Сокровище

      Первое утро их супружеской жизни. Вчерашний праздник казался далёким, размытым сном, оставившим после себя приятную усталость в теле и тихое, глубокое чувство счастья в душе.       Бильбо проснулся непривычно рано, когда за окном едва поднималось зимнее солнце. Единственным звуком было глубокое, мерное дыхание Торина рядом. Хоббит лежал, не шевелясь, боясь спугнуть хрупкое мгновение покоя. Он был повёрнут к гному, и в слабом свете мог разглядеть его лицо, такое непривычно безмятежное во сне. Суровые складки у рта разгладились, густые чёрные брови не были грозно сдвинуты. Лишь сеть тонких морщинок у глаз и несколько серебряных нитей в волосах говорили о прожитых годах, полных скорби и лишений. Могучая рука покоилась на лоскутном одеяле совсем рядом с его собственной. Бильбо осторожно, едва касаясь, провёл пальцем по одному из застарелых рубцов на плече.       Он думал о прошлой ночи. О том, как они, уставшие, но счастливые, забрались в эту огромную кровать и строили планы. Так по-домашнему.       Торин пошевелился во сне, что-то недовольно пробормотав, и его рука легла на талию Бильбо, собственнически притягивая ближе. Хоббит улыбнулся и прижался к его тёплому телу. — Ты смотришь, — пробурчал Торин, не открывая глаз.       Бильбо вздрогнул от неожиданности. — Я не смотрю, — возмущённо прошептал он. — Я созерцаю. Это разные вещи.       Торин медленно открыл один глаз. — И что же ты там высозерцал, мастер Бэггинс? — Что твоя борода во сне живёт своей жизнью, — съязвил Бильбо, нежно коснувшись кончиками пальцев заплетённой косы гнома. — И что ты притворялся спящим.       Торин наконец открыл оба глаза и улыбнулся широко и открыто, только для Бильбо. — Я не притворялся. Я наслаждался покоем, пока не почувствовал на себе изучающий взгляд, будто я редкий экземпляр книги в твоей коллекции.       Он приподнялся на локте, и одеяло соскользнуло, открывая его широкую грудь. Бильбо невольно залюбовался. Мощные мышцы, старые, побелевшие шрамы, свежие царапины от работы. Оно не было красивым в изнеженном эльфийском понимании. Оно было… настоящим. — Доброе утро, — прошептал Бильбо, отгоняя посторонние мысли и касаясь губами ключицы гнома. — Доброе, — ответил Торин, и его рука легла на затылок хоббита, зарываясь в непослушные кудри. — Эта постель — опасное изобретение. Из неё не хочется выбираться. Никогда. — Так и не будем, — пробормотал Бильбо, устраиваясь удобнее, щекой на его груди. Он слышал, как гулко и ровно бьётся сердце Торина. — Давай украдём это утро у всего мира.       Некоторое время они лежали в блаженной тишине, слушая, как Хоббитон просыпается вместе с солнцем. — Вчера ты сказал, что мы поедем в Синие Горы, — вдруг тихо произнёс Бильбо. — К твоей семье.       Торин напрягся, его пальцы на мгновение замерли в волосах хоббита. — Да. — И ты представишь меня им. — Да.       Бильбо помолчал, собираясь с мыслями. — Торин, а что потом? — спросил он, глядя не на него, а на узор лоскутного одеяла. — Мы вернёмся сюда? В Шир? Твоя кузница, Бэг-Энд, наша жизнь… это навсегда? Или это просто… передышка?       Торин молчал так долго, что Бильбо показалось, будто его сердце сейчас пробьёт грудную клетку. Он боялся ответа. Боялся услышать, что всё это — лишь временное пристанище для изгнанного принца, который однажды поднимет знамя и поведёт свой народ на войну, оставив позади тихий холм и своего хоббита. — Я не знаю, — наконец произнёс Торин, и в его голосе была такая глухая тоска, что Бильбо поднял голову и посмотрел ему в глаза. — До встречи с тобой, Бильбо, ответ был очевиден. Моя жизнь принадлежала моему народу и памяти об Эреборе. Каждый удар молота, каждый проданный клинок — всё это было лишь средством. Средством выжить, собрать силы, дождаться знака и вернуть то, что было нашим по праву.       Он говорил тихо, глядя в потолок, словно читал строки из древней книги, выученной наизусть. — Я должен был стать Королем-под-Горой. Не потому, что жажду власти или золота. Махал свидетель, нет. А потому, что это мой долг. Долг перед отцом, перед дедом, перед каждым гномом, изгнанным из нашего дома. Я должен был вернуть им родину. — Должен был? — осторожно переспросил Бильбо. — В прошедшем времени?       Торин повернул голову и посмотрел на него. — Ты все изменил, Ghivashel. Ты показал мне, что дом — это не стены. Дом — это место, где твоё сердце находит покой. Где утром пахнет хлебом, а не угольной пылью. Где можно просто сидеть у камина и молчать вдвоём. Я нашёл свой дом здесь, с тобой. И мысль о том, чтобы променять это тепло на холодный трон в пустых залах Эребора… она разрывает меня на части.       Бильбо сел, притягивая одеяло к груди. Теперь он смотрел на Торина сверху вниз. — Но твой народ… они всё ещё в изгнании. Их дом под властью дракона. Их долг никуда не делся. А значит, и твой тоже. — Я знаю, — Торин прикрыл глаза. — Каждую ночь я вижу его. Эребор. И Смауга, спящего на горе золота. Я слышу голоса гномов, которые смотрят на меня с надеждой. А я… я думаю только о том, как утром испечь с тобой лепёшки и починить забор в саду. Я стал слабым. — Ты не стал слабым, — без тени сомнения возразил Бильбо. — Ты стал счастливым. Это не одно и то же.       