denial is a river in egypt, atsumu [ Ты просто отрицаешь очевидное, Ацуму]

Свет, заливавший спальню Ацуму из окна, был безжалостным. Ацуму простонал, перевернулся на бок и натянул подушку на лицо. В голове стучало — глубоко, тупо и слишком ритмично, словно кто-то топтался по его вискам в такт сердцебиению. Во рту пересохло. В горле стоял отвратительный привкус, а к уголку щеки прилипла засохшая слюна. Какое-то время он не двигался, просто лежал и позволял боли улечься. Затем нахлынуло воспоминание. Точнее, его размытый обрывок. Ванная. Удар Головой. Голос Сакусы. Крики Осаму. От одной мысли об этом желудок снова зловеще перевернулся. — О-ой бля… — прохрипел он под нос и наконец сел. Комната поплыла. Когда он потер глаза, пластырь слегка стянул кожу на лбу. Он прищурился, глядя на часы. 15:12. Господи. С трудом сползя с кровати в одних трусах, он поплелся по коридору, щурясь от яркого света. Когда он завернул за угол, Осаму стоял у плиты, а Суна наклонился к нему почти вплотную — пожалуй, даже слишком близко. Ацуму едва успел это заметить, как Суна выпрямился и отошел, что-то бормоча себе под нос. Осаму даже глаз не поднял, просто сдвинул сковороду на конфорке, будто ничего не произошло. — Доброе утро, Спящая Красавица, — окликнул Суна, плюхаясь обратно на диван с телефоном в руках. Ацуму, даже не глядя на него, показал средний палец. Осаму промолчал. Лишь мазнул по нему быстрым взглядом, пока Ацуму проходил мимо, чтобы открыть холодильник. Ацуму вытащил баночку йогурта, взял ложку и, что-то бормоча под нос, сорвал защитную фольгу. Осаму снова повернулся к плите, где в небольшом ковшике что-то кипело. — Тебя вырвет, — глухо бросил он. — Нормально всё, — буркнул Ацуму. Осаму не ответил. Просто потянулся за еще одной глубокой тарелкой. Ацуму съел одну ложку йогурта. Затем вторую. А потом его слегка вывернуло, и он бросил ложку обратно в стаканчик. Осаму вздохнул. — Я же говорил. — Я не голоден. Осаму поставил тарелку громче, чем следовало. Затем подошел, схватил Ацуму за загривок и наклонился ровно настолько, чтобы донести свою мысль. — Кончай капризничать и съешь то, от чего тебя не будет воротить, ладно? Они сцепились взглядами.  Ацуму насупился. Осаму выжидающе выгнул бровь. Ацуму вздохнул и отвернулся. — Ладно. Осаму отпустил его и вернулся к плите. — А это было даже горячо. Если вы еще раз так полаетесь, я могу и завестись. — Фыркнул Суна с дивана. — Завали ебало, — процедил Ацуму. Осаму через плечо зыркнул на Суну — без раздражения, просто с полным равнодушием на лице. Суна лишь ухмыльнулся в ответ. Это был рис. Самый обычный. Теплый. Что-то достаточно простое, чтобы желудок тут же не взбунтовался. Ацуму взял тарелку, доковылял до дивана, примостился рядом с Суной и принялся есть маленькими кусочками. Голова всё еще раскалывалась, но еда помогла. Какое-то время они сидели в тишине. Суна листал ленту. Осаму раскладывал по тарелкам остальную еду. Затем, вполне предсказуемо, Суна подал голос. — Ну так… — начал он, даже не поднимая глаз от экрана. — Как давно вы с Сакусой трахаетесь? Ацуму простонал с набитым рисом ртом. — Заткнись. — Да не переживай, твой секрет в безопасности. Если только мне не станет скучно. — Ринтаро, — предупреждающе произнес Ацуму. Суна наконец перевел на него взгляд с абсолютно невозмутимым лицом. — Что? Как будто это такой уж шок. Осаму, всё еще стоявший у кухонной стойки, фыркнул. — Оба вы мудаки, — пробормотал Ацуму, ковыряя еду. — А ты пить не умеешь, — вставил Суна. — И влюбился. — Ни в кого я не влюбился. Суна лишь вскинул брови. Ацуму доел последние пару ложек риса и поднялся, поморщившись от внезапной пульсации за глазами. — Мне нужно пойти поговорить с ним. Осаму тут же вскинул голову. — Почему бы тебе просто не прилечь ненадолго? — Я в порядке. — Ты вчера вечером башкой приложился. Твой тренер будет в бешенстве, когда тебя увидит. Просто отдохни, Цуму. Дай всему улечься. — С тренером всё будет нормально. Руками я работать всё еще могу, так что какая разница. Суна снова фыркнул. Ацуму не стал дожидаться очередной порции осуждения. Он развернулся и вихрем улетел обратно в свою комнату, на ходу стягивая футболку, в которой спал. Порывшись в ящиках, он натянул чистую футболку и первые попавшиеся спортивки. Затем он почувствовал это — Осаму стоял в дверном проеме, пока ничего не говоря. Ацуму не оборачивался. — Ты как? — наконец спросил Осаму. Ацуму дернул футболку вниз, расправляя. — Нормально. Осаму замялся. — Мне не следовало так на него наезжать. Ацуму потер лицо ладонями. — Знаю. — Я просто… бля, я напугался. Из тебя кровь хлестала, тебя выворачивало, а он выглядел так, будто… — Осаму осекся. — Я не знал, что и думать. — Я понимаю, — пробормотал Ацуму. — Просто дай мне самому с этим разобраться. Осаму больше ничего не сказал. Лишь коротко кивнул: — Я всё равно разозлюсь, если он сделает тебе больно. — Знаю. Они посмотрели друг на друга. Напряжения между ними больше не было. Только усталая честность. Затем Осаму развернулся, чтобы уйти, а Ацуму натянул худи, чувствуя, как сердце уже бешено колотится. Ему было плевать, что голова раскалывается так, словно череп трещит по швам. Было плевать, даже если его снова стошнит где-то на полпути. Ацуму даже зубы не почистил. Он осознал это где-то в районе третьего красного сигнала светофора. Голова пульсировала в такт тихому гулу автомобильного двигателя, и это давление за глазами ощущалось как наказание. Надо было умыться, хоть немного привести