Сокровище

      Время в Шире остановилось. Или, быть может, оно просто сломалось, как старые часы, и теперь его маятник двигался мучительно медленно, отсчитывая не секунды, а вдохи. Каждый вдох был усилием. Каждый выдох — напоминанием о пустоте.       Весна в тот год пришла в Шир неохотно, словно извиняясь. Она цеплялась за голые ветви деревьев холодными, цепкими пальцами, а по утрам на молодой траве по-прежнему лежал иней, хрупкий, как разбитые надежды. Для Бильбо Бэггинса эта весна была такой же — вымученной, зыбкой, полной тревожного ожидания.       Вот уже два месяца, как он был один.       Для гнома, привыкшего к долгим походам, — пустяк. Для Бильбо — вечность, выжженная дотла ожиданием. Он просыпался каждое утро в холодной постели, и первой его мыслью было: «Его нет». Он засыпал, сжимая в ладони холодный металл бусины, и последней его мыслью было: «Он ещё не вернулся».       Хоббитон жил своей жизнью. Хоббиты пекли пироги, сплетничали через заборы, готовились к весенней ярмарке. Но для Бильбо мир утратил краски. Подступающая зелень холмов казалась блёклой, вкус свежих лепёшек — пресным, а смех соседей — раздражающе громким. Он забросил сад.       Кузница стояла молчаливой и тёмной. Бильбо запер её в тот же день, как вернулись родители. Это было их место. Их алтарь. Теперь это был склеп, хранивший пепел.       Единственное, что удерживало Бильбо на плаву, была забота об отце. Состояние Банго ухудшалось с каждым днём. Его кашель стал глубже, дыхание — прерывистым. Он почти не вставал с кровати, укутанный в три пледа даже в тёплые дни. Белладонна металась между спальней и кухней, её лицо, обычно такое живое, осунулось и превратилось в тревожную маску.       Бильбо часами сидел рядом с отцом, читал ему вслух или просто молча держал его иссохшую руку. Иногда Банго приходил в себя, его выцветшие глаза осмысленно фокусировались на сыне, и слабо улыбался. — Всё ждёшь своего гнома? — прохрипел он однажды, когда Бильбо машинально теребил бусину в волосах. — Жду, папа, — тихо ответил Бильбо. — Хороший он парень… — прошептал Банго, и его веки снова отяжелели. — Упрямый, как все они… но сердце у него… правильное. Возвращайся… он сказал… вернётся…       Бильбо сжал его руку, чувствуя, как слёзы обжигают глаза. Он не плакал с того дня, как нашёл застёжку. Он просто окаменел изнутри.       А потом к всепоглощающей тоске добавилось ещё кое-что.       Сначала он не придал этому значения. Лёгкая тошнота по утрам, которую он списывал на тревогу. Внезапное отвращение к запаху жареного. Странная, свинцовая усталость, наваливавшаяся к полудню так, что ему хотелось лечь прямо на пол в гостиной и не двигаться. «Это всё нервы, — говорил он себе. — Горе выматывает».       Но становилось только хуже. Однажды утром, войдя в кухню, где Белладонна пекла медовые кексы, он почувствовал, как к горлу подкатывает волна дурноты. Сладкий, пряный аромат, который он так любил, показался ему невыносимо приторным. Бильбо едва успел выбежать на крыльцо, где его и вырвало прямо в запущенную клумбу с розами.       Белладонна выскочила за ним с кружкой воды. — Бильбо, сынок, что с тобой? Ты совсем себя извёл! Ты ничего не ешь, осунулся… Может, позвать лекаря? — Не нужно, мама, — пробормотал он, утирая рот. — Просто… съел что-то не то.       Но он ничего не ел. Аппетита не было совсем. Зато появилась странная, почти мучительная тяга к странным сочетаниям. Бильбо мог среди ночи пробраться в кладовую и грызть солёное вяленое мясо в прикуску с печеньем. Это было не по-хоббитски дико.

***

      Три месяца, как Бэг-Энд, ещё недавно освещённый смехом, теплом и низким голосом Торина, снова погрузился в свою привычную, но теперь неуютную тишину. Три месяца, как Бильбо просыпался не от тяжести руки гнома на своей талии, а от приступа утренней тошноты, ставшей его неотступной спутницей.       Он старался выходить из дома как можно реже. Мир за зелёной круглой дверью стал враждебным. Он чувствовал это по тому, как соседи, ещё недавно поздравлявшие его со свадьбой, теперь при встрече отводили глаза. По тому, как затихали разговоры на рынке, стоило ему подойти к прилавку. Шир не любил тайн. А жизнь Бильбо Бэггинса за последний год превратилась в одну большую, непонятную тайну. Сначала — гном-кузнец, потом — свадьба, а теперь — муж, исчезнувший сразу после бракосочетания, оставив своего супруга в такое непростое время.       Но сидеть в четырёх стенах вечно было невозможно. Запасы чая и печенья, которое единственное спасало от тошноты, подошли к концу. Нужно было идти на рынок.       Собрав всю свою волю в кулак, Бильбо натянул самый добротный из своих жилетов, накинул плащ и, глубоко вздохнув, шагнул за порог.       Утро было свежим и обманчиво приветливым. Солнце пыталось пробиться сквозь облака, а в воздухе пахло влажной землёй и дымом из труб соседних нор. Бильбо шёл быстро, опустив голову, надеясь проскользнуть до рыночной площади незамеченным. Но Хоббитон был слишком мал для этого.       Первым его заметил Хэмфаст, подстригавший свою живую изгородь. — Доброго утречка, мистер Бильбо! — бодро крикнул он. — Давненько вас не видать! Всё ли в порядке? — Всё хорошо, Хэмфаст, спасибо! — как можно беззаботнее ответил Бильбо, не сбавляя шага. — Просто много дел по дому.       