её голос сразу стал глухим, как только за Ацуму захлопнулась дверь. Он уже нёсся по коридору, перебирая ногами. Пока не выдохся и не вцепился мёртвой хваткой в стену. Воздух выходил короткими, поверхностными толчками — он открывал рот, судорожно хватая ртом кислород. Вдох. Вдох. Вдох…  Но выдох так и не следовал. А затем он просто сполз по стене, садясь на холодный бетонный пол прямо за дверями медиа-зоны; грудная клетка вздрагивала, пальцы судорожно сжались в замок на коленях. Ацуму Мия — атлет национальной сборной, золотой мальчик и любимец всей Японии — не мог дышать. И он чувствовал себя таким идиотом. Он даже не услышал её шагов, почувствовал только прикосновение.  Пиар-менеджер опустилась перед ним на корточки, мягко перехватив его за плечо. — Эй, — тихо позвала она. — Ацуму. Посмотри на меня. Его глаза метнулись к ней, взгляд был абсолютно расфокусирован. — Тебе нужно успокоиться, — произнесла она ровным тоном. — Я… я не могу, — выдохнул он, задыхаясь. — Я, блять, дышать не могу. — Хорошо, — она кивнула. — Я с тобой. Он попытался сказать что-то ещё, но наружу вырвался лишь обрывистый вздох, и его грудь снова свело спазмом. И тогда — между одним отчаянным вдохом и другим- — Мне нужен… — его голос сорвался, став едва слышным. — Мне нужен Киёми. Она замерла. Буквально на мгновение.  Затем кивнула. — Хорошо. И она помогла ему подняться. Они двигались быстро и беззвучно по служебным коридорам стадиона, мимо технических туннелей и медицинских указателей, пока не дошли до массивных двойных дверей. Шум арены остался далеко позади. Воздух здесь был прохладнее. Всё то же люминесцентное освещение, но более приглушённое. Она придержала дверь, но не пошла следом. И Ацуму переступил порог. Сакуса сидел на высоком медицинском кресле без футболки; его плечо было перебинтовано и обклеено аккуратными, плотными полосами тейпа. Рука покоилась в чёрной поддерживающей повязке, лежавшей на его коленях. В ту секунду, когда их взгляды встретились, Ацуму едва не сломался. Выражение лица Сакусы изменилось. Он слегка нахмурился и повернулся к врачу команды. — Можно нам побыть наедине минуту? Врач вздохнул, но кивнул, взял свой планшет и вышел, бросив на ходу: — Не шевели этой рукой. Затем дверь за ним закрылась, и они остались одни. Ацуму всё ещё стоял. Всё ещё дрожа и с трудом хватая воздух. Но между двумя рваными вдохами ему удалось прохрипеть: — Твоё плечо…? Сакуса ответил не сразу. Просто потянулся к нему — его здоровая рука скользнула в ладонь Ацуму, мягко потянув на себя. Его колено коснулось бедра Ацуму, словно безмолвный толчок. Ацуму шагнул ближе. Сакуса посмотрел ему прямо в глаза и сделал вдох. Ацуму повторил за ним. Затем выдох. Они продолжали делать это — вместе. Вдох. Выдох. Снова вдох. Рука Сакусы надёжно держала его ладонь. Их колени соприкасались. Так прошло целых пять минут. И когда Ацуму наконец смог нормально дышать — когда паника отпустила его лёгкие, — он крепко сжал руку Сакусы. Затем прошептал: — Пресс-конференция прошла паршиво. Сакуса даже не моргнул. — Я видел. Ацуму выдохнул через нос, коротко кивнув. Затем его взгляд поплыл вниз — он уставился на паутину тейпов на плече Сакусы, на то, как плотно его рука была прижата повязкой к телу. — Ты знаешь, насколько всё плохо? Сакуса проследил за его взглядом, затем отвернулся. — Мы не узнаем наверняка, пока не вернёмся домой. Нужно делать снимки. Ацуму тяжело моргнул и испустил вздох, от которого всё его тело пробила дрожь. А затем он сделал шаг вперёд, вплотную — оказавшись теперь прямо между бёдер Сакусы. Он поднял руку, обхватил ладонью челюсть Сакусы, ведя большим пальцем по покрасневшей коже под его глазом.  Мягко приподнял его голову выше.  Сакуса не сопротивлялся. Его здоровая рука скользнула по задней поверхности бедра Ацуму — медленно, успокаивающе, повинуясь мышечной памяти. Точно так же, как то самое тихое прикосновение во время матча, которое все увидели и извратили во что-то уродливое. К чёрту их всех. Да, это было интимно. Это было личным. И это дарило Ацуму чувство безопасности. Это заставляло его дышать. Так что нахуй его имидж. Нахуй камеры. Нахуй каждого репортёра, который спрашивал о том, кого он целовал, с кем танцевал или кого обнимал на конце площадки. Никого из них здесь сейчас не было. Никто из них не знал, каково это на самом деле. Ацуму наклонился и поцеловал его — мягко, глубоко и неторопливо, без тени извинения за этот жест. Сакуса выдохнул в этот поцелуй, его губы приоткрылись, а рука всё так же плавно двигалась по изгибу бедра Ацуму. Их губы двигались в такт, словно подчиняясь силе притяжения, будто они не знали, как остановиться; языки соприкасались, дыхание смешивалось — горячее и единое. Рука Ацуму скользнула в кудри Сакусы, слегка сжав их, укореняясь в этом моменте. А пальцы Сакусы залезли под край шорт Ацуму — ровно настолько, чтобы накрыть ладонью мышцу. И Ацуму подумал- «Да. Это именно то, что мне было нужно». Не извинения. Не тщательно продуманные ответы. Не грёбаная пиар-стратегия. Просто это. Нахуй всех остальных. Ацуму отстранился самую малость. Лишь для того, чтобы перевести дух. Его глаза принялись изучать лицо Сакусы. Затем — тихо, но твёрдо: — Я гей. Сакуса моргнул. Прошла короткая пауза. А затем — хмыкнув, сухо и низко — он ответил: — Ага. Я уже это понял. Ацуму фыркнул, пусть даже его лицо залил румянец, а челюсть свело от того, как тяжело всё ещё было произносить эти слова вслух. Он поцеловал его снова, на этот раз сильнее, чуть грубее. Когда он отстранился, его голос сорвался на следующей фразе: — Я гей… потому что я люблю тебя.