Он наклонился и взял большую руку Торина в свою. — Скажи мне, Торин, если бы не было дракона. Если бы завтра Эребор стал свободен. Ты бы вернулся? Ты бы взошёл на трон?       Торин открыл глаза. — Да. Это мой долг. — И что бы ты делал? Как Король-под-Горой? — Что делают короли? — горько усмехнулся он. — Правил бы. Судил. Считал золото. Принимал послов. Вёл бы свой народ… не знаю, куда. — Ты был бы хорошим королём, — уверенно сказал Бильбо. — Ты вёл бы их к процветанию.       Торин посмотрел на него с удивлением. — Почему ты так думаешь? Я кузнец. Воин. Я не политик. Я не умею говорить красивые слова, как эльфы. Я прямолинеен и упрям, как скала. — Именно поэтому, — кивнул Бильбо. — Король не должен быть политиком. Он должен быть… садовником.       Торин непонимающе нахмурился. — Садовником? — Да, — воодушевился Бильбо, усаживаясь поудобнее. Он был в своей стихии. — Смотри. У хорошего садовника есть сад. У короля — королевство. Садовник знает каждое растение, каждую грядку. Он знает, какой земле нужна вода, а какой — солнце. Где нужно прополоть сорняки, а где подрезать старые ветви, чтобы дать дорогу новым побегам. Он не просто любуется цветами. Он работает, пачкает руки в земле, чтобы его сад процветал. Он защищает его от вредителей и непогоды. Он заботится. Понимаешь?       Он смотрел на Торина с таким пылом, что тот невольно улыбнулся. — Я начинаю понимать. — Ты уже делаешь это, — продолжал Бильбо. — Ты заботишься о своём народе, даже будучи в изгнании. Ты знаешь их нужды. Ты знаешь, как выковать хороший плуг, чтобы накормить семью, и хороший меч, чтобы её защитить. Ты не будешь сидеть на троне и считать золото. Ты спустишься в кузницы, в шахты. Ты будешь пачкать руки. Ты будешь лучшим садовником, которого только можно представить для такого огромного и сурового сада, как Эребор.       Торин смотрел на него так, словно этот маленький хоббит только что открыл ему простую и великую истину. — Садовник, — повторил гном задумчиво. — Мне нравится. Но… — он снова помрачнел, — в этом саду нет места для тебя, Бильбо. Это мир камня, огня и железа. Мир вечных сумерек под горой. Там нет солнечного света, нет цветов, которые ты так любишь. Там нет места для хоббита. Что ты будешь делать там, в холодных залах, пока твой король-садовник пачкает руки в угольной пыли?       Бильбо улыбнулся. Это был тот самый вопрос, которого он ждал. Главный страх Торина. — Во-первых, моё место — рядом с тобой, — сказал он, и в его глазах заплясали озорные искорки. — Будь то у горна или у трона. Это не обсуждается. А во-вторых… ты думаешь, я позволю тебе жить в унылых, тёмных залах? Ну уж нет!       Бильбо вскочил с кровати и принялся жестикулировать, расхаживая по комнате, завернувшись в одеяло, как в королевскую мантию. — Мы прорубим окна! Большие, широкие окна на восточных склонах, чтобы встречать рассвет. Мы устроим на террасах сады! Я привезу землю из Шира, и мы будем выращивать там картошку. И табак! Представляешь, гномы, курящие трубочное зелье на вершине Одинокой Горы? Эльфы умрут от зависти! Мы откроем библиотеку, самую большую в Средиземье, и я буду её хранителем. Я буду учить гномьих детей читать и писать, а они будут учить меня своим рунам. Мы будем устраивать праздники с фейерверками!       Он остановился, запыхавшись, и посмотрел на Торина. Тот лежал, подперев голову рукой, и смотрел на него с выражением абсолютного, безграничного обожания. — Картошка на склонах Эребора? — хрипло переспросил Торин. — Самая лучшая картошка! — уверенно заявил Бильбо. — И морковь. И помидоры. Я принесу свой сад с собой, Торин. Я принесу свет и тепло. Я буду твоим солнцем под горой. Если ты разрешишь.       Бильбо замолчал, и его запал немного угас. Он сел на край кровати. — Я не хочу, чтобы ты отказывался от своего долга ради меня, — сказал хоббит уже серьёзнее. — Но я и не хочу, чтобы ты отказывался от меня ради своего долга. Я хочу, чтобы мы нашли путь вместе. Путь, на котором Король и Садовник будут идти рука об руку.       Торин молчал. Он протянул руку и притянул Бильбо к себе, снова уложив его рядом. — Ты… — начал Торин и запнулся, подбирая слова. — Ты самое невероятное, самое удивительное создание во всём Средиземье. Ты пришёл в мою жизнь, перевернул её с ног на голову и заставил мечтать о садах на склонах гор, о которых я и помыслить не мог.       Он поцеловал Бильбо в лоб, потом в висок, потом в кончик носа. — Хорошо, — сказал Торин наконец. — Я согласен. На картошку. И на окна. И на библиотеку. Если придёт день, и я стану королём, ты будешь не просто рядом. Ты будешь моим главным советником, моим хранителем очага и моим личным солнечным светом. Мы построим новый мир. Вместе.       Бильбо счастливо вздохнул и прижался к нему крепче. Самый главный разговор был окончен. Теперь он знал. Его будущее не было выбором между домом и любовью. Его любовь и была его домом, где бы он ни находился.