себя в порядок. Надо было сделать много чего, — думается ему теперь. На горизонте выросло здание, где жил Сакуса. Ацуму без колебаний набрал код от домофона в лобби; в лифте он едва мог устоять на месте. Руки по швам мелко дрожали, а сердце заколотилось так неистово, что от этого череп затрещал еще сильнее. Едва двери лифта поползли в стороны, он протиснулся между ними боком и чуть ли не бегом припустил к квартире Сакусы. Он постучал. Затем еще раз. И еще. На этот раз громче. Настойчиво, словно сам этот стук мог отмотать время назад и исправить идиотскую цепочку событий, приведшую к этому. Наконец — ну наконец-то — дверь распахнулась. — Ацуму, привет, — сказал Комори. Они уставились друг на друга. Прошла секунда. Ацуму прокашлялся, стараясь не обращать внимания на жар, приливший к ушам. — Он здесь? Еще одна пауза. Затем из коридора показался Сакуса. Выражение его лица было пустым, как всегда непроницаемым — но теперь Ацуму видел всё насквозь.  Напряжение в челюсти. То, как его плечи едва приподнимались при каждом вдохе. Он выглядел уставшим. Ацуму вошел прямо внутрь и выпалил на одном дыхании: — Прости меня. За вчерашнее. Я… я был чертовски глуп. Мне не стоило так много пить, и Осаму не хотел орать, а тот парень… я вообще его не слушал, я ни хрена не слышал, а потом он вдруг навалился на меня, и я даже не- — Перестань-… — тихо сказал Сакуса. Ацуму осекся. — Я знал, что нужно было завязывать с выпивкой еще до того, как мы пришли в клуб. Я не хотел- — Просто… остановись. На секунду. Комори прокашлялся, забирая с тумбы свой кошелек. — Я… пойду прогуляюсь, — пробормотал он, переводя взгляд с одного на другого. — Буду через час… или два. Он не стал дожидаться ответа и выскользнул за дверь. И как только он ушел, Сакуса прочистил горло. — Я не могу… Я не хочу с тобой ругаться. — Да я и не пытаюсь ругаться… — Ты пришел сюда без приглашения. С похмелья. Ацуму сглотнул. — Ты сам сказал, что мы можем поговорить… — Я знаю, что сказал это, но- — И это всё? Твой излюбленный прием? Просто закрыться и включить холодность? — Я пытаюсь рассуждать здраво. — Нет, ты пытаешься избежать тяжелых разговоров. Ноздри Сакусы раздулись. — Я поцеловал тебя в гребаной ванной, когда ты на ногах едва стоял. Твой брат зашел и подумал, что я домогаюсь тебя. — И я тебя не останавливал, я ответил на поцелуй- — Ты был пьян. — И что? Сакуса провел ладонью по лицу. — И то, что это было неправильно. Это не нормально. Я-то был трезв, Ацуму. Я должен был соображать лучше. — Ты мной не воспользовался. Сакуса резко развернулся к нему. — Ты не можешь просто так решать, что я сделал, а чего нет- — Да нет, блять, могу! — крикнул Ацуму, делая шаг ближе. — Потому что я единственный, кто знает, что я тогда чувствовал! Я хотел тебя. Я всегда тебя хочу. И пусть я был пьян, мне паршиво стало, когда ты ушел, потому что я знал: ты просто расстроился из-за того тупорылого придурка. Сакуса приоткрыл рот, но так ничего и не сказал. Его кулаки по швам теперь были крепко сжаты и слегка дрожали. А затем — тихо, с горечью: — Мне кажется, я постоянно тобой пользуюсь. Слова повисли в воздухе между ними. У Ацуму внутри всё немного сжалось. — Кончай этот бред, — сказал он тише. — Это не так. — Ты говоришь так только потому, что- — Да нет же, — отрезал Ацуму. — Потому что я знаю, чего хочу. Не превращай это в какое-то ебучее чувство вины, лишь бы держать меня на расстоянии вытянутой руки. Сакуса открыл было рот. Затем закрыл, шумно выдохнул и указал в сторону гостиной: — Сядь. — Что? — Тебя шатает. Ты выглядишь так, словно сейчас грохнешься. Сядь. Ацуму захлопал глазами, опешив от такой перемены тона. Но послушался. Доковылял до дивана и плюхнулся на него, уронив тяжелые руки на колени. Сакуса скрылся в коридоре и вернулся через минуту с небольшой аптечкой. Ни слова. Только тихие движения. Сосредоточенные руки. Он встал между коленей Ацуму, мягко наклонил его голову, едва касаясь пальцами края пластыря. Ацуму слегка поморщился от этого прикосновения. — Всё еще болит? — Пиздец как, — пробормотал Ацуму. Сакуса осторожными движениями снял старый пластырь, осматривая порез. Медленно нанес мазь, а затем прижал к ране чистую полоску нового пластыря и зафиксировал ее. Пока он это делал, Ацуму просто смотрел на него снизу вверх. Его руки легли на ноги Сакусы, пальцы слегка впились в заднюю поверхность его бедер. Одна ладонь скользнула под край шорт Сакусы — совсем чуть-чуть. Ровно столько, чтобы почувствовать кожу. Теплую. Упругую. Когда с новым пластырем было покончено, Сакуса медленно провел рукой по волосам Ацуму — один раз, другой, — перебирая пряди пальцами, словно делал это совершенно неосознанно. Уши Ацуму порозовели. И вот так просто паника в его груди улеглась. Хотя бы немного. Затем он поднялся, вплотную, чувствуя, как сердце колотится где-то за ребрами. Он подался вперед, потянулся к нему, слегка приоткрыв рот в поисках губ Сакусы. Но Сакуса отвернул голову. Он сделал шаг назад, увеличивая дистанцию между ними, после чего сел в кресло напротив, опустив предплечья на колени. Ацуму нахмурился еще сильнее. — Оми… — Ненавижу то, что ты заставляешь меня чувствовать, — внезапно глухо произнес Сакуса. Ацуму моргнул. — Это, блять, что вообще значит? Сакуса не поднял глаз. Просто потер челюсть, проведя пальцами по губам, словно пытаясь стереть эти слова. — Словно я схожу с ума. В комнате воцарилась тишина. — Я не могу перестать думать о том, что ты делаешь. С кем ты. Кому ты пишешь. Поцелуешь