Он чувствовал на себе взгляд соседа, взгляд полный не только любопытства, но и искреннего сочувствия. И от этого сочувствия было ещё хуже. Оно подчёркивало его положение — покинутого, несчастного хоббита, которого нужно жалеть.       На рыночной площади хоббиты торговались, сплетничали, обсуждали погоду и виды на урожай. Бильбо нырнул в толпу, стараясь быть как можно незаметнее. Он быстро купил чай у одного торговца, печенье у другого, и уже собирался повернуть к дому, как его внимание привлёк прилавок с ранними овощами. Свежая, хрустящая морковь. Внезапно ему захотелось её до дрожи.       Он подошёл к прилавку и стал в очередь, оказавшись за спинами двух хоббитш, увлечённо перешёптывавшихся. Одна из них была Лили Коттон, молодая и добродушная, а вторая… вторую Бильбо узнал по противному, скрипучему голосу. Лобелия… — …а я тебе говорю, он совсем сдал, бедняга Банго, — шипела Лобелия, поправляя свою нелепую шляпку. — Белладонна совсем с ног сбилась. — Тяжело им, — сочувственно вздохнула Лили. — Тяжело? Это не то слово! А тут ещё этот… — Лобелия понизила голос до заговорщицкого шёпота, но Бильбо, стоявший всего в паре шагов, слышал каждое слово. — Сама-то видела его? Осунулся. Вид нездоровый. Говорят, из норы своей носа не кажет неделями.       Бильбо замер, чувствуя, как кровь отхлынула от лица. Они говорили о нём. — Может, он просто переживает за отца? — предположила Лили. — Переживает! — фыркнула Лобелия. — Все они переживают! А где его гном, я тебя спрашиваю? А? Свадьбу сыграли — и след простыл! Оставил парня одного, когда у того отец при смерти! Каков молодец, а? Я всегда говорила, что от этих… чужаков, добра не жди. Особенно от таких, бородатых. Пришёл, вскружил голову нашему Бильбо, а теперь поминай как звали. А тот и уши развесил. «Любовь» у них, видите ли! Вот и вся их гномья любовь — в пятках! — Лобелия, ну что ты такое говоришь, — попыталась возразить Лили. — Может, у него и вправду дела важные… — Дела, как же! — отрезала Лобелия с презрением. — Какие могут быть дела важнее семьи?       Эта последняя фраза была произнесена таким едким, многозначительным шёпотом, что у Бильбо потемнело в глазах. Каждое слово било в цель, как отравленная стрела. Они выставляли его жалким, обманутым, брошенным. А Торина — подлым предателем. И самое ужасное было в том, что, если отбросить любовь и веру, со стороны всё выглядело именно так.       Хотелось развернуться и убежать. Спрятаться в своей норе, запереть дверь на все замки и больше никогда, никогда не выходить наружу. Он чувствовал, как щёки заливает краска стыда. Стыда за то, что его снова выставили на всеобщее обозрение.       Бильбо уже сделал шаг назад, готовый бросить и морковь, и печенье, и бежать без оглядки, когда что-то внутри него взбунтовалось. Что-то древнее, упрямое, Туковское. Ярость. Холодная, звенящая, которая вытеснила и стыд, и унижение.       Да как они смеют?! Как они смеют судить о Торине, не зная его? Как они смеют говорить о его любви, измеряя её своими мелкими, хоббичьими мерками? Его Торин, который сейчас, возможно, сражается за свой народ против безумства деда, который несёт на своих плечах груз ответственности за тысячи жизней, — и эти, чей главный интерес в жизни — обсудить, кто и насколько поправился!       Он понял, что не имеет права сейчас убегать. Не имеет права показывать свою слабость. Потому что с этого дня он защищает не только свою честь. Бильбо защищает честь своего мужа.       Хоббит сделал глубокий вдох, расправил плечи и шагнул вперёд, прямо к прилавку, оказавшись рядом с Лобелией. — Прошу прощения, — произнёс он громко и отчётливо.       Лобелия и Лили подскочили, как ошпаренные. Лицо Лобелии на мгновение вытянулось от удивления, а затем на нём расплылась самая фальшивая, самая ядовито-сладкая улыбка, на какую она была способна. — Бильбо, дорогой! Какая встреча! — пропела она. — А мы как раз о тебе вспоминали. Беспокоились. Как твоё здоровье? Выглядишь ты, право слово, неважно. — Благодарю за заботу, кузина, — ледяным тоном ответил Бильбо, глядя ей прямо в глаза. — Никогда не чувствовал себя лучше. Весна в этом году чудесная, не находите?       Он демонстративно повернулся к торговцу. — Мне, пожалуйста, вот эту морковь. Всю. И ещё пучок редиса. И тех медовых коврижек. Муж их ужасно любит. Ждёт — не дождётся, когда я ему привезу.       Бильбо говорил спокойно, даже с лёгкой улыбкой, но каждое слово было вызовом. Он намеренно подчёркивал, что Торин не исчез, а просто уехал, и он, Бильбо, скоро к нему присоединится. Это была ложь, но ложь во спасение.       Лобелия захлопала ртом, как выброшенная на берег рыба. Она не ожидала такого отпора. Хотела увидеть смущение, слёзы, жалкие оправдания. А увидела спокойную, уверенную и даже немного снисходительную улыбку.       Бильбо расплатился, аккуратно сложил покупки в корзину и, прежде чем уйти, снова повернулся к Лобелии. — Ах, да, кузина, — сказал он с той же ледяной любезностью. — Передавай от меня привет Отто. Надеюсь, подагра не слишком его донимает. Говорят, в его возрасте нужно больше отдыхать и меньше совать нос в чужие дела. Это очень помогает сохранить здоровье. Всего доброго.       И он ушёл. Он шёл по рыночной площади с высоко поднятой головой, не оборачиваясь, хотя спиной чувствовал на себе десятки изумлённых взглядов. Он не бежал, шёл медленно, с достоинством. С достоинством положения его мужа, даже если об этом здесь никто и не догадывался.       