***

      За завтраком, который они готовили вместе, смеясь и толкаясь на маленькой кухне, чувство бескрайнего счастья только усиливалось.       Торин, неуклюже пытающийся перевернуть на сковороде яичницу, и Бильбо, с видом знатока поучающий его, как правильно заваривать чай. Всё было до смешного обыденно и до слёз прекрасно в их первый совместный день. — Знаешь, о чём я подумал? — сказал Бильбо, ставя на стол тарелки. — Моя мама, конечно, устроила нам праздник на весь Шир. Но у нас не было свадебного путешествия. — Свадебного путешествия? — нахмурился Торин. — Это ещё одна из ваших традиций, требующая испечь пять пирогов и пригласить всех троюродных племянников? — Нет, — рассмеялся Бильбо. — Это когда двое уезжают куда-нибудь после свадьбы. Просто чтобы побыть вдвоём. Может, весной, когда сойдёт снег, мы могли бы отправиться к Брендивайнскому мосту? Там очень красиво. Мы бы взяли с собой корзину для пикника, плед…       Он говорил, и его глаза сияли, рисуя картины их простого, счастливого будущего. А Торин смотрел на него и чувствовал, как его сердце наполняется таким покоем, какого он не знал никогда в жизни. Да, весной. К Брендивайнскому мосту. С корзиной для пикника. Идеально. — Я бы с удовольствием отправился с тобой хоть на край света, — серьёзно ответил Торин.       Их идиллию прервал резкий, требовательный стук. Но не в дверь. Стук раздался в оконное стекло гостиной. Короткий, отрывистый, как удар клюва о камень.       Бильбо удивлённо поднял голову. — Что это? Дятел, что ли, с ума сошёл от мороза?       Торин встал из-за стола и пошёл на звук. Бильбо засеменил следом, ведомый внезапной, необъяснимой тревогой.       На подоконнике за круглым окном сидел ворон. Он снова стукнул клювом в стекло. — О, это посланник? — спросил Бильбо, останавливаясь у него за спиной. — Нет, просто ворон, — ответил Торин, не оборачиваясь. Его голос был ровным, слишком ровным.       Он подошёл к окну и приоткрыл его ровно настолько, чтобы просунуть руку. Ворон не улетел. Он спокойно переступил с лапы на лапу и уронил в протянутую ладонь гнома маленькую, туго скрученную капсулу из чернёного серебра. Затем птица издала короткий, гортанный крик, взмахнула мощными крыльями и, взмыв в воздух, растворилась в синеве зимнего неба.       Торин захлопнул окно и замер, сжимая в кулаке капсулу. Тишина в комнате стала тяжёлой, давящей. — Просто ворон? — повторил Бильбо, и его голос дрогнул. — Что он тебе дал?       Торин медленно развернулся. На его лице была маска, которую Бильбо не видел уже давно — холодная, непроницаемая маска наследника Дурина. — Ничего важного, — сказал Торин, пряча капсулу в карман. — Старый знакомый передал привет. У гномов свои почтальоны.       Это была ложь. Очевидная, неуклюжая ложь. Бильбо почувствовал её, как порыв ледяного ветра. За одну минуту их тёплый, уютный мир дал трещину. — Торин… — Завтрак остынет, — перебил он, направляясь обратно на кухню. Торин двигался так, будто ничего не произошло, но его спина была прямой, будто он шёл на аудиенцию, а не на кухню.       Бильбо остался стоять посреди гостиной, чувствуя, как холод, не имеющий ничего общего с погодой за окном, медленно расползается по венам. Ворон улетел, но его тень осталась, накрыв их маленький, только что обретённый рай.

***

      День пошёл наперекосяк.       Они пытались делать вид, что всё в порядке. Доели завтрак в молчании. Бильбо попытался заговорить о планах, но слова застревали в горле. Торин отвечал односложно, глядя в свою тарелку, но Бильбо видел, что мыслями он далеко.       После завтрака Торин, вместо того чтобы, как обычно, сесть с Бильбо у камина или помочь ему с делами по хозяйству, молча взял топор и вышел во двор. Бильбо наблюдал за ним через окно. Гном не колол дрова. Он установил на пень старое полено и начал методично, с холодной яростью, рубить его в щепки. Каждый взмах топора был выверенным, смертоносным, полным сдерживаемого гнева, как будто сражался с невидимым врагом.       Бильбо отвернулся от окна. Сердце сжалось от дурного предчувствия. Он не знал, что было в том послании, но оно украло у него мужа, вернув на его место принца-изгнанника.       Хоббит пытался занять себя. Перемыл всю посуду. Протёр пыль там, где её не было. Переставил книги на полках. Но его взгляд то и дело возвращался к карману дублета Торина, который тот повесил на крюк у входа. Там, в кармане, лежала тайна. Чёрная, холодная, как серебряная капсула, принесённая вороном.       К ужину Торин вернулся в дом. Он был спокоен, сел в своё кресло у камина и уставился в огонь. Бильбо сел рядом. — Ты поговоришь со мной? — тихо спросил он.       Торин не сразу ответил. Гном медленно повернул голову, и Бильбо увидел в его глазах такую муку и такую борьбу, что едва не заплакал. — Не о чём говорить, Бильбо. — Не лги мне, Торин, — голос хоббита окреп. — Не после вчерашнего дня. Не после всего. Я твой муж. И имею право знать, что за тень легла между нами.       