ли ты кого-то еще. Переспишь ли с кем-то еще. И имею ли я вообще право париться об этом. Он замолчал. Его руки в коленях слегка сжались в кулаки. — Это какой-то пиздец. Ацуму так и стоял, замерев на полудвижении. В груди сдавило. В горле пересохло. Он пока не садился. Просто смотрел. Молча. Затем наконец произнес: — …Значит, у тебя ко мне чувства. Сакуса ничего не ответил. У Ацуму внутри всё перевернулось. — Скажи это, — потребовал он. — Ну же. Руки Сакусы так и остались замкнутыми в замок на коленях. Ацуму сделал шаг вперед и слегка присел. Позволил своим пальцам мягко проскользить по колену Сакусы, по его бедру. Голос его упал до шепота: — Киёми. Это заставило Сакусу посмотреть на него. Словно само имя намертво пригвоздило его внимание. Ацуму судорожно выдохнул, а затем сменил положение — забрался к нему на колени, устраиваясь верхом. Он посидел так, затихнув на секунду, а затем подался вперед и поцеловал Сакусу в край челюсти. Лишь один раз. — Просто скажи это, Киёми, — повторил он. Мягче. — Пожалуйста. Челюсть Сакусы под его губами напряглась. Его руки замерли в воздухе, словно он не знал, куда их деть. Ацуму поцеловал его в шею сбоку. А затем просто уткнулся туда, прижавшись лбом к ключице Сакусы. Всё внутри него казалось стянутым в тугой, запутанный узел. Пульсация в голове от похмелья была сущим пустяком по сравнению с этим. — Я тебе нравлюсь, — тихо сказал Ацуму. — Чертовски нравлюсь же. Дыхание Сакусы сбилось. И затем — едва слышно: — Да… у меня есть к тебе чувства, — пробормотал он. Ацуму отстранился ровно настолько, чтобы увидеть его лицо. Глаза Сакусы блестели. Его руки всё еще не шевелились. Но грудь вздымалась и опускалась слишком быстро. — Хорошо, — прошептал Ацуму. — Хорошо. Затем он снова подался вперед и поцеловал его, медленно. Никакой драмы. И Сакуса позволил этому случиться. Позволил своим ладоням лечь на спину Ацуму. Позволил своему телу податься навстречу этой тяжести. Ацуму слегка придвинулся, обхватив коленями бедра Сакусы, когда их губы снова нашли друг друга — теперь глубже, тяжелее. Его ладони скользнули по челюсти Сакусы, притягивая его ближе, и Сакуса низко выдохнул ему в губы. Их тела прижались вплотную — бедра столкнулись ровно настолько, чтобы они оба замерли на долю секунды, этого трения хватило, чтобы у Ацуму перехватило дыхание, а пальцы Сакусы крепче сжались на его талии. Вторая рука Сакусы перехватила Ацуму за заднюю поверхность бедра, фиксируя и прижимая ближе, и Ацуму снова качнул бедрами — медленно, намеренно, устраивая безмолвную проверку. Сорвавшийся с губ Сакусы стон был тихим, но его невозможно было спутать ни с чем. — От тебя несет похмельем. Ацуму закатил глаза и снова прильнул к нему, спускаясь поцелуями по шее Сакусы, прихватывая губами кожу прямо под ухом — туда, где, как он знал, Сакуса под ним точно напряжется. Так и случилось: пальцы Сакусы еще сильнее впились в бедра Ацуму. — Мне здесь в душ сходить? — спросил Ацуму между поцелуями, понизив голос.  — Или ты вышвырнешь меня на улицу, такого жалкого и с похмелья? Сакуса резко выдохнул и крепче перехватил Ацуму за талию, чтобы остановить его движения. — Я сам тебя туда оттащу. Ацуму ухмыльнулся. — Я так и знал, что я тебе нравлюсь. — Мне нравятся чистые люди. Ацуму снова поцеловал его — коротко, прикусывая губу. — Тебе нравится, когда я грязный.  Признай это. — От тебя всё еще несет баром, — пробормотал Сакуса, хотя его ладонь уже скользнула вверх под футболку Ацуму. — Так… мне можно в душ? Сакуса коротко кивнул. — Комори скоро вернется. — У нас есть время, — выдохнул Ацуму ему в губы, снова едва заметно качнув бедрами. — Полно времени. — Ты вчера вечером башкой ударился. — Я помню. — Тебя вырвало в туалете клуба. — Я знаю. — Ты уверен, что у тебя нет сотрясения? — Да в моей башке всё равно ловить особо нечего… так ведь? Ты же сам всегда так говоришь? Сакуса посмотрел на него так, словно собирался поспорить — но Ацуму снова перебил его поцелуем, и все возражения растворились в тихом вздохе Сакусы. — Поможешь мне помыть голову, принцесса? Сакуса пару секунд гипнотизировал его взглядом, но затем позволил Ацуму потянуть себя за запястье и пошел вслед за ним по коридору. Едва они переступили порог ванной, Ацуму принялся раздеваться: футболка полетела через голову, спортивки отправились на пол пинком ноги, трусы приземлились где-то между крючком для полотенец и раковиной. Сакуса замер, не двигаясь. Просто стоял, слегка приоткрыв рот, а его взгляд цеплялся за каждый сантиметр обнаженной кожи. Ацуму перехватил этот взгляд и ухмыльнулся. — Ты так и будешь просто пялиться или как?.. Сакуса моргнул, а затем без единого слова отвернулся, чтобы включить воду. Струи ударили сильно и ровно, и по углам стеклянной душевой кабины уже начал клубиться пар. Но от Ацуму ничего не укрылось. Эта секундная нерешительность. Напряжение в плечах Сакусы. То, как туго он сжал челюсть, настраивая смеситель. Он нервничал. Сакуса терпеть не мог делить с кем-то свою ванную. Ненавидел, когда пространство, которое должно было оставаться стерильным и тихим, вдруг становилось тесным. Он как-то раз уже говорил об этом, сквозь зубы жалуясь после тусовки у Комори, да и в раздевалке упоминал пару раз. И что теперь? Теперь Ацуму — всё ещё потный и липкий после вчерашнего клуба, вероятно, с присохшей к лицу слюной — зашагал прямо в его безупречно чистую душевую кабину. — Расслабься, — промурлыкал Ацуму, подходя к нему сзади и запечатлевая мягкий поцелуй на изгибе