Только свернув на тропинку, ведущую к Бэг-Энду, Бильбо позволил себе немного сбавить шаг. Ноги дрожали, а сердце колотилось как бешеное. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и усталость.       Он отстоял одну маленькую битву в долгой, изнурительной войне. И он знал, что шёпот за его спиной не прекратится, а станет только тише и злее.       Бильбо дошёл до двери и на мгновение остановился, прислонившись к ней лбом. Дерево было тёплым от редких солнечных лучей. Войдя внутрь, он поставил корзину на стол и без сил опустился в кресло у камина.       Бильбо посмотрел на свои покупки: гора моркови, медовые коврижки, печенье, чай. Глупо. Но в тот момент это казалось единственно правильным поступком. Это была его маленькая, хоббичья декларация независимости. Он не «бедняжка Бильбо». Он Бильбо Бэггинс, муж гномьего принца, и он сам решает, когда и что ему есть.       Бильбо потрогал гладкую бусину из золота и серебра, которую Торин вплёл в его волосы. Этот маленький кусочек металла был его спасением. Он потёр его пальцами, вспоминая тепло рук Торина, его голос, его клятву. — Как же трудно быть твоей горой, когда я сам едва стою на ногах, любовь моя, — тихо произнёс он.       И внезапно он понял, почему Торин был так резок, так холоден перед отъездом. Почему он приказал ему остаться, а не попросил. Он пытался защитить его вот от этого. От пересудов. От взглядов. От жалости. От всего того, от чего не защитит никакой топор и никакой щит. Торин пытался оставить его в «безопасной клетке» их дома, не понимая, что без него эта клетка становится тюрьмой. «Глупый ты мой гном, — с нежностью подумал Бильбо. — Ты думал, я не справлюсь? Ты думал, я сломаюсь от пары косых взглядов?»       Он встал и подошёл к окну, выходящему в сад. Мир за стеклом был всё тем же — тихим, зелёным, предсказуемым. Но сам он изменился. Сегодняшний день изменил его. Бильбо больше не был просто хранителем очага. Он стал воином на своём, хоббичьем фронте. Его оружием были не меч и отвага, а вежливая улыбка, гордо поднятая голова и невозмутимость. Бильбо взял из корзинки медовое пирожное. Оно пахло детством и беззаботностью. Откусил кусочек. Сладкое. Слишком сладкое. Но он заставил себя проглотить его. «Я им ещё покажу. Я буду ждать его. И когда он вернётся, встречу его не жалобами, а горячим ужином. И пусть весь Шир катится в тартарары со своими пересудами. Наш дом — наша крепость!»       Бильбо стоял у окна, доедая коврижку, и смотрел на дорогу, уходящую за Холм. Дорога, по которой ушёл Торин. Дорога, по которой он вернётся.       И в этот момент Бильбо почувствовал себя ни одиноким, ни брошенным, а тем самым хранителем. Как в клятве. И не только сердца короля, но и его дома, его чести и его будущего. И этот пост он не сдаст.

***

      В середине апреля, когда Шир расцветал весенними яркими красками, случилось несчастье, которое заставило Бильбо забыть о собственном недомогании и о сплетнях соседей.       Банго становилось всё хуже. Он почти перестал говорить, лишь иногда его взгляд прояснялся, и он слабым движением находил руку Бильбо или своей жены. В один из таких вечеров, когда за окном выла буря, а в камине тихо потрескивал огонь, он вдруг сжал руку сына чуть крепче. — Бильбо… — прошептал Банго, его голос был, как шелест сухих листьев. — Я здесь, папа, — наклонился к нему Бильбо.       Взгляд Банго сфокусировался на косичке сына, на серебряном жёлуде, тускло блеснувшем в свете огня. — Дуб… — выдохнул он. — Растёт… медленно. Но корни… корни должны быть крепкими. Будь… сильным, сын.       Это были его последние слова. К утру его не стало. Он ушёл тихо, во сне, положив свою руку поверх руки Белладонны.       Горе накрыло Бэг-Энд безмолвным покрывалом. Белладонна, несмотря на свою туковскую живость, была сломлена. Она потеряла спутника всей своей жизни, свою тихую гавань, свою бурю. Бильбо, отложив в сторону собственную слабость, взял на себя все хлопоты. Он принимал соболезнования от соседей, организовывал похороны и поминки, стараясь быть опорой для матери.       На похороны собрался весь Хоббитон. Было много сочувствующих взглядов, тихих слов, рукопожатий. Бильбо стоял у свежей могилы под старым дубом, высокий и прямой, и не проронил ни слезинки. Хоббит чувствовал, как последняя нить, связывавшая его с прежней, спокойной жизнью, оборвалась.       После похорон, когда все гости разошлись, а в Бэг-Энде воцарилась оглушительная тишина, силы оставили его. Он стоял посреди гостиной, глядя на пустое кресло отца, и тут в левый висок ударила ослепительно яркая вспышка боли. Острой, пронзающей насквозь. Бильбо зашипел, схватившись за голову. Темнота хлынула из углов, затапливая сознание. Последнее, что он почувствовал — как пол стремительно несётся ему навстречу.       Очнулся Бильбо в своей постели. Мама принесла ему горячий бульон, который он не смог даже понюхать, и села рядом, положив свою прохладную руку ему на лоб. — Это не просто горе, Бильбо, — тихо сказала она. — Ты болен уже несколько месяцев. Что с тобой?       Бильбо отвернулся. — Я не знаю, мама. Я… я просто очень устал. — Ты не просто устал. Ты угасаешь на моих глазах. Я потеряла мужа. Я не могу потерять ещё и сына! Мы должны позвать лекаря. — Нет! — Бильбо резко повернулся. Мысль о том, что какой-то хоббит-лекарь будет его осматривать и задавать вопросы, вызвала в нём необъяснимую панику. — Не надо лекаря. Прошу тебя.       