Торин тяжело вздохнул. Он провёл рукой по лицу, по бороде. — Ты не захочешь этого знать. — Я хочу знать всё, что касается тебя, — настойчиво повторил Бильбо. — И хорошее, и плохое. Я клялся разделить твой путь, помнишь? Каким бы он ни был.       Торин долго молчал, глядя в огонь. Пламя плясало в его глазах, отражая бурю в его душе. Наконец он заговорил, и его голос был глухим, лишённым всяких эмоций. — Послание. Оно от моего отца.       Бильбо застыл. — Он… он в порядке? — осторожно спросил хоббит. — В относительном, — криво усмехнулся Торин. — Но дело не в нём. Дело в Троре. — В Троре? Что он… — Он собрал вокруг себя старых воинов, тех, кто не желает мириться с изгнанием, — прервал его Торин. — Он призывает их к походу. К безрассудному, самоубийственному походу на Морию, чтобы отвоевать её у орков. Он сеет смуту среди нашего народа, раскалывает его. — Торин замолчал, подбирая слова. — Отец не может с ним справиться. Он просит меня приехать.       Бильбо слушал, и ледяной ужас сковывал его. Картины их тихого будущего рассыпались в прах. — Ты… ты должен ехать? — прошептал он, хотя уже знал ответ.       Торин медленно кивнул. — Я должен помочь отцу. Я должен… остановить деда. Прежде, чем он поведёт остатки нашего рода на верную смерть. — Когда? — Немедленно. Ворон ждёт моего ответа. Я должен уйти завтра на рассвете.       Завтра.       Бильбо вскочил. Он подошёл к Торину и опустился на колени перед его креслом, взяв его большие руки в свои. — Хорошо, — сказал Бильбо, и его голос дрожал, но был полон решимости. — Хорошо. Я соберу вещи. Нам понадобится тёплая одежда. И еда на дорогу. — Бильбо, — мягко, но непреклонно прервал его Торин. — Что? Я что-то забыла? Ах да, твои точильные камни! И запасные тетивы для лука, если он у тебя есть… — Бильбо. — Торин сжал его руки. — Посмотри на меня.       Хоббит поднял на него глаза, полные отчаянной надежды. — Я еду один.       Надежда умерла. — Нет, — прошептал Бильбо. — Нет, Торин, нет. Ты не можешь. Я клялся. «Куда бы ни лежал твой путь, я пройду его с тобой». Это мои слова. Моя клятва. — И я клялся быть твоим щитом! — голос Торина стал жёстким. — Я клялся защищать тебя! А ты просишь меня взять тебя туда, где безумный старик разжигает пожар войны? Где в любой момент может пролиться кровь? Где я не смогу быть уверен, что ты будешь в безопасности даже на минуту? — Моя безопасность — рядом с тобой! — почти выкрикнул Бильбо. — Мой дом — рядом с тобой! Бэг-Энд — это просто нора в земле, если в ней нет тебя! Я не смогу здесь оставаться, ждать, сходить с ума от неизвестности! — Сможешь, — твёрдо сказал Торин. — Ты сильнее, чем думаешь. Ты будешь ждать меня здесь. В нашем доме. В тепле и безопасности. Это не обсуждается, Бильбо. Это мой приказ!       Слово «приказ» повисло в воздухе, холодное и острое, как осколок льда. Бильбо отшатнулся, словно его ударили. Он медленно встал с колен. Взгляд его стал пустым. — Приказ, — повторил Бильбо безжизненным голосом. — Ты мой муж, Торин. Не мой король. — В данном случае — и то, и другое, — глухо ответил Торин, в его голосе звучала такая боль, что он, казалось, сам не верил своим словам. — Я делаю это, чтобы защитить тебя. Единственное, что у меня осталось. Единственное, что имеет значение. И письма. Не пиши мне сам. Я напишу, как только всё уляжется.       Бильбо молча смотрел на него. Он видел перед собой не своего Торина. Не того, кто неловко пытался печь с ним пироги и с восхищением слушал его рассказы о родственниках. Перед ним снова был Торин, сын Траина, внук Трора. Принц, несущий на плечах бремя своего народа. И в его мире не было места для маленького хоббита, чтобы он не говорил ему утром…       Бильбо не знал, что Торин лгал ему снова. Что дело было не в смуте, устроенной старым королём. Что послание отца было коротким и страшным: «Орки собираются у восточных врат Мории. Азог жаждет крови. Все сыны Дурина должны быть там. Битва придёт в долину Азанулбизар».       Торин не мог сказать ему этого. Не мог описать ему войну, которую предчувствовал. Не мог нарисовать картины рек крови и гор трупов. Он выбрал ложь, которая казалась ему милосерднее. Ложь, которая оставляла надежду. Торин не понимал, что для Бильбо любая правда была бы лучше, чем эта стена, которую он воздвиг между ними. — Хорошо, — наконец произнёс Бильбо, и его голос был тихим и пустым. — Как прикажете, мой принц.       Он развернулся и медленно пошёл в спальню, не оглядываясь.       Торин остался сидеть у камина, сжимая подлокотники кресла так, что дерево затрещало. Он смотрел в огонь, но видел не его, а долину под сенью трёх пиков, где скоро должна была решиться судьба его народа. Он выиграл спор. Защитил Бильбо. Ззапер его в безопасной золотой клетке их дома.       И он никогда в жизни не чувствовал себя более одиноким.       Дверь в спальню тихо закрылась, отрезая его от единственного тепла, что было в его жизни. За окном садилось солнце, окрашивая белоснежный снег в кроваво-красные тона. Ворон улетел, но зима, настоящая, ледяная зима его души, только начиналась.