шеи. — Я не укушу. Руки Сакусы всё ещё лежали на смесителе. Напряжённые. Ацуму поцеловал его снова, ведя губами вверх к уху, и с усмешкой прошептал: — Так ты сможешь отмыть меня сам. Убедиться, что я действительно чистый. Как раз так, как тебе нравится. Сакуса издал тихий, сухой смешок — и наконец стащил с себя худи. Слой за слоем, аккуратно складывая одежду на столешнице, словно это был ритуал. Словно контроль имел ещё большее значение теперь, когда всё летело кувырком. В последнюю очередь он снял боксеры; его тело, гибкое и подтянутое, слегка порозовело от тёплого воздуха в ванной. И да — Ацуму это увидел. Твёрдый. Член Сакусы дёрнулся, прижимаясь к плоскому животу, наполовину скрытый аккуратной дорожкой волос ниже пупка. Его кожа уже покрылась влагой, губы были нежно-розовыми, а бёдра напряглись, будто он изо всех сил старался не двигаться под взглядом Ацуму, который просто стоял рядом, изнывая от голода. Собственный член Ацуму пульсировал, подаваясь вперёд, словно жил своей жизнью — налившийся и капающий от одного лишь давления чистого вожделения. — Без секса, — сказал Сакуса низким, но твёрдым голосом. — Ага, — пробормотал Ацуму, уже переступая порог стеклянной кабины. Пар окутал его, как одеяло — влажный, тяжёлый и приятный во всех отношениях. — Ох, блять, — простонал Ацуму, запрокидывая голову назад. — Кайф-то какой. Голова всё ещё раскалывалась, но тепло смягчило боль, притупляя пульсацию за глазами. Его плечи опустились под струями воды, а кожа приятно покалывала от подступившего блаженства. Сакуса зашёл следом за ним. Затем — без единого слова — он протянул руку, мягко обхватил затылок Ацуму ладонью и наклонил его под струю. Ацуму всем телом подался навстречу этому движению, его глаза затрепетали и закрылись, пока вода лилась на макушку и стекала по шее. Пальцы Сакусы двигались точно. Мягко там, где это было необходимо. Давления было ровно столько, чтобы вспенить шампунь, но не так много, чтобы заставить пульсировать ссадину на лбу Ацуму. Это было чертовски приятно. Ацуму издал низкий горловой звук, не открывая глаз. — Ты такой нежный для человека, который ненавидит людей. Сакуса не ответил. Лишь продолжил втирать шампунь, слегка задевая ногтями кожу головы Ацуму. Вода с шумом лилась вокруг них. Их кожа была скользкой. Их тела — близко. Слишком близко. Их члены — всё ещё твёрдые, тяжёлые — соприкасались при каждом движении. Член Сакусы, слегка изогнутый к животу, налившийся и твердый, дёргался каждые несколько секунд, будто у него был собственный пульс. Ацуму не мог перестать бросать взгляды вниз. Не мог перестать пялиться на эту идеальную, аккуратную дорожку волос, сбегающую по животу Сакусы. На то, как вода струилась по его тазовым костям. На сосредоточенное, тихое выражение его лица, пока его руки были зарыты в волосы Ацуму. И тогда он подчинился инстинктам. Одна рука скользнула вниз между ними — дерзко, неторопливо — и обхватила член Сакусы. Сакуса вздрогнул, из его груди вырвался низкий стон. Его бёдра подались вперёд прежде, чем он успел себя остановить, а пальцы замерли в волосах Ацуму. — Я сказал: без секса, — выдохнул он натянутым голосом. — Это не секс, — отозвался Ацуму. — Просто помогаю товарищу по команде. Его рука двигалась в медленном темпе — идеальный обхват, запястье слегка проворачивалось у самого верха, а большой палец с каждым движением проводил по головке. Он наблюдал за лицом Сакусы: видел, как оно исказилось, как сжалась челюсть и как, вопреки воле, пресеклось дыхание. — Ты такой мудак, — пробормотал Сакуса. Ацуму ухмыльнулся: — Знаю. Пар клубился вокруг них, запах мятного шампуня и чистой кожи смешивался с чем-то более горячим. Он продолжал дрочить ему, медленно и размеренно, пока его собственный член с каждым толчком пульсировал между их животами. А Сакуса? Сакуса его не остановил. Не оттолкнул его руку. Не сказал «нет». Он лишь издал ещё один тихий стон; одна его рука упёрлась в стекло кабины, а другая всё ещё покоилась на затылке Ацуму. Ацуму поцеловал его в шею, прижимаясь губами к коже в промежутках между движениями руки. — Ты что, кончишь раньше, чем я вообще успею помыться? — прошептал он, едва касаясь губами пульсирующей жилки на шее Сакусы. Сакуса тяжело дышал носом, его грудь вздымалась с каждым взмахом руки, а вода каскадом стекала по плечам. Он выглядел распалённым — румянец спускался до самых ключиц, окрашивая розовым четкие линии шеи. Затем Ацуму рванулся вперёд, впиваясь в его губы под непрекращающийся шум воды. Поцелуй вышел смазанным — влажным и отчаянным, пока пар окутывал их, словно одеяло. Их языки тут же сплелись, рты были открыты, а губы размыкались с каждым общим выдохом, с каждым приглушённым стоном, прорывающимся сквозь зубы. Руки Сакусы наконец пришли в движение. Одна скользнула по спине Ацуму — сначала медленно, затем уверенно — пальцы впились в мышцы, крепко сжимая их. Другая рука легла на задницу Ацуму, собственнически сжав её, словно он просто не мог с собой совладать. И Ацуму простонал прямо ему в губы, подаваясь бёдрами вперёд, чтобы потереться членами, при этом ни на секунду не замедляя ритм кулака на стволе Сакусы. Затем Ацуму отстранился — ровно настолько, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. — Мне больше никто не нужен, — произнёс он, задыхаясь и утыкаясь своим лбом в лоб Сакусы. — Ни какой-то случайный парень. Ни девка. Я хочу тебя, Киёми. Бёдра Сакусы дёрнулись в его ладонь, а глаза затрепетали и закрылись. — Ты слышишь меня? — потребовал