Белладонна долго смотрела на него. Её глаза, покрасневшие от слёз, были полны не только скорби, но и пронзительной материнской проницательности. Она видела его страх, отчаяние, и что-то ещё, чего она пока не могла понять. Она медленно опустила взгляд с его бледного лица на его тело, укрытое одеялом. Он сильно похудел, но в то же время… что-то в его фигуре неуловимо изменилось. Талия, всегда аккуратная, стала казаться шире, даже под свободной ночной рубашкой.       Она вспомнила его потухший взгляд после отъезда гнома. Вспомнила старые, почти забытые семейные предания, которые её бабушка рассказывала ей шёпотом, как сказки. Предания о Туках, чьё сердце могло сотворить невозможное.       Глаза Белладонны расширились от внезапной, немыслимой догадки. — Бильбо, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Милый мой мальчик… Вы с ним были вместе в постели? Как супруги?       Бильбо замер. Вопрос был таким неожиданным, таким прямым, что у него не нашлось лжи. Он густо покраснел, и эта краска на фоне мёртвенной бледности выглядела пугающе. — Матушка, о чём ты? Это неприлично… — К Йаваннинским садам все приличия! — Белладонна наклонилась к нему, её рука сжала его плечо. — Отвечай мне, Бильбо! Вы были вместе?       Он молча и торопливо кивнул, не в силах смотреть ей в глаза.       Белладонна зажмурилась, губы беззвучно шевелились. Считала месяцы. Она медленно открыла глаза. В них больше не было ужаса. Только потрясение, смешанное с чем-то похожим на благоговейный трепет. — О, мой безрассудный, мой милый мальчик, — выдохнула она. — Ты не болен. Совсем не болен.       Белладонна осторожно положила ладонь на его живот, поверх одеяла. — Что… что ты делаешь? — пролепетал Бильбо, окончательно сбитый с толку. — Иногда, очень-очень редко, — заговорила Белладонна тихим, сбивчивым голосом, словно пересказывая древнюю легенду, — в нашем роду случается чудо. Одним из таких чудес может быть сердце мужчины-Тука, что так велико и так полно любви, что в нём находится место для новой жизни. Бабушка рассказывала о нашем далёком предке, первом из Туков… Все считали это просто сказкой. Выдумкой. Но, видимо, это правда. Это древняя кровь, Бильбо. Кровь первых хоббитов, пришедших в эти земли. Она почти забылась, но иногда… она просыпается.       Бильбо слушал её, и смысл сказанных слов медленно, чудовищно просачивался в его сознание. Он сел в постели, глядя на мать широко раскрытыми, полными ужаса глазами. — Нет, — прошептал Бильбо. — Нет, это… это невозможно. Я мужчина. — Твоё сердце — туковское, не забывай, — Белладонна смахнула с его лба непослушную прядь волос. В её глазах, ещё полных скорби по мужу, зажёгся новый, яростный и защищающий огонь. — А любовь твоя, видимо, оказалась такой сильной, что разбудила то, что спало внутри.       Она решительно откинула одеяло. Под тонкой тканью рубашки живот Бильбо, который он сам в своём болезненном состоянии принимал за вздутие, действительно был слегка, но безошибочно округлым.       Бильбо уставился на себя. Он видел это в зеркале, но его мозг, мозг здравомыслящего Бэггинса, отказывался принимать очевидное, находя тысячу других объяснений. Но теперь, когда матушка произнесла это вслух… — Ребёнок? — прохрипел Бильбо, и мир качнулся. — У меня… будет ребёнок?       Он схватился за голову, его дыхание стало частым и прерывистым. Этого не могло быть. Это было безумием! Это было против природы, против всего, что он знал о мире! Он, Бильбо Бэггинс из Бэг-Энда, ждёт ребёнка! От гномьего принца в изгнании, который уехал четыре месяца назад и не подал ни единой весточки! Это было не просто неприлично. Это была катастрофа. — Что мне делать? — прошептал он, глядя на мать полными ужаса глазами. — Мама, что мне теперь делать?       Белладонна обняла его, прижимая дрожащее тело к себе. — Для начала, — сказала она, — ты будешь есть. И спать. И набираться сил. Ты больше не один. Ты отвечаешь не только за себя. — Но хоббиты… они… — А плевать на них! — отрезала Белладонна с неожиданной яростью. — Пусть шепчутся. Пусть смотрят косо. Это твой ребёнок! И мой внук. Или внучка. И любой, кто посмеет сказать хоть одно кривое слово, будет иметь дело со мной! С Белладонной Бэггинс. Пусть попробуют!       Она отстранилась и посмотрела ему в глаза. — Это чудесный дар под сердцем, Бильбо. Странный, пугающий, но дар. Это часть Торина, которую он оставил тебе. Не позволяй страху превратить этот дар в проклятие.       Бильбо смотрел на свою мать, на эту маленькую хоббитшу с несгибаемым туковским духом, и впервые за много месяцев почувствовал не только страх, но и упрямое тепло, разгорающееся в груди.       Она была права. Это его ребёнок. Часть Торина. Единственное, что у него осталось от их любви. И он не позволит никому отнять это у него.       Бильбо медленно, с благоговением и ужасом, снова положил руку на живот. Трепет повторился. Крошечная, упрямая жизнь. Семя, пустившее корни в самой неподходящей почве. Росток, пробивающийся сквозь пепел его сгоревших надежд.       Его отец умер. Его муж исчез. Но он больше не был одинок.       Бильбо поднял глаза на мать, и в них, помимо страха, была новая, твёрдая решимость. — Хорошо, — сказал он, и голос его, хоть и дрожал, но звучал уверенно. — Что у нас сегодня на ужин? Мне вдруг ужасно захотелось солёной рыбы с грибами.