***

      Ночь была безмолвной. Не той уютной, обволакивающей тишиной, к которой они привыкли, когда мир засыпал под снежным одеялом, а ледяной, звенящей пустотой. Торин не спал. Он лежал на своей стороне кровати, глядя в темноту, и чувствовал себя чужим в этом доме, который всего сутки назад стал его собственным. Рядом, отвернувшись, тихо дышал Бильбо. Его спина, обычно расслабленная во сне, была напряжена. Между ними пролегла невидимая пропасть, и Торин сам вырыл её вчера, одним жёстоким словом — «приказ».       Он не пытался прикоснуться. Не пытался говорить. Знал, что любые слова будут фальшивыми, а любое прикосновение — осквернено ложью.       Торин запер своего хоббита в золотой клетке безопасности, а сам оказался снаружи, на морозе.       Рассвет пришёл неохотно, серым, безрадостным светом, просочившимся сквозь круглое окно. Торин поднялся бесшумно. Каждый его мускул болел от сдерживаемого напряжения. Он двинулся по спящей норе, которая больше не казалась ему домом, а лишь временным пристанищем, которое он вот-вот покинет.       В гостиной гном начал одеваться. Не в свой лучший дублет, не в удобную дорожную одежду. Он облачался в войну. Холодная кольчуга легла на плечи, напоминая о настоящем весе его долга. Он затянул ремни на кожаных наручах, проверил крепления на сапогах. Его движения были отточенными, механическими. Это был ритуал, который он проделывал сотни раз перед битвами, но никогда ещё он не был таким горьким. Никогда ещё доспехи не казались ему погребальным саваном для его собственного, только что обретённого счастья.       Когда он уже почти закончил, из спальни вышел Бильбо.       Он тоже был одет. Не в свой уютный халат, а в простую рубаху и штаны. Его лицо было бледным и осунувшимся, под глазами залегли тёмные тени. Он не посмотрел на Торина. Молча прошёл на кухню, и вскоре оттуда донеслись тихие звуки: стук ножа по доске, шипение масла на сковороде.       Торин замер, сжимая в руке меч, который он выковал едва они были знакомы. Гном не понимал. Неужели Бильбо всё ещё надеялся? Неужели он не понял вчера, что всё решено?       Через некоторое время хоббит вернулся, неся в руках свёрток из чистой ткани. Он подошёл к столу и молча положил его рядом с дорожной сумкой Торина. — Лепёшки, — сказал Бильбо, и его голос был тихим и ровным, как гладь замёрзшего озера. — И вяленое мясо. И сыр. Этого хватит на несколько дней.       Он не смотрел на Торина. Его взгляд был устремлен куда-то в стену. Бильбо делал то, что и всегда — заботился. Он собрал своего мужа в дорогу, в которую тот отказался его взять. И в этом простом, обыденном жесте было столько любви и столько же упрёка, что Торину стало стыдно. В действиях Бильбо не было смирения. Он показывал молчаливой демонстрацией, что он, Торин, нарушил не просто обещание, а саму суть их союза.       Торин положил меч и подошёл к столу. Его рука потянулась к свёртку, но замерла в воздухе. — Бильбо… — начал он, и его голос сорвался. — Тебе пора, — так же тихо ответил хоббит, делая шаг назад, чтобы избежать любого возможного прикосновения. — Иначе не успеешь до темноты добраться до Брендивайнского моста.       Он знал и понимал. И не устраивал сцен, не кричал, не плакал. Просто принял его ложь и решение, и этим тихим принятием нанёс гному самый страшный шрам на душе.       Торин закинул сумку на плечо, закрепил ножны за поясом. Последний взгляд он бросил на их кресла у камина, на стопку книг Бильбо, на пустую чашку на столе. На мир, который разрушал собственными руками.       Торин подошёл к Бильбо, который уже стоял у двери, преграждая ему путь и одновременно открывая его. Он остановился в шаге от него, вглядываясь в бледное, замкнутое лицо. Торин хотел сказать так много. «Прости меня», «Я люблю тебя», «Я защищаю тебя». Но слова застряли в горле, превратившись в пепел на губах. Его ложь отняла у него право на эти слова.       Вместо этого он сделал то единственное, на что ещё имел право. Он медленно поднял руку и осторожно, кончиками пальцев, коснулся тонкой косы у виска Бильбо, в которую вчера с такой нежностью вплёл золотую бусину.       Бильбо вздрогнул, но не отстранился. Его глаза на мгновение встретились с глазами Торина, и в их глубине гном увидел не гнев, а бездонную, всепоглощающую боль.       И это было хуже.       Торин обошёл Бильбо, открыл круглую зелёную дверь и шагнул наружу, в холодное, серое утро. Он не обернулся. Знал, что если обернётся, то не сможет уйти. — Я вернусь к тебе, сокровище моё, — бросил Торин на прощание и шагнул за порог.       Дверь за его спиной тихо закрылась. Щелчок замка прозвучал как приговор.