Ацуму уже более низким, потемневшим голосом, сжав пальцы ровно настолько, чтобы заставить Сакусу ахнуть. — Скажи, что слышишь. Сакуса открыл рот, но слова не шли — лишь прерывистый стон, судорожный вдох. — Скажи это. — Я… — голос Сакусы сорвался, бёдра снова рвано подались вперёд, — …я слышу тебя, блять… И это было всё. Всё его тело содрогнулось, челюсть сжалась, а ругательства посыпались низкими, прерывистыми выдохами, когда он сильно кончил прямо в руку Ацуму. Белые полосы брызнули ему на живот, покрывая скользкой пеленой пальцы Ацуму, прежде чем вода смыла всё это медленными ручейками вниз по коже. Ацуму поцеловал его снова. На этот раз мягче, но всё ещё настойчиво. Всё ещё голодно. — Хорошо? — промурлыкал он между поцелуями, едва касаясь губами щеки Сакусы, его горла, уголка рта. Сакуса лишь простонал, пытаясь перевести дыхание, его руки слегка подрагивали там, где он держался. — Приму это за «да», — сказал Ацуму, и его голос упал ещё ниже — хриплый, порочный, обещающий. — А теперь поторапливайся и отмывай меня. Нам нужно шевелиться побыстрее, если мы хотим потрахаться до того, как вернётся твой кузен. Сакуса поперхнулся воздухом — его лицо мгновенно стало багровым, уши запылали, а рот приоткрылся в ошеломлённом молчании. Но он кивнул. Его рука двинулась автоматически, хватая брусок мыла; пальцы слегка подрагивали, пока он намыливал мочалку. Ацуму стоял неподвижно — всё ещё полувозбуждённый, запрокинув голову под струи воды и не сводя глаз с Сакусы. И Сакуса, с пылающими щеками, всё равно принялся его мыть. Бережно, но быстро. Проводя мочалкой по шее, груди, животу — по бёдрам. Со спины. Он не встречался с Ацуму взглядом, но Ацуму видел, как бьётся жилка у него на горле и какое тихое напряжение сковало его челюсть. Он был растерян. И к тому же снова возбуждён. Это едва заметное, негласное дрожание желания вновь зрело под кожей. Ацуму ухмыльнулся про себя, немного дико. К чёрту похмелье — ему было жизненно необходимо трахнуть его. После душа они едва вытерлись полотенцами — ровно настолько, чтобы не капать на пол, — после чего Ацуму повернулся к Сакусе и подхватил его на руки. — Мия… — вскрикнул Сакуса от неожиданности, но Ацуму лишь рассмеялся и поцелуем выбил этот звук у него из рта. Он перенёс его на короткое расстояние до кровати и практически бросил на неё, лениво ухмыляясь, когда Сакуса один раз пружинисто качнулся на простынях. Его влажные волосы прилипли к щеке, а лицо стало ещё краснее, чем прежде. Ацуму пополз следом за ним; его взгляд был голодным, тело блестело после душа, а капли воды всё ещё искрились во впадинах его бёдер. Затем он навис над ним — медленно, по-хищному — и начал спускаться поцелуями ниже. Дыхание Сакусы пресеклось в ту же секунду, как язык Ацуму мазнул по одному соску. А затем по второму. Влажно и горячо, лаская и посасывая, увлекая губами ровно настолько, чтобы заставить Сакусу тихо выругаться и выгнуться навстречу этому прикосновению. Руки Ацуму были повсюду — они оглаживали его бока, скользили вниз по рёбрам, изучая каждый острый изгиб, словно ему было жизненно необходимо выучить это тело наизусть. А затем он спустился ещё ниже.  Обхватив бёдра Сакусы руками, он согнул их, пока колени Сакусы практически не прижались к его собственной груди. В такой позе его живот напрягся, а член, который уже снова начал твердеть, слегка качнулся, коснувшись кожи. — Расслабься, — пробормотал Ацуму, обжигая горячим дыханием внутреннюю сторону бедра Сакусы. И затем он лизнул. Размашисто и медленно, ведя языком от промежности Сакусы к тугому кольцу мышц, которое рефлекторно сжалось от первого же прикосновения. Всё тело Сакусы содрогнулось. — Блять-… — выдохнул он, и его голова упала назад на подушку. Ацуму не остановился. Он лизнул снова, на этот раз медленнее, слегка раздвигая Сакусу большими пальцами, чтобы открыть себе больший доступ. Влажное тепло его языка прижалось к складкам, подталкивая, очерчивая круги, а затем со стоном неглубоко проникло внутрь. Сакуса поперхнулся воздухом, его бёдра напряглись. Его руки задергались по бокам в отчаянной попытке схватиться за что-нибудь. За кого-нибудь.Он потянулся — инстинктивно, — чтобы запустить пальцы в волосы Ацуму- И замер. Потому что вспомнил. О ссадине. О раскалывающейся от похмелья голове. Вместо этого он вцепился в простыни. До побеления костяшек. Сминая ткань в ладонях, словно это могло удержать его на месте, пока его бёдра дергались при каждом движении языка Ацуму. Ацуму был полностью сосредоточен. Он тихо стонал, будто получал от этого колоссальное удовольствие, будто вкус Сакусы был лучшим, что доставалось ему за последние недели. Теперь он лизал глубже, податливая плоть поддавалась напору языка и пальцев, слюна и вода делали его вход скользкой, пока он бесстыдно ласкал его губами, наполняя спальню непристойными звуками. Голова Сакусы откинулась назад, глаза затрепетали. С его члена уже капало прямо на живот. Ацуму отстранился со влажным звуком, его губы припухли. — Боже, обожаю это делать, — пробормотал он. Затем он протянул руку, резко выдвинул ящик прикроватной тумбочки Сакусы и выудил оттуда лубрикант. Сакуса всё ещё пытался перевести дыхание, когда увидел, как Ацуму покрывает себя смазкой — его ладонь обхватила собственный член, распределяя лубрикант медленно и намеренно, с ощутимым трением, от которого он сам едва заметно содрогнулся. Затем Ацуму перехватил бёдра Сакусы, закинул их себе на плечи и буквально сложил его пополам. Он прицелился и вошёл — одним мощным движением, утопая в нём до самого основания с первого же резкого толчка. — Блять-..!