***

      Последующие месяцы превратились в долгое, тайное бдение. Белладонна взяла всю внешнюю жизнь на себя. Она с печальным лицом объясняла любопытным соседям, что её бедный Бильбо так сражён горем, что не находит в себе сил даже выйти в сад. Хоббиты, уважая чужую скорбь, сочувственно кивали и оставляли их в покое.       Сначала его состояние было похоже на затяжную болезнь. Утренняя тошнота стала его верным спутником, заставляя бежать из-за стола, едва по кухне начинал расползаться запах жарящегося бекона. Бильбо, который всегда гордился своим аппетитом, теперь мог смотреть только на пресные лепёшки, кисловатые яблоки и печенье. Белладонна, с видом заговорщика подсовывала ему солёные крекеры и крепкий имбирный отвар, грозно глядя на него, пока он не съедал и не выпивал всё до последней крошки и капли. — Ты должен есть, — твердила она. — Теперь ты ешь за двоих. И второй, похоже, весьма привередлив.       Второй был не просто привередлив. Он был тираном. Когда живот Бильбо перестал быть просто мягким и хоббитчьим и начал приобретать странную, упругую округлость, которую уже не списать на лишнюю порцию пирога, проснулись истинные аппетиты. Бильбо просыпался посреди ночи с непреодолимым желанием съесть что-нибудь… твёрдое. Хрустящее. Минеральное.       Однажды вечером, сидя у камина, Бильбо поймал себя на том, что не может отвести взгляда от ведёрка с углём. Чёрные, с матовым блеском куски казались ему невероятно аппетитными. Он почти чувствовал на языке их шершавую текстуру, их сухой, пыльный вкус. Ему мучительно захотелось взять один кусочек и разгрызть его, как орех. Эта мысль была настолько дикой и в то же время такой навязчивой, что Бильбо в ужасе вскочил, едва не опрокинув кресло. — Что с тобой, сынок? — встревоженно спросила Белладонна, отрываясь от вязания. — Ничего, мама, — пробормотал он, отворачиваясь от камина. — Просто… душно.       Бильбо ушёл в свою комнату и плотно закрыл дверь, словно мог запереть свои странные желания. Он сел на кровать и положил руки на живот. — Это ты, да? — прошептал Бильбо в тишину. — Это ты хочешь угля? Йаванна меня побери, я ношу под сердцем маленького троглодита. Твой отец был бы в восторге.       Несмотря на ужас ситуации, он не смог сдержать улыбки. Этот ребёнок был гномом до мозга костей, ещё даже не родившись. Белладонна, которой Бильбо позже, краснея, признался в своём странном пристрастии, лишь практично хмыкнула. — Ну, угля я тебе не дам, не хватало ещё, чтобы ты отравился. Но я поговорю со старой Болджер. Может, есть какие-то травы, богатые железом. Или придётся толочь в порошок яичную скорлупу, как делала моя прабабка для слабых ягнят.       Так и жили. Белладонна отваживала любопытных соседок, придумывала всё новые симптомы «нервической слабости» сына и умудрялась находить в закромах именно то, что требовал его капризный организм. Бильбо же был полем битвы, на котором столкнулись хоббитская природа и гномья наследственность.       Однажды Белладонна застала его в кладовой, где он с видом преступника грыз кусок каменной соли, предназначенный для засолки окороков. — Бильбо! — ахнула она, выхватывая у него из рук соляной кристалл. — Ты с ума сошёл? У тебя же всё нутро разъест! — Не могу ничего поделать, — простонал Бильбо, чувствуя себя ужасно виноватым и одновременно неудовлетворённым. — Мне хочется… хруста. Звона на зубах.       Белладонна задумчиво посмотрела на него, потом на его уже заметно выпирающий под свободной рубахой живот. — Гном, — констатировала она. — Определенно гном. Им подавай камни и металлы. Что ж, придётся искать компромисс.       Компромиссом стали пересушенные в печи до каменного состояния сухари, которые Бильбо грыз с оглушительным хрустом. А ещё — очень твёрдые сорта сыра и копчёное до состояния подошвы мясо.       Для Бильбо мир сузился до стен его уютной норы. Он много читал, особенно о беременности и родах. Искал в книгах информацию о хоть одном беременном хоббите и — о, чудо! — нашёл в старых записях легенд упоминание об одном представителе своей расы, который выносил малыша. Легенда описывала, как один из первых Туков женился на девушке, возможно, эльфе или фее, и с тех пор их род приобрёл склонность к так называемой «магией сердца». Она подчинялась тому, что желало сердце хоббита и проявлялась по-разному, но лишь единожды.       Бильбо перечитывал легенду по нескольку раз в день дивясь тому, как раньше он этого не замечал в некоторых Туках и почему об этом не говорят открыто. Белладонна успокаивала сына, когда тот обнаружил легенду впервые и сообщил о своих тревогах. Матушке ничего не оставалось, кроме как постараться унять тревогу Бильбо объяснениями, что времена меняются, меняются и взгляды на такие легенды: одни хотят забыть, другие чтят и сохраняют записи, чтобы они однажды пригодились, как сейчас. Пусть нынешнее общество забыло о легенде и вряд ли поймёт, как Бильбо смог забеременеть, но всегда найдутся те, кто поможет, главное не ошибиться.       Не сразу, но Бильбо смог успокоить спутанные мысли, и зажил дальше. Он разбирал старые карты свои и отца, большую часть времени просто сидел у окна, глядя на меняющиеся за стеклом пейзажи. Принялся переписывать легенду в отдельную книгу, добавляя события из жизни Туков, где явно древняя магия срабатывала. Последним он записал себя, определив, что его сердце желало приключений и любви. Усмехнувшись, Бильбо положил руки на живот, прислушивался к маленькому чуду. К жизни, что росла внутри него. Вот оно: и приключение, и продолжение любви.       Скрыть беременность в Хоббитоне было задачей почти невыполнимой. Шир жил слухами и пересудами. Бильбо перестал выходить из дома без крайней нужды, кутаясь в просторные плащи даже в жару и ссылаясь на затянувшуюся скорбь по отцу. Большинство хоббитов сочувственно кивали и оставляли его в покое. Но не все.       Лобелия, казалось, задалась целью раскрыть его «ужасную тайну». Она заявлялась без приглашения, принося с собой отвратительно пахнущие запеканки и впиваясь в Бильбо своими острыми глазками. — Ох, Бильбо, дорогой, — щебетала она, бесцеремонно оглядывая его фигуру. — Горе тебя совсем не красит. Ты так… раздался в талии. Наверное, заедаешь свою печаль сладостями? — Просто поправился, кузина, — бурчал Бильбо, инстинктивно прикрывая живот подушкой. — Да неужели? — Лобелия сделала шаг вперёд и, прежде чем Бильбо успел среагировать, ткнула его пальцем в живот. — Ой! А что это у тебя там такое твёрдое? Уж не кирпич ли ты проглотил?       