***

      Путь был серым и безмолвным. Торин шёл на запад, в сторону, противоположную той, куда на самом деле лежала его дорога. Он должен был сделать крюк, чтобы его не видели идущим на восток. Чтобы история, которую он рассказал Бильбо, выглядела правдоподобной для любого случайного встречного.       Снег хрустел под его тяжёлыми сапогами. Ветер, колкий и злой, бил в лицо, но Торин почти не замечал холода. Внутри него бушевала своя собственная ледяная буря.       Образ Бильбо стоял у него перед глазами. Его бледное лицо, его пустые глаза, его рука, молча протягивающая свёрток с едой. Каждый шаг отдавался в груди тупой болью. Он сжимал и разжимал кулаки, ощущая гладкую поверхность серебряного кольца на пальце левой руки. Торин сам сорвал свой корабль с этого якоря и отправил его в шторм. «Я делаю это, чтобы защитить тебя».       Эта мысль, которая вчера казалась ему такой правильной и благородной, теперь звучала как жалкое оправдание. От чего он его защитил? От правды? Да, смог уберечь его от страшных картин войны, от знания о том, что его муж идёт, возможно, на верную смерть. Но какой ценой? Ценой доверия. Ценой той хрупкой, драгоценной близости, которую они строили по крупицам полтора года.       Торин вспомнил недавний разговор в «Зелёном Драконе». Как Бильбо встал перед ним, защищая его не топором, а словом. «Ты будешь сражаться с драконами, а я — с мельниками».       Они должны были быть командой. Щитом друг для друга. А он, в первом же серьёзном испытании, оттолкнул своего единственного союзника, решив, что знает лучше.       Гордыня. Проклятие его рода. Она проявлялась не только в жажде золота, но и в этой уверенности, что Торин один должен нести весь груз, что он один должен принимать решения, что другие слишком слабы, чтобы разделить его ношу. Торин поступил не как муж, а как будущий король. И Бильбо был прав — он не был его королём. Он был его мужем. И он предал его.       К полудню Торин добрался до лесистой местности, где его уже никто не мог увидеть из Хоббитона. Здесь он наконец свернул с дороги и круто повернул на восток, продираясь сквозь заснеженный подлесок. Теперь гном шёл к своей истинной цели. К Синим Горам, где, как он надеялся, его ждали вести. Но сначала нужно было пересечь земли Бри.       Торин шёл весь день, не останавливаясь, подгоняемый виной и мрачным предчувствием. Он не притронулся к еде, которую дал ему Бильбо. Не заслужил этой заботы. Лишь когда начало смеркаться, гном позволил себе короткий привал под нависающими еловыми лапами. Он развёл небольшой, почти бездымный костёр — привычка, въевшаяся в кровь за годы скитаний. Сидя у огня, смотрел на свои руки. На одной — мозоли от молота, шрамы от сотен битв. На другой — гладкое, тёплое кольцо. «Там мой дом».       Два мира. Две жизни. И он, стоящий между ними, разрываемый на части.       Торин думал об отце, о деде. О безумии, которое снова поднимало голову в его роду. Он, Торин, всегда считал себя другим. Более трезвым, более расчётливым. Видел ошибки Трора, видел слабость Траина. Но сейчас, сидя в холодном лесу, он с ужасом осознал, что и в нём течёт та же кровь. Его решение «защитить» Бильбо ложью — разве это не было проявлением той же самой гномьей гордыни, той же уверенности в своей правоте, которая свела с ума Трора? Он не доверил Бильбо правду, посчитав его слишком хрупким для неё. Так же, как его дед не доверял никому, считая всех вокруг слишком мелкими для его великих замыслов.       Эта мысль была страшнее любого орка.       Торин резко встал, затушил костёр снегом и снова двинулся в путь, теперь уже в темноте. Он больше не мог сидеть на месте. Ему нужно было идти, бежать от своих мыслей, от своего предательства. Гнать себя вперёд, пока усталость не станет свинцом в ногах. Он шёл к войне, но самая главная битва сейчас происходила внутри него.

***

      Два дня спустя он был уже далеко от границ Шира. Пейзаж стал более суровым, холмы сменились каменистыми предгорьями. Снег здесь лежал глубже, а ветер выл в голых ветвях деревьев, как голодный волк. Торин двигался по старым, едва заметным тропам. Он почти не спал и мало ел, поддерживая силы лишь упрямством и чувством долга.       Гном как раз пересекал замёрзший ручей по шаткому каменному мосту, когда услышал шорох тяжёлых сапог по снегу.       Торин мгновенно замер, его рука легла на рукоять меча. Он скользнул за большой валун у края моста, превратившись в часть пейзажа. Вслушивался в тишину, пытаясь определить, откуда идёт звук.       Из-за поворота тропы, на противоположном берегу, показалась фигура. Гном. Огромный, широкоплечий, закутанный в меховой плащ. Его борода, чёрная как смоль, была разделена на две косы. В руке он держал две секиры.       Двалин.       Что он здесь делает? Его путь должен был лежать на восток, с армией.       Двалин остановился посреди моста и огляделся. Он явно кого-то искал. — Можешь выходить, принц, — раздался его басовитый голос. — Я заметил твои следы ещё милю назад. Ты стал неосторожен.       