— ахнул Сакуса; его глаза расширились, а рот приоткрылся, пока тело растягивалось вокруг Ацуму, а спина выгибалась, отрываясь от кровати. Ацуму не стал ждать. Он сразу же начал двигаться — толчки были жёсткими и быстрыми, каждый из них выбивал из груди Сакусы глухой стон, а каркас кровати содрогался от их напора. Он сжимал бёдра Сакусы до синяков, удерживая его на месте, намертво зафиксированным в этой позе, лишая возможности делать что-либо, кроме как принимать это всё в себя. Ногти Сакусы впились в спину Ацуму, оставляя яростные красные полосы на его мышцах. Его стоны были хриплыми, искренними — каждый вдох застревал в горле, словно он задыхался, а ноги дрожали от нарастающего давления. А Ацуму? Ацуму был сам не свой. Пот уже катился с его лба, бёдра двигались так резко, будто он никак не мог войти ещё глубже. Его взгляд намертво пригвоздил лицо Сакусы — то, каким затраханным он выглядел, каким порозовевшим, податливым и сокрушённым. Он почувствовал это — тугое, горячее, зарождающееся слишком быстро, скручивающееся узлом в самом низу живота. Стенки Сакусы сжимались вокруг него, трепеща при каждом толчке. — Я сейчас… блять, Мия, я сейчас-… Но прежде чем слова успели сорваться с губ, Ацуму обхватил его челюсть. Заставил посмотреть на себя. — Я в игры не играю, — прорычал он резко, собственнически. — Ты слышишь меня? Глаза Сакусы были широко распахнуты, со зрачками во весь глаз, рот приоткрыт. — Мне никто больше не нужен. Ни какой-то левый чувак в клубе. Ни любой другой парень. Ни какая-либо девка. Только ты, — прошипел Ацуму, и его толчки не замедлялись, не сбивались с ритма. — Только ты, Киёми. Его хватка ужесточилась, челюсть сжалась. — Так что хорош делать всё это настолько, блять, сложным. Сакуса издал надрывный стон — и сильно кончил; белые полосы брызнули вверх на его живот, покрывая кубики пресса густыми каплями, которые пульсировали с каждым подёргиванием его члена.  Его тело выгнулось дугой, ноги затряслись, а воздух вылетал из груди короткими, паническими выдохами. Ацуму трахал его прямо через это, стискивая зубы от того, как плотно тело Сакусы сжимало его внутри; его бёдра рвано задвигались, когда его собственный оргазм хлынул вперёд, словно сошедший с рельсов поезд… Затем — без предупреждения — он ухватился за бёдра Сакусы и одним быстрым движением перевернул его. Сакуса ахнул, часто моргая, и внезапно оказался сидящим на нём верхом, пока Ацуму откинулся спиной на одеяла. — Скачи на мне, — низким голосом приказал Ацуму. — Давай, Оми. Сакуса даже не успел его обматерить: Ацуму перехватил его бёдра и с силой опустил на себя — насадил его прямо на свой член резким толчком снизу вверх. — Дерьмо… — выдохнул Сакуса; всё его тело дёрнулось, когда Ацуму снова толкнулся в него изнутри. Его руки взлетели к плечам Ацуму, чтобы удержать равновесие; пальцы впились в плоть, оставляя красные полумесяцы от ногтей на влажной коже. — Ты- отбитый наглухо… Ацуму лишь ухмыльнулся; его дыхание было горячим, волосы прилипли ко лбу, а всё тело раскраснелось и блестело. — Многовато энергии для человека с похмелья, а? Сакуса простонал, его бёдра непроизвольно начали двигаться по кругу, рот приоткрылся, а глаза затрепетали. — Как, блять… — Ни одно похмелье в мире не остановит меня от того, чтобы трахнуть тебя как следует, — томно произнес Ацуму. Затем он снова толкнулся вверх — глубоко и жёстко, попадая в ту самую точку внутри, от которой у Сакусы второй раз за десять минут посыпались искры из глаз. Они целовались — неистово. Языки сплетались, зубы сталкивались; поцелуй был влажным и отчаянным, словно они пытались сожрать друг друга. Сакуса покачивался на нём, но каждый раз, когда он пытался поймать ритм, Ацуму опережал его — толкаясь снизу вверх настолько сильно и глубоко, что Сакуса едва мог дышать, не говоря уже о том, чтобы нормально им управлять. Ацуму крепко обхватил одной рукой талию Сакусы, притягивая его вниз при каждом толчке, удерживая на месте так, словно никогда больше не отпустит. Его вторая рука скользнула вверх по груди Сакусы — ладонь была горячей и шершавой — проходя по грудине, пока кончики пальцев оглаживали соски, прежде чем Ацуму прильнул к одному из них и втянул ртом. — М-Мия… — выдавил Сакуса; его голова запрокинулась, подставляя шею, а рот приоткрылся, словно он больше не мог вымолвить ни слова. Ацуму не сбавлял оборотов. Он прикасался к груди Сакусы, ведя губами, лаская языком и покусывая достаточно сильно, чтобы оставить следы. В то же время его рука опустилась ниже — обхватила член Сакусы и начала дрочить, идеально попадая в такт резким толчкам бёдер снизу. Сакуса судорожно вздохнул, его бёдра затряслись, а руки теперь просто вцеплялись в плечи Ацуму, будто он вот-вот развалится на части. Потому что Ацуму делал абсолютно всё. Держал его. Трахал его изнутри. Дрочил ему. Целовал, кусал и брал его так, словно вообще не умел останавливаться. А Сакуса не мог даже пошевелиться. Не мог двигаться сверху. Не мог думать. Не мог дышать от того, насколько близко подобрался к разрядке. Он был в секундах от того, чтобы кончить снова; всё его тело натянулось как струна, голова шла кругом, а с члена капало прямо в кулак Ацуму. Он был так близко, что это причиняло почти физическую боль. Затем Ацуму снова перевернул их, на этот раз укладывая Сакусу на спину и прижимая под собой. Он остался стоять на коленях, уперевшись