И сердце дрогнуло…

После того поцелуя на пожарной лестнице никто из них не произнёс вслух слова «парень» или «отношения». Реальность оказалась сложнее, чем лакорн. На следующий день их посадили перед камерами для интервью, и Норт, глядя в объектив, с ужасом понял: «Мы должны играть влюблённых на камеру, но я понятия не имею, как быть влюблённым в реальности». Продюсеры свели их в пару для заданий реалити. Первые совместные репетиции были похожи на танец с ножами — прекрасный и опасный. — Ты слишком напряжён, — мягко заметил Отто, когда Норт сжимал его плечо с такой силой, будто пытался удержать от падения с обрыва. — Я боюсь сделать тебе больно, — признался Норт. — Ты не сделаешь. Я не стеклянный. На третьей репетиции Норт случайно наступил Отто на ногу, и тот охнул, но тут же рассмеялся своим тихим, бархатистым смехом. Норт, красный как помидор, опустился на колени прямо посреди зала: — Всё, я увольняюсь. Я не умею быть партнёром. Ни на сцене, ни в жизни. Отто опустился рядом, взял его ладонь и прижал к своей щеке. — А я не ищу идеального партнёра. Я ищу того, кто останется, когда я устану притворяться, что у меня всё под контролем. С этого момента их совместная работа начала походить на медленное, осторожное узнавание. Каждый день приносил маленькие открытия. Норт узнал, что Отто терпеть не может есть в одиночестве. Не потому, что боится тишины, а потому что в детстве его семья часто ужинала в разное время, и еда казалась ему пресной без чьего-то присутствия. Поэтому теперь Норт каждый вечер, даже когда валился с ног после съёмок, приносил в гримёрку два стаканчика риса. И они ели молча, усталые, но спокойные, касаясь коленями под столом. Отто узнал, что Норт под маской весёлого любителя поесть скрывает неуверенность, граничащую с самобичеванием. Однажды, когда им объявили, что их пробная сцена не прошла утверждение из-за «отсутствия химии», Норт заперся в туалете на час. Отто нашёл его сидящим на полу, обхватив колени. — Я тебя торможу, — прошептал Норт. — Ты мог бы быть с Пхупха. С кем угодно. А я… — А ты мой, — перебил Отто, садясь рядом на холодный кафель. — И это не обсуждается. Мы переснимем эту сцену. И ещё раз. И ещё. Пока не получится. Потому что я не отдам тебя ни продюсерам, ни твоим дурацким сомнениям. В ту ночь они впервые не разошлись по своим кондоминиумам. Отто привёл Норта к себе, напоил чаем, укутал в плед и включил глупую комедию, которую никто из них не смотрел. Норт уснул на его плече через двадцать минут, а проснулся утром от того, что Отто перебирает его волосы и тихо напевает что-то. — Ты… смотрел на меня всю ночь? — сонно пробормотал Норт. — Не всю. Я час спал, — улыбнулся Отто. — Но потом ты начал всхрапывать, и это было так мило, что я не смог отвести взгляд. Норт зарылся лицом в его свитер, чтобы скрыть смущение, и пробормотал что-то неразборчивое. Отто расслышал только одно слово: «оставайся». Решающий разговор случился после того, как они наконец сняли сцену, которую забраковали во второй раз. Продюсеры дали им последний шанс, и они отыграли её так, что ассистенты в студии плакали. Сцена была про расставание, но сыграли они её как обещание никогда не расставаться по-настоящему. В машине по пути домой Норт резко попросил водителя остановиться у парка. Они вышли под ночное небо, всё ещё полные адреналина. — Мы не можем так больше, — сказал Норт, глядя на фонари. Голос его дрожал. — Что ты имеешь в виду? — Отто замер. — Я имею в виду, что не могу каждый вечер уходить от тебя, зная, что завтра мы снова будем играть влюблённых на камере, а потом разъезжаться по разным квартирам, где я буду прокручивать в голове, как ты улыбнулся сегодня Пхупха, хотя мы даже не встречаемся. Отто молчал так долго, что Норт уже начал паниковать. — Ты прав, — наконец сказал Отто. — Мы должны перестать притворяться. Он взял Норта за руку, сплёл их пальцы. — Норт Чатчапон Пранотпхонг, — торжественно произнёс он полное имя, от которого у Норта подкосились колени. — Будешь моим парнем? Не по сценарию. По-настоящему. Норт выдохнул так, будто всё это время не дышал. Он шагнул вперёд, обхватил лицо Отто холодными пальцами и поцеловал — не так неуклюже, как в первый раз, а уверенно и глубоко, вкладывая в этот поцелуй все свои «да», которые боялся произнести вслух. А потом, отстранившись на миллиметр, прошептал в самые губы: — Буду. Но с одним условием. — С каким? — Ты переезжаешь ко мне. Или я к тебе. Мне надоело просыпаться и не видеть твоё лицо первым делом. Отто рассмеялся — громко и счастливо, впервые без своей обычной сдержанности. — Ты такой собственник, Норт. Я и не замечал. — Зато теперь заметишь каждый день. Через три дня они сняли новую квартиру — с большой кроватью, потому что Норт привык спать раскинувшись, и с кухней-гостиной, где помещалось два рабочих стола. Отто притащил коробки со сценариями и мягкие пледы. Норт — гигантскую подушку в виде кота и запас риса на месяц. — Мы сошли с ума, — сказал Отто, разбирая вещи в их первой общей спальне. — Мы знакомы всего несколько месяцев. И уже… уже… – он не договорил, потому что Норт обнял его со спины, уткнувшись носом в макушку. — У нас вся жизнь впереди, чтобы решить, сошли мы с ума или нет, — тихо сказал Норт. — А пока — просто будем рядом. Каждый день. Вместе. За окном шумел Бангкок, где-то в офисе Думанди уже планировали их следующую серию, а на полу новой квартиры валялись две пары одинаковых домашних тапок — светло-голубые, как любимый цвет Норта. Отто выбрал их сам и не сказал ни слова, просто поставил у порога, чтобы Норт нашёл их утром. И утро это стало первым из многих, когда они проснулись в одной постели — не по контракту, не ради шоу, а потому что выбрали друг друга. По-настоящему. Навсегда.