Торин медленно вышел из-за валуна. Принц не удивился, что Двалин его выследил, тот был лучшим из всех, кого он знал.       Они встретились посреди моста. Два осколка одного народа молча смотрели друг на друга. В глазах Двалина не было ни удивления, ни радости встречи. Лишь суровая, деловитая озабоченность. — Куда ты собрался, Торин? — спросил он без предисловий. — В Синие Горы? Ты опоздал. — Что это значит? — голос Торина был хриплым от долгого молчания. — Это значит, что пока ты играл в кузнеца в краю полуросликов, здесь решались дела, — злобно пояснил Двалина. — Ворон от твоего отца нашёл меня раньше. Траин приказал мне перехватить тебя. — Где армия? — спросил Торин, игнорируя укол про «край полуросликов». — Ушла. Три дня назад. — Двалин кивнул на восток. — Они уже на подступах к Мглистым горам. Твой дед не стал ждать. Он бредит огнями Кхазад-дума. Говорит, что слышит зов предков. — А отец? — Траин с ним. Пытается сдерживать его безумие, но старик неуправляем. Он увлёк за собой тысячи. Всех, кто устал сидеть в изгнании. Всех, кто жаждет мести за Морию.       Торин выругался сквозь зубы. Всё было хуже, чем он думал. — Почему ты не с ними? — Мой приказ был — найти тебя, — просто ответил Двалин. — Траин сказал: «Найди моего сына. Он нужен здесь. Он — наша единственная надежда, если я не смогу удержать Трора». — Значит, мы идём за ними, — сказал Торин. — Мы идём, — подтвердил Двалин. Он сделал шаг ближе и понизил голос. — Торин, там будет бойня. Наши разведчики донесли — Азог собрал все племена орков с севера. Он ждёт нас в долине. Это ловушка. Твой дед ведёт наш народ на убой.       Торин молчал. Он это знал. Чувствовал.       Двалин внимательно посмотрел на него, на его осунувшееся лицо, на тень в глазах. Его взгляд скользнул ниже и остановился на левой руке Торина, сжимавшей ремень сумки. На пальце тускло блеснуло серебро. — Что это? — прямо спросил Двалин.       Торин на мгновение растерялся. Он инстинктивно сжал кулак, пряча кольцо. Но от Двалина ничего нельзя было утаить. — Кольцо. — Вижу, что не камень, — прорычал Двалин. — Откуда оно? Мы не носим таких. Гладкое, простое… как у людей.       Торин поднял голову и посмотрел другу прямо в глаза. В этот момент он принял ещё одно решение. Он солгал Бильбо. Но он не будет лгать Двалину. Не сейчас. — Это от моего сокровища, — сказал Торин, и слова эти прозвучали на ледяном ветру странно и вызывающе.       Густые брови Двалина сошлись на переносице. Он ошарашенно смотрел на Торина, потом снова на кольцо, потом опять на Торина. В его глазах отразилось целое сражение — недоверие, шок, непонимание. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но закрыл его. Двалин знал Торина всю жизнь. Знал его гордость, его замкнутость, его одиночество. И он видел, с каким выражением тот произнёс это слово — «сокровище».       Прошла целая вечность, прежде чем Двалин снова заговорил. — Хоббит, — сказал он. — Тот самый, из-за которого ты остался в этой зелёной дыре. — Его зовут Бильбо, — поправил Торин.       Двалин снова посмотрел на кольцо. Потом на лицо Торина, на котором смешались боль, упрямство и безграничная усталость. И суровое лицо воина смягчилось. Лишь на мгновение, но Торин это увидел. — Наконец-то его имя назвал. Что ж. Значит, теперь есть, что терять, — тихо, почти про себя, пробормотал Двалин. И добавил уже громче, с обычной своей грубостью: — Что ж. Это хороший повод, чтобы остаться в живых.       Он хлопнул Торина по плечу своей огромной ладонью — жест, заменявший ему любые слова поддержки. — Пойдём, принц. Нам нужно догнать безумцев, пока они не похоронили под горой весь наш народ. У нас мало времени.       Двалин развернулся и первым зашагал по мосту на восток.       Торин на мгновение задержался. Он посмотрел на свою руку. Кольцо. «Там мой дом», — подумал Торин. «Там, где ты», — голос Бильбо прозвучал в его памяти так ясно, словно тот стоял рядом.       Он солгал ему. Оставил его, идя на войну, с которой мог не вернуться. Но теперь, после короткого, грубого признания Двалина, Торин чувствовал не только вину. Он чувствовал и другую, новую решимость. «Это хороший повод, чтобы остаться в живых».       Да. У него впервые за долгие годы был настоящий повод, чтобы выжить. Не ради мести, не ради долга, не ради трона. А ради маленькой норы под зелёным холмом и хоббита с глазами цвета осенней листвы, который сейчас, наверное, сидит один у остывающего камина и ненавидит его.       Он должен был вернуться. Чтобы всё исправить. Чтобы заслужить прощение. Чтобы снова иметь право назвать этот дом своим.       Торин глубоко вздохнул, вбирая в лёгкие ледяной воздух, и зашагал вслед за Двалином. На восток. Навстречу своей судьбе, навстречу войне. Каждый шаг по хрустящему снегу отдавался в его сердце эхом имени «Бильбо». Каждый шаг уводил его всё дальше от зелёной двери под Холмом.       И от дома.