одной рукой возле головы Сакусы, а другую намертво замкнув на его талии. Он трахал его на протяжении всего их следующего оргазма — ритмично, безжалостно, достаточно глубоко, чтобы ноги Сакусы ходили ходуном. И пока он это делал, он говорил. — Прости, — выдохнул он, и его бёдра дёрнулись. — Блять-… прости… прости… Его толчки стали рваными, бёдра задрожали, когда он кончил глубоко внутри него; член пульсировал так сильно, что всё его тело сотрясалось. — Прости меня, прости, прости… И Сакуса… Сердце Сакусы раскололось вдребезги. Потому что зачем он извинялся? С какого хера Ацуму говорил таким тоном, будто это он сделал что-то не так? Сакуса моргал, уставившись в потолок, зрение затуманилось, в груди сжало, а тело дрожало уже не от удовольствия, а от подкатывающего к горлу кома. И затем — прямо в тот момент, когда движения Ацуму начали затихать, а отголоски оргазма сошли на нет, сменившись короткими отчаянными трениями и тихими, жалобными стонами — Сакуса сломался. Его горло перехватило. Глаза заволокло ещё сильнее. И первая слеза скатилась по его виску. Затем ещё одна. И ещё. Пока он не зарыдал — тихо, безутешно. Ацуму замер. — Оми?-… — его голос сорвался. — Оми… милый… что… я сделал тебе больно? Сакуса попытался заговорить — но слова не шли. Он открыл рот. Закрыл. Его грудь вздохнула раз, другой, а затем он поднял руку, чтобы закрыть лицо, инстинктивно прячась. Потому что, блять. Что, нахуй, с ним было не так? Голос Ацуму стал мягким, паническим: — Оми, поговори со мной. Я что-то сделал?.. И от этого стало только хуже. Потому что дело было не в Ацуму. Дело было в нём. В этом всегда был виноват он сам. Проблемой был он. Не Ацуму. Это Сакуса не умел нормально разговаривать. Это Сакуса не знал, как справляться со своими эмоциями. Это Сакуса поцеловал Ацуму в туалете клуба, когда Ацуму явно был нетрезв.  Это он позволил себе пожелать большего. Он был тем, из-за кого всё началось той ночью в гостиничном номере, когда он осмелел — потерял рассудок — и тёрся о своего товарища по команде, пока не кончил прямо в трусы. И что теперь? Теперь он лежал здесь и плакал, потому что Ацуму только что трахнул его так, словно это действительно имело для него значение. И всё, о чём Сакуса мог думать, это: «Я этого не заслуживаю». «Я не заслуживаю его». Вчера вечером он приревновал.  Приревновал. При том, что Ацуму даже не его парень. Они не встречаются. Они никто друг другу. Они просто товарищи по команде, которые никак не могут перестать трахаться. Которые не могут перестать терзать друг друга. Которые ищут любой повод впиться друг в друга, словно это способно починить то, что сломано внутри. И именно Сакуса продолжает позволять этому случаться. Даже после всего. Даже после того, как поклялся, что больше этого не сделает. Не после вчерашнего. Не после чувства вины. Не после того, как увидел Ацуму пьяным, спотыкающимся и страдающим от боли. И всё равно он позволил Ацуму уложить себя обратно в постель. Всё равно раздвинул ноги. Всё равно обнял его руками и впустил Ацуму внутрь. Ацуму всё ещё нависал сверху — теперь уже бережно, суетливо. Его ладони легли на лицо Сакусы, большие пальцы смахивали слёзы, хотя новые продолжали катиться по щекам. — Киёми. Посмотри на меня. Лицо Ацуму раскраснелось, губы были ярко-красными и покусанными, волосы — влажными и растрёпанными. В его глазах читался испуг. И нежность. И от этого было ещё больнее. Потому что он чувствовал себя худшим видом лицемера. Он ведь знал. Он уже несколько недель знал, что Ацуму хочет большего. Что Ацуму пытался дать определение тому, что между ними происходило. Что он пытался — снова и снова — предложить Сакусе что-то более надёжное, чем потные простыни, украдкой брошенные взгляды и перепихоны в гостиничных номерах. Ацуму позвал его на свидание. На самое настоящее, реальное свидание. И Сакуса запаниковал. Он ответил «да». Потому что, конечно же, он хотел пойти на свидание с Ацуму. Но он был чертовски, до ужаса напуган. Не Ацуму. Никогда в жизни — не Ацуму. А того, что произойдёт, если они действительно начнут встречаться. Если он даст этому имя. Если признает, во что всё это превратилось. Потому что Ацуму Мия был не просто горячим, очаровательным или притягательным. Он был солнцем. Он был громким, золотым и живым — таким, каким Сакуса никогда не позволял себе быть. Он был чистым желанием — честным, уязвимым и не знающим стыда. Он заполнял собой пространство, подобно гравитации. А Сакуса был его полной противоположностью. Закрытым.  Настороженным. Скрытным до безумия. Он не подпускал людей близко. Не доверял легко. Не умел быть мягким, если только это не происходило втайне от всех. Он этого не заслуживал. Не заслуживал его. Поэтому вместо этого — он целовал Ацуму в темноте. Позволял ему приходить к себе в постель после командных ужинов. Позволял выбивать из себя трахом всю эту путаницу мыслей вместо того, чтобы просто поговорить. Потому что так было проще. Потому что он не умел верить в то, что хорошее может длиться долго. Но теперь... Теперь Ацуму держал его так нежно, так бережно, словно Сакуса не отталкивал, не притягивал и не ломал их отношения снова и снова. Словно всё равно продолжал хотеть его, несмотря ни на что. И от этого чувство вины Сакусы разгоралось ещё сильнее. Он тяжело сглотнул. — Мне страшно. — Чего? Сакуса посмотрел на него покрасневшими глазами. — Того... что это не продлится долго. Что ты в конце концов поймёшь, что я того не стою. Лицо Ацуму изменилось, в его