В этот момент в комнату вошла Белладонна с подносом. Её лицо было спокойным, но в глазах горел холодный туковский огонь. — Лобелия, — произнесла она ледяным тоном. — Если ты ещё раз прикоснёшься к моему сыну без его разрешения, твой следующий пирог ты унесёшь на голове. А теперь, будь добра, забери свою запеканку и проваливай. У Бильбо мигрень.       Лобелия фыркнула, побагровела, но спорить с Белладонной в гневе не решался никто. Она подхватила своё блюдо и вылетела из норы, громко хлопнув дверью. — Спасибо, мама, — выдохнул Бильбо, опускаясь в кресло. — Не стоит благодарности, — отрезала Белладонна. — Но долго так продолжаться не может. Скоро твой «лишний вес» начнёт пинаться, и это будет трудно объяснить простой любовью к булочкам.       Она оказалась права. В мае, тихим вечером, когда Бильбо читал у камина, он почувствовал это впервые. Не трепет бабочки, а отчётливый, сильный толчок изнутри, словно кто-то ударил по его рёбрам маленьким молоточком. Он ахнул и выронил книгу. — Что такое? — встревожилась Белладонна. — Он… он пнулся, — прошептал Бильбо, прижимая ладонь к тому месту, куда пришёлся удар. Он замер, прислушиваясь. И снова. Тук! И ещё раз. Тук! Ритмично, упрямо, сильно.       Бильбо положил обе руки на живот. — Привет, — прошептал он. — Привет, мой маленький росток. Или, скорее, моя маленькая гора.       С этого дня всё изменилось. Страх не ушёл полностью, но на смену ему пришло чувство глубокой связи. Бильбо больше не был просто носителем тайны. Он разговаривал со своим животом, рассказывая ему о саде, о рецептах пирогов и кратко о далёком, хмуром гноме с невозможной синевой в глазах, который был его отцом. Он пел ему тихие хоббитчьи колыбельные, а в ответ получал серию сильных, одобряющих пинков.       В один из майских дней Бильбо вышел в сад. Он решительно выдрал весь вьюнок, что душил его розы. Прополол грядки, обрезал сухие ветки. Работа спорилась в руках. Он больше не чувствовал свинцовой усталости. Вместо неё пришла какая-то упрямая, деятельная сила.       Он работал и думал. О Торине. Представлял его лицо, когда гном вернётся и узнает. Удивление. Шок. А потом — та самая, его особенная, скупая гномья улыбка и восторг в глазах. Эта мысль грела лучше любого камина.       Вечером Бильбо снова открыл кузницу. Запах холода и запустения ударил в нос, но больше не причинял боли. Это было не место скорби. Это было место силы. Место, где всё началось.       Он не стал разжигать горн. Просто сел на скамейку, где так любил сидеть, наблюдая за работой Торина. Потом встал, подошёл к наковальне и провёл рукой по холодной поверхности. — Я справлюсь, — сказал Бильбо в гулкую тишину. — Я сохраню его для тебя. Обещаю.       Бильбо сидел в тёмной кузнице до поздней ночи, перебирая в мыслях всё, что ему предстояло. Он был напуган. Но впервые за эти долгие, страшные месяцы он не чувствовал себя безнадёжным.       Тоска по Торину никуда не делась. Она по-прежнему жила в его сердце, тяжёлая, как камень. Но теперь рядом с этим камнем пробивался росток. Хрупкий, но упрямый. Росток новой жизни.

***

      Для Бильбо лето стало личным заточением. Он стал узником собственного тела, которое с каждым днём всё настойчивее заявляло о своих правах и предъявляло всё более странные требования. Жилеты, перешитые Белладонной, уже трещали по швам. Ему постоянно хотелось спать, но найти удобное положение с его округлившимся, твёрдым как барабан животом было почти невозможно. Поясница ныла тупой, непрекращающейся болью.       Он думал о Торине постоянно. Теперь его ожидание обрело новый смысл. Он ждал уже не только для себя. Он ждал за двоих. Вернётся ли Торин? Узнает ли он когда-нибудь, какой невероятный дар оставил после себя? Иногда Бильбо охватывало отчаяние. Что, если он никогда не вернётся? Что, если он погиб?..       В такие моменты он брался за бусину, перебирал пальцами жёлудь. «Я вернусь», — повторил Бильбо последние слова Торина. Он должен верить. Ради себя и ради того, кто теперь полностью зависел от него.       Белладонна была его опорой. Она угадывала его настроения, отвлекала от мрачных мыслей, баловала его любимыми блюдами, которые больше не вызывали тошноты. Она принесла из своих старых сундуков тончайшие батистовые пелёнки и крошечные рубашечки, оставшиеся ещё от самого Бильбо, и они вместе сидели вечерами у камина, штопая и перешивая их. — Он будет похож на тебя, — говорила она, улыбаясь. — С такими же непослушными кудрями. — А я надеюсь, у него будут твои глаза, матушка, — отвечал Бильбо, кладя руку на свой уже огромный, неуклюжий живот. — Глаза Тука, видящие дальше околицы.       Но втайне он молился, чтобы у ребёнка были глаза его отца.       Ночами, когда весь Хоббитон спал, Белладонна приносила в комнату сына свои старые платья времён молодости. При свете свечи они кромсали их ножницами, перешивая и подгоняя. Из широких юбок получались просторные рубахи, из корсажей — свободные жилеты, которые можно было регулировать шнуровкой на спине. Их заговорщический шёпот и тихий смех, когда очередная конструкция получалась особенно нелепой, были единственным светом в густеющем сумраке Бэг-Энда. — Если Торин увидит тебя в этом, он решит, что ты собрался выступать в бродячем цирке, — хихикала Белладонна, закалывая булавками складку на боку импровизированной туники из зелёного бархата.       Позже в кузнице Бильбо просто сидел на скамейке. Он клал руки на живот и разговаривал со своим ребёнком. Это стало его ритуалом. — Сегодня ты очень тихий, — шептал он, поглаживая округлый живот сквозь ткань свободной рубахи. — Устал? Или просто слушаешь? Давай, я расскажу тебе о твоём отце подробнее. Он бы тебе понравился. Он очень серьёзный, хмурый, и у него глаза, как глубокое озеро. Но когда он смеётся… о, когда он смеётся, это похоже на камнепад в горах. Весь мир содрогается.       Бильбо рассказывал малышу, которого мысленно звал «Росточком», обо всём. О том, как Торин неуклюже испортил помидоры. О том, как он пел на кхуздуле, и от его голоса вибрировали стены. О том, как его грубые, мозолистые пальцы с невероятной нежностью вплетали в его волосы золотую бусину. — Он назвал меня «Ghivashel», — шептал Бильбо, и его собственный голос дрожал. — Это значит «сокровище». Его единственное сокровище. А теперь у него есть ты. Ты — его маленькое, тайное сокровище. Он вернётся к нам, Росточек. Обязательно вернётся. Потому что гномы никогда не бросают свои сокровища.       Эти разговоры спасали его от отчаяния. Ребёнок внутри был не просто бременем или тайной. Он был живым присутствием Торина, его продолжением. И пока он чувствовал эти лёгкие толчки, эту теплую, пульсирующую жизнь, он знал, что не сойдёт с ума от ожидания.