***

      Он тихо закрыл дверь за его спиной. Щёлкнул замком. За ней послышались удаляющиеся шаги, утопающие в снегу.       Бильбо сполз на пол, спиной прижавшись к двери. И завыл.       Горячие, горькие слёзы потекли по щекам, которые он так старательно сдерживал всю ночь; грудь рвано вздымалась, сердце колотилось о рёбра, норовя выскочить. Бильбо не чувствовал обиды на мужа, только на себя. За своё опустошение и беспомощность. За то, что не может сам себя защитить. За то, что обиделся на брошенное в пылу ссоры слово. И вместо того, чтобы проводить Торина как следует, просто шагнул назад, увеличивая пропасть между ними.       Он видел, что Торину ничуть не легче. И обиделся на то, что муж ушёл разбираться с делами, как принц, не как кузнец. Не как супруг.       День прошёл как в тумане. Бильбо машинально убрал посуду после ужина, который они так и не съели. Вымыл чашки, из которых они пили чай, и его пальцы дрожали, когда он касался той, к которой прикасались губы Торина. Бильбо бродил по комнатам, и каждый предмет кричал об отсутствии гнома.       Вот кресло у камина, где тот сидел, положив голову ему на колени. Вот стол, за которым он ел с таким аппетитом. Вот порог, который он переступил, уходя навсегда. Или нет? К полудню Бильбо понял, что не может больше оставаться в доме. Он накинул тёплый плащ, жилет и вышел. Неосознанно его ноги сами понесли по знакомой тропинке. К кузнице.       Двери были заперты на тяжелый засов. Окна темнели пустыми глазницами. Бильбо прижался лбом к грубым, холодным доскам. Оттуда всё ещё слабо пахло дымом. Он стоял так долго, что ноги затекли, а в ушах звенело от тишины. Хоббит был похож на паломника у запертого святилища.       Он вернулся в Бэг-Энд совершенно разбитым. Пустота внутри разрослась до размеров Арды. Бильбо заварил чай, но не смог сделать ни глотка. Взял с полки книгу, но буквы расплывались перед глазами. Он просто сидел в кресле, уставившись в остывший камин, и теребил кольцо на пальце. «Там, где ты», — подумал Бильбо, стуча кулаком от бессилия по подлокотнику. «Там мой дом», — голос Торина прозвучал в его памяти так ясно, словно тот сидел рядом с ним, на своём любимом кресле.       Бильбо прожил в таком состоянии почти неделю. Ходил бессмысленно по дому, вечерами выбирался сквозь снег к закрытой кузнице. На третий день, пересилив апатию, решил заняться стиркой. Он перебирал оставленные вещи Торина, и заметил, что муж ушёл без своего плаща. На нём осталась его застёжка. Проведя по ней рукой, Бильбо заметил пару капель, стекающих с поверхности выгравированной горы. Он снова плакал. Беззвучно, устало, одиноко. Стирка пошла прахом.       В кармане дублета Бильбо нашёл ключ от кузницы. Теперь, выбираясь вечерами, он не просто переминался с ноги на ногу у дверей, а заходил внутрь. Кузница встречала его холодом, тишиной и запахом дыма, который постепенно начал уходить. «Вслед за ним» — подумал Бильбо, придя в очередной раз.       В кузнице хоббит ничего не трогал, хотел оставить всё, как есть. Как оставил его муж.       Вечером на седьмой день самобичевания скрип колёс и знакомое фырканье пони заставили его вздрогнуть. Бильбо выглянул в окно. К его круглой двери подъезжала небольшая повозка, запряжённая упрямым коричневым пони. На козлах сидел его отец, а рядом, держа вожжи — его мать.       Они вернулись. На три недели раньше срока.       Сердце Бильбо заколотилось от смеси радости и паники. Он не был готов. Он был не в том состоянии, чтобы встречать родителей, отвечать на вопросы, делать вид, что всё в порядке. Бильбо бросился к двери как раз в тот момент, когда Белладонна спрыгнула с повозки. — Мама? Папа? Что случилось? Вы же должны были… — Твой отец, — коротко бросила Белладонна, уже направляясь к Банго, чтобы помочь ему спуститься. — Ему нездоровилось последние пару дней. Мы решили, что лучше вернуться домой.       Только сейчас Бильбо заметил, каким бледным и усталым выглядел отец. Банго Бэггинс, всегда такой основательный, такой крепкий, как стены Бэг-Энда, которые он сам построил, казался осунувшимся и хрупким. Отец тяжело дышал, спускаясь с повозки, и опирался на руку жены. — Пустяки, — прокряхтел он, пытаясь улыбнуться сыну. — Просто кашель замучил в Предгорьях. Воздух там сырой.       Но Бильбо видел, что это не пустяки. Забота о родителях на мгновение вытеснила его собственное горе. Он бросился помогать, подхватил отца под другую руку. — Идёмте скорее в дом. Я сейчас же заварю чай с травами.       Пока они устраивали Банго в его любимом кресле у камина, который Бильбо поспешно разжёг, Белладонна окинула сына острым, пронзительным взглядом. — А с тобой что стряслось, Бильбо? — спросила она, снимая дорожный плащ. — Ты выглядишь так, будто три ночи таскал мешки с картошкой. — Я… просто не выспался, — пробормотал Бильбо, избегая её взгляда. — Не выспался, — повторила его мама задумчиво, и в её голосе не было ни капли веры. Белладонна подошла ближе и вдруг замерла, её взгляд упал на грудь сына, где он пристегнул на лямку застёжку с изображением Одинокой Горы. Она не стала спрашивать, почему застёжка Торина у него. Лишь подняла глаза на Бильбо, и в них промелькнуло понимание. — Торин уехал, да?       Бильбо застыл с чайником в руках. Кровь отхлынула от его лица. Он забыл. Забыл снять её. Такой глупый, такой неосторожный. — Я… я не понимаю, о чём ты, мама. — О, не притворяйся, сынок, — вздохнула Белладонна.       Бильбо опустил голову. Сил на ложь не осталось. Он молча кивнул. — Надолго? — Я не знаю, — выдохнул Бильбо, и голос предательски дрогнул.       Белладонна подошла и обняла его. Крепко, по-матерински. Её объятия пахли дорогой, пылью и розами из саше, которые она всегда клала в сундуки. — Вот оно что, — прошептала она ему в макушку. — Бедный мой мальчик. Ну ничего. Хоббиты умеют ждать. Особенно, когда есть, кого.       В этот момент из кресла раздался кашель Банго. Белладонна тут же обернулась к мужу, и разговор был окончен. Но Бильбо почувствовал не разоблачение, а странное, горькое облегчение. Хотя бы одному живому существу в этом мире он мог не лгать.