выражении промелькнуло что-то раненое. Но он не отстранился. Он не сказал ничего резкого или защитного. Он просто подался ближе, снова проводя большим пальцем под глазом Сакусы и ловя только что скатившуюся слезу. — Всё это устроено не так, — тихо сказал он. — Я устроен не так. Сакуса резко выдохнул, и этот выдох перерос во что-то похожее на всхлип; он слегка сжался, уходя в себя. — Почему вообще извиняешься именно ты? — выдавил он, задыхаясь. — Я сам полез к тебе вчера вечером, когда ты даже не был трезв. Я сказал, что не хочу решать это через секс. Я действительно это имел в виду. И вот, блять, где мы сейчас... Ацуму ответил не сразу. Вместо этого он потянулся вверх и мягко обхватил запястья Сакусы, убирая его руки от лица, которое тот пытался частично спрятать. — Эй, — сказал он твёрдым голосом. — Перестань. Посмотри на меня. Он поцеловал свежую дорожку от слезы на щеке Сакусы. Затем ещё одну. — Просто дыши. Ты в порядке. Просто расслабься ради меня. Но Сакуса не мог. Он чувствовал себя униженным.  Вывернутым наизнанку, незащищённым и глупым. Он шмыгнул носом, его голос охрип: — Я не знаю, почему я так плачу. — Потому что ты держал это в себе, — промурлыкал Ацуму. — Вот и всё. Сакуса часто заморгал, пытаясь остановить новый прилив слёз, но они всё равно покатились. — Мне нужно сесть, — внезапно произнёс он срывающимся голосом. Ацуму кивнул и осторожно переменил позу, позволяя Сакусе зашевелиться, но не разделяясь с ним. Он помог ему сесть прямо, устраивая Сакусу у себя на коленях — они всё ещё оставались соединены. Сакуса снова подался вперёд, утыкаясь лицом в шею Ацуму. Ацуму поцеловал его в плечо, медленно и уверенно, и обнял обеими руками за талию, прижимая к себе. Никакого давления.  Никакой спешки. Сакуса оставался в таком положении около минуты. Просто дышал. И затем — наконец — поднял голову. Он посмотрел на Ацуму покрасневшими, блестящими от слёз глазами и спросил сорвавшимся шёпотом: — Почему я тебе вообще нравлюсь? Ацуму моргнул. Затем — так нежно, что от этого стало почти больно — он улыбнулся. — Сколько у тебя свободного времени? Сакуса издал прерывистый, мокрый от слёз смешок, в котором было больше выдоха, чем звука. Ацуму снова протянул руку, убирая волосы с лица Сакусы, и его взгляд всё ещё оставался мягким. Голос Сакусы раздался вновь, совсем тихий: — Я не хотел, чтобы всё это сводилось только к сексу. — Я знаю, — сказал Ацуму. — Я не хотел, чтобы ты думал, будто это всё, чего я хочу. Потому что именно этим мы и занимались. Ругались, а потом трахались, словно это может что-то решить. Сакуса запнулся, его дыхание задрожало. — Я не хочу, чтобы ты думал, будто это всё, чего ты стоишь в моих глазах. Ацуму кивнул. — Я никогда так не думал, — просто ответил он. Сакуса посмотрел на него; его горло перехватило, а глаза снова обожгло слезами. Ацуму слегка пошевелился под ним, по-прежнему надёжно удерживая ладонь на бедре Сакусы. — То есть… может, на какую-то секунду я и правда не понимал, чего ты хочешь. Хочешь ли ты просто продолжать трахаться, и чтобы на этом всё. Сакуса опустил взгляд. — Но я рад, что ты заговорил, — продолжил Ацуму. — Это всё, чего я хотел. Просто чтобы ты сказал это. Поведал мне, что у тебя на душе, пускай даже это выходит сумбурно. Сакуса не ответил. Словно в его горле застряло слишком много слов одновременно. — Я понимаю, — произнёс Ацуму мгновение спустя. — Мне тоже страшно. Но тебе не нужно бояться меня, ладно? Сакуса часто заморгал, его дыхание снова стало неровным. — Я серьёзно, — пробормотал Ацуму, стирая очередную слезу с его щеки. — Тебе не нужно бояться меня, Оми. Ты мне нравишься… Ты мне безумно нравишься. Затем он поцеловал его — мягко и неторопливо. Затем снова. И снова. В промежутках между поцелуями голос Сакусы снова сорвался — тихо и приглушённо: — Прости меня. Ацуму замер на долю секунды. Но Сакуса не остановился. Он запечатлел ещё один поцелуй у уголка рта Ацуму. На его челюсти. На горле. — Прости меня, — снова прошептал он почти сорвавшимся голосом. — Я разозлился на тебя. Я приревновал. А ты… ты даже не был трезв. Ацуму прижал его к себе ещё крепче, плотно положив ладонь ему на спину. Сакуса издал прерывистый вздох. — И вот теперь ты здесь. С этой грёбаной повязкой на голове. И ты утешаешь меня. И- Голос Ацуму звучат низко, успокаивающе: — Я знаю, что ты чувствуешь себя паршиво. Сакуса не смотрел на него. — Я не злюсь, — сказал Ацуму. — Я просто хочу, чтобы ты разговаривал со мной. Вот и всё. Сакуса наконец поднял на него взгляд; вина отпечаталась в каждой черточке его лица. — Мне больше никто не нужен, — добавил Ацуму. — Насчёт этой части ты можешь перестать беспокоиться. Он продолжил. — Я не пытаюсь быть идеальным, — произнёс Ацуму, нежно проводя костяшками пальцев по щеке Сакусы. — Я просто хочу, чтобы мы дошли до того момента, когда мы оба не будем постоянно паниковать. От этих слов Сакуса выдохнул — тихо, неровно. Его взгляд опустился к губам Ацуму. И вот они снова целовались. На этот раз медленнее, более затяжно. Руки Ацуму начали блуждать — мягко по рёбрам Сакусы, затем обхватывая его бёдра, пока большие пальцы оглаживали линии его живота. Он скользнул одной рукой вверх по спине Сакусы; его пальцы очерчивали изгиб позвоночника, выпуклость лопатки, словно он никак не мог насытиться ощущением его тела. Ни один из них не заметил первого вибросигнала телефона Ацуму на полу. Ни второго. Ни третьего. [PR-менеджер] 3 пропущенных вызова [PR-менеджер] Ацуму, набери меня.