***

      Лето снова сменилось осенью. Приближался конец сентября. Ночь на двадцать второе число, день рождения Бильбо, началась серо и дождливо. Ему исполнялось тридцать восемь лет, но чувствовал он себя на все сто одиннадцать. Он проснулся от странных ощущений внизу живота. Сначала слабые, тянущие, похожие на обычную боль в пояснице. Бильбо не хотел тревожить мать и долго терпел, бродя по затемнённым комнатам Бэг-Энда, как беспокойный дух. Но к утру боль стала сильнее, накатывая регулярными волнами. Он больше не мог её скрывать.       Белладонна, разбуженная его стоном, тут же оказалась рядом. — Вот, выпей, мой мальчик, — голос матери был на удивление ровным, но в её глазах плескалась такая тревога, что Бильбо стало страшно ещё больше. Она поднесла к его губам чашку с тёплым отваром. Пахло ромашкой и чем-то горьковатым.       Бильбо послушно сделал несколько глотков, чувствуя, как тёплая жидкость обжигает горло. — Не помогает, — прошептал он, когда чашка была убрана. — Мама, мне кажется… мне кажется, я не смогу. — Сможешь, — твёрдо сказала Белладонна, убирая влажные от пота пряди с его лба. Её ладонь была прохладной и шершавой, самой надёжной вещью в этом плывущем, искажённом болью мире. — В тебе течёт сила, о которой другие хоббиты и не слыхивали. Она поможет. Она вела тебя все эти месяцы, проведёт и сейчас.       Бильбо хотел возразить, сказать, что сейчас он не чувствовал никакой силы, только всепоглощающую слабость и боль, разрывающую его изнутри. Магия Туков, та самая искра, что когда-то откликнулась на чужую, горную, огненную магию, сейчас словно затаилась. Она окутывала плод, защищая его, согревая, но самому Бильбо от неё перепадали лишь крохи — туманное спокойствие между схватками да странные, яркие сны о пещерах под горой и блеске самоцветов.       В углу комнаты тихо возилась старуха Болджер, повитуха, чьё лицо напоминало печёное яблоко. Белладонна позвала её три месяца назад, когда стало ясно, что живот Бильбо уже не скрыть никакими жилетами, а её собственных знаний и опыта может не хватить. Посвящать постороннего человека в их тайну было рискованно, но выбора не было. Старуха, принявшая на своём веку половину хоббитов Шира, лишь поджала губы, выслушав сбивчивый рассказ Белладонны о «редкой родовой особенности Туков». Она не задала ни одного лишнего вопроса, только внимательно осмотрела Бильбо, прощупала живот и коротко кивнула: «Дитя сильное. Но роды будут не из лёгких». Эти слова теперь колотились в висках Бильбо набатом. — Ну-ну, милок, дыши, — командовала старуха, обтирая его потный лоб влажной тряпкой. — Дыши, как я учила. Вдох через нос, выдох через рот. Схватки — это работа. Твоё тело работает, чтобы помочь малышу. Помогай ему.       Бильбо пытался. Он дышал, стонал, рычал, иногда срываясь на отчаянный крик, который тут же глушил, кусая подушку. Белладонна держала его за руку. Она шептала ему слова ободрения, те же самые, что шептала, когда он был маленьким и разбил коленку, но сейчас они звучали по-другому — в них звенела неприкрытая паника.       Часы на каминной полке, казалось, замедлили свой ход. День клонился к вечеру.       Повитуха становилась всё мрачнее. Она то и дело прикладывала ухо к животу Бильбо, хмурила густые седые брови, что-то бормотала себе под нос. — Не идёт, — наконец отрывисто бросила она Белладонне, когда Бильбо на несколько мгновений забылся в туманной дрёме между схватками. — Неделю назад головка уже была внизу, как положено. А сейчас… не знаю. Он не опускается. Схватки сильные, парень тужится, а толку ноль. Словно во что-то упирается.       Белладонна в ужасе прижала руки ко рту. — Что это значит?       Повитуха тяжело вздохнула. — Это значит, Белладонна, что сам он не родится. Прохода нет. Таз у него не женский, кости не расходятся. Малыш застрял. — Но… что же делать? — прошептала Белладонна, её глаза наполнились слезами. — Должен же быть какой-то способ! Магия… его туковская кровь… — Кровь помогает ему выдержать боль, помогает сердцу не остановиться, — сурово перебила старуха. — Но она не может вырастить новые кости или раздвинуть старые. Тут магия бессильна перед правдой плоти. Если мы будем ждать дальше… мы потеряем их обоих.       Бильбо застонал и открыл глаза. Он слышал их разговор, и ледяной ужас, более страшный, чем любая боль, сковал его. Потерять их обоих… — Нет, — прохрипел он. — Нет… — Есть один способ, — медленно произнесла повитуха, и её голос стал глухим. Она посмотрела на Белладонну, и в её взгляде была вся тяжесть мира. — Рискованный. Страшный. Но это единственный шанс. Нужно резать.       У Белладонны вырвался сдавленный вскрик, будто её ударили. — Резать? Моего Бильбо? Как… как барана на бойне? Ты в своем уме?! — Я в своём уме, Белла, как никогда, — твёрдо ответила старуха. — Другого пути нет.       Новая схватка скрутила Бильбо, вырвав из его груди вой, похожий на звериный. Он выгнулся на кровати, и на мгновение ему показалось, что он вот-вот разорвётся изнутри. Когда волна боли немного отступила, он посмотрел на мать молящими, полными слёз глазами. — Мама… — прошептал он, задыхаясь. — Делайте.       Белладонна застыла, глядя на него. В её глазах отражались ужас, любовь и отчаяние. — Бильбо, мальчик мой… ты не понимаешь… это… это адская боль… ты можешь не выдержать…       Бильбо положил дрожащую руку на свой огромный живот, где билась вторая жизнь. — Делайте, что нужно, — повторил он.       Старая повитуха кивнула. — Хорошо, милок. Ты храбрый хоббит. Но учти, магия не поможет в этом, Бильбо. Она не умеет держать нож, не зашьёт рану. Здесь нужны руки и холодная голова. А твоя магия нужна для другого. Собери все силы, что у тебя остались. Все до капли. И держись. Думай о малыше. Помоги ему пережить это.       Белладонна достала из комода несколько чистых полотенец и небольшой пузырёк с настойкой валерианы. — Это будет больно, сынок, — прошептала она, вливая ему в рот несколько капель. — Очень больно. Но это будет быстро. Я буду с тобой. Я никуда не уйду.       Бильбо зажмурился. Попытался сделать то, о чём просила повитуха — собрать остатки своей внутренней силы. Он представил её в виде маленького, тёплого огонька в груди. Он мысленно потянулся к нему, раздул его своим дыханием и направил вниз, к животу, к тому маленькому существу, которое было частью его и частью одного упрямого, но любимого мужа. Бильбо окутал его этим теплом, этим светом, создавая защитный кокон. «Держись, малыш, — подумал он. — Пожалуйста, держись. Твой отец всегда был сильным. Будь сильным, как он». — Я готова, — сказала повитуха.       Белладонна взяла чистую ткань, смочённую в чём-то крепком, и прижала к лицу Бильбо. — Зажми зубами, — приказала она. — И кричи, если захочешь. Кричи так громко, как можешь.       Бильбо вцепился зубами в тряпицу. Он почувствовал, как холодная рука повитухи коснулась его живота, как что-то острое и ледяное прижалось к коже.       Белладонна вцепилась в плечи сына со всей силой, на которую была способна. Старуха Болджер глубоко вздохнула и сделала первый разрез.       Бильбо не помнил, кричал ли. Кажется, да. Весь воздух из лёгких вышел в одном длинном, рваном вопле, который мог бы обрушить своды Бэг-Энда. Боль была такой острой, резкой, что в ней не осталось места ни для страха, ни для мыслей. Было только это — ослепительное, режущее пламя, пожирающее его изнутри. — Почти всё, милок, держись!       Он чувствовал, как руки повитухи двигаются внутри него, что-то тянут, раздвигают… Это было за гранью понимания, за гранью всего хоббитского.       Сквозь огненный туман Бильбо видел лицо матери — искажённое мукой, мокрое от слёз, но её руки крепко держали его плечи, не давая метаться по кровати. Она что-то шептала ему, снова и снова.       А потом, внезапно, Бильбо почувствовал облегчение. Не конец боли, она никуда не делась, но чудовищное давление, распиравшее его изнутри, исчезло.       Бильбо обмяк в руках матери, его крик оборвался. Ребёнок не дышал. — Давай же, давай… — прохрипела повитуха, быстро переворачивая младенца вниз головой. Она шлепнула его по крошечной спинке. Раз. Другой.       Тонкий, но на удивление громкий крик, полный возмущения и жажды жизни раздался в комнате. — Мальчик! — выдохнула она. — Белла, у тебя внук!       Боль немного отступила на второй план, стала далёким гулом. Бильбо с трудом разлепил веки. Повитуха держала на руках крошечный, синеватый, сморщенный комочек, яростно орущий на весь белый свет. Он был покрыт кровью и чем-то белым, но сквозь эту пелену Бильбо разглядел тёмный, почти чёрный пушок волос на голове.       Старуха быстро обтёрла малыша тёплым полотенцем, завернула в чистое одеяло и осторожно, словно величайшую драгоценность, вложила в руки Белладонны. А та, плача уже не от горя, а от облегчения, опустилась на кровать и поднесла свёрток к лицу Бильбо. Он посмотрел на своего сына.       Маленькое личико было сердито нахмурено. Крошечный рот открывался в беззвучном теперь крике. А потом малыш открыл глаза. Они были большими, ясными и синими, как у Торина. И во взгляде, в самой его глубине, было что-то нездешнее, древнее и серьёзное. Словно в этом крошечном теле уже жила мудрая душа. — Мой… мальчик… — прошептал Бильбо, касаясь пальцем бархатной щёчки.       Малыш перестал хмуриться и на мгновение затих, прислушиваясь.       Мир перед глазами Бильбо начал меркнуть. Лицо матери расплылось, голоса отдалились, превратившись в неразборчивый шум. Последнее, что он почувствовал — это как сильные руки повитухи прижимают что-то к его животу, и новая, тупая волна боли начала подниматься откуда-то из глубины. — Он теряет слишком много крови! — услышал Бильбо тревожный голос старухи как будто издалека. — Белла, неси настой крапивы и подорожника! Быстро! И молись всем Валар, чтобы твой мальчик выкарабкался…       Бильбо хотел сказать, что он не уйдёт, что он должен быть рядом со своим сыном, но у него не осталось сил. Тьма, ласковая и бездонная, как ночной пруд, распахнула свои объятия, и он провалился в неё, убаюканный последним затихшим криком своего новорождённого сына. — Кровохлёбка! Живокость! Тысячелистник! Белла, неси всё, что есть! — голос старухи Болджер, обычно спокойный и размеренный, сорвался на резкий, почти панический крик. — И самую крепкую настойку, какая найдётся! Он уходит!       Тьма, в которую провалился Бильбо, была не пустой. Она была наполнена гулом крови в ушах и далёким, затихающим плачем его сына. Он цеплялся за этот звук, но пальцы разжимались, и он скользил всё глубже, в тёплую, безразличную пустоту. Мир отступал, съёживался, превращаясь в крошечную точку света, которая вот-вот должна была погаснуть.       Бильбо плыл. Он был в тёплой, ласковой темноте, где не было боли, только покой. Но откуда-то издалека доносился звук, похожий на стук кузнечного молота о наковальню. Глухой, ритмичный, настойчивый. Он не хотел идти на этот звук, ему было хорошо здесь, в тишине. Но звук становился всё громче, и к нему примешивались другие ощущения. Запах сосновой хвои и кузнечного дыма. Ощущение твёрдой земли под ногами и холодных звёзд над головой.       Бильбо почувствовал спиной ауру силы и упрямства, и пьянящий запах металла. «Ты слаб, мой упрямый хоббит», — пророкотал в его сознании глубокий голос Торина, который он столько раз слышал во снах за последние месяцы. «Я устал, любовь моя, — мысленно ответил Бильбо. — Я хочу отдохнуть». «Отдых для мёртвых — был ответ. — А тебе ещё предстоит жить. Ты обещал».       Бильбо не помнил, чтобы он ему что-то обещал. Память была туманной, размытой. Но хоббит чувствовал правоту этих слов. Где-то там, за пеленой этой уютной тьмы, его ждало что-то важное. Что-то, ради чего стоило вернуться. «Больно», — пожаловался Бильбо.       В ответ хоббит почувствовал, как большая, мозолистая, но удивительно тёплая ладонь ложится ему со спины на грудь. От неё по телу разлилось глубинное, согревающее тепло, похