Velvet & Vengeance

Напряжение в Мэноре сгустилось до состояния осязаемой материи. В Ордене Феникса план «Осада» начал входить в решающую фазу: разведчики донесли, что Пожиратели начали стягивать силы к поместью, чувствуя, что финал близок. Гермиона чувствовала это по поведению Беллатрикс. Весь день ведьма провела в судорожном молчании. Она ходила по комнате, теребя пальцами палочку, и её взгляд, направленный в никуда, был полон ядовитой тревоги. Гермиону это молчание душило. Когда она попыталась подойти и коснуться плеча женщины, Беллатрикс резко отпрянула, словно от ожога. — Что я сделала не так? - голос Гермионы дрогнул. — Мы почти закончили карты. Почему ты смотришь на меня, как на привидение? Беллатрикс сорвалась мгновенно. — Ты?! Ты ничего не сделала, заучка! - взревела она, с грохотом смахнув стопку пергаментов со стола. — Это всё проклятый мир вокруг нас! Ты не понимаешь, что происходит, потому что сидишь здесь, в клетке! Замолчи! Просто замолчи и не лезь мне в душу! Гермиона, не сказав ни слова, развернулась и ушла в ванную. Она заперла дверь, прижавшись к ней спиной и закрыв глаза, чтобы не расплакаться. Она слышала, как Беллатрикс мечется по комнате, как бьется хрустальный бокал, как воцаряется пугающая тишина. — Грейнджер... - голос Беллатрикс за дверью звучал непривычно тонко, надломленно. — Гермиона. Впусти. Прости меня. Тишина. — Я не хотела... Цисси... она знает. Она всё знает, и я дала слово крови за Драко. Я зажата в тиски между моей семьей и... тобой. Мне страшно, понимаешь? Первый раз в жизни мне, черт возьми, страшно за кого-то, кроме себя. Гермиона медленно открыла замок. Беллатрикс стояла на пороге, бледная, с опущенными плечами, в её взгляде не было и тени прежнего безумия. Гермиона молча потянула её внутрь. Они провели остаток ночи, доделывая последние штрихи. Руки ведьмы дрожали, но карты были доведены до совершенства — ловушка была готова. Когда последнее перо упало, Беллатрикс без слов потащила Гермиону к постели. Но сон не шел.  Воздух в покоях был пропитан запахом сандала и темным, тягучим ожиданием завтрашнего дня. На Гермионе осталась лишь длинная, мягкая футболка, в которой она привыкла спать в эти последние, странные дни. Беллатрикс, куталась в тонкую шелковую ночную сорошку, которая, казалось, лишь подчеркивала её болезненную бледность и остроту плеч. Беллатрикс медленно подтянулась к Гермионе, её движения были лишены той резкости, что была днем. Она опустилась на постель, опираясь на локти, и начала долгий, мучительный путь своих губ по телу гриффиндорки. — Ты такая мягкая, - шептала она, едва касаясь губами ключиц Гермионы. — Совсем не похожа на холодную сталь, которую все во мне видят. Её поцелуи были медленными, осознанными. Она проходила языком по каждому сантиметру кожи, опускаясь ниже, к животу, при этом удерживая взгляд Гермионы своим — темным, поглощающим. Беллатрикс медленно стянула с Гермионы футболку, освобождая путь своим губам, и целовала её, словно разворачивала драгоценный подарок, осознавая, что это может быть их единственный момент истинного покоя. — Мне нравится, как ты начинаешь теряться, когда я касаюсь тебя вот так, - она прошептала это в самый центр её бедра, и Гермиона ахнула, впиваясь пальцами в черные кудри ведьмы. — Ты такая послушная в своей нежности, солнце. И такая грешная, если позволить тебе раскрыться. Их близость была пронизана противоречиями: невероятная, почти болезненная нежность движений Беллатрикс контрастировала с её пошлыми, режущими воздух фразами. Она двигалась плавно, входила глубоко и осторожно, давая Гермионе привыкнуть к себе, заполнить собой каждую клеточку её сознания. — Смотри на меня, Грейнджер, - голос Беллатрикс стал низким, бархатным, когда она начала задавать ритм, всё еще поразительно нежный, но неумолимый. — Покажи мне, как сильно ты хочешь меня в этом хаосе. Позволь мне забрать твою чистоту прямо здесь, пока за стенами рушится твой мир. Гермиона едва могла говорить, её стоны тонули в волосах Беллатрикс, когда та, приподняв её бедра, начала работать с пугающей, но изысканной филигранностью. Ведьма двигалась, как в танце, постоянно поправляя Гермиону, поглаживая её по спине, оставляя на коже следы своих ногтей, но при этом продолжая нашептывать самые грязные, самые интимные вещи. — Да, вот так, девочка... Выгибайся для меня, - Беллатрикс наклонилась к её уху, её дыхание было тяжелым, прерывистым.  — Ты ведь знаешь, что хочешь этого больше, чем свободы. Ты хочешь, чтобы я принадлежала тебе, а ты — мне. Когда Гермиона почувствовала, как реальность начинает дрожать и распадаться на куски, Беллатрикс прижала её к себе крепче, переплетая их ноги. Её движения стали увереннее, глубже. В самый пик, когда Гермиона была готова сорваться в бездну, Беллатрикс остановилась на долю секунды, заглядывая ей в глаза, и прошептала с той самой, пробирающей до дрожи порочностью: — Кончишь мне в рот, солнце? И прежде чем Гермиона успела ответить или даже осмыслить вопрос, Беллатрикс подалась вперед, перехватывая её финал с жадностью голодного зверя. Это было окончательным актом сдачи — Гермиона вскрикнула, её тело забилось в агонии удовольствия, а Беллатрикс приняла её всю, не отпуская ни на секунду, крепко держа в своих объятиях, пока волна не схлынула. После этого наступила тишина. Беллатрикс, совершенно обессиленная, упала лицом в грудь Гермионы, её дыхание было рваным. — Я тебя люблю, - прошептала она в её кожу — почти беззвучно, почти как признание, которое сама боялась произнести. Она тут же провалилась в тяжелый, беспамятный сон. Гермиона, тяжело дыша, осторожно гладила её непослушные кудри, чувствуя, как внутри неё всё еще пульсирует это странное, пугающее чувство, которое теперь стало их общим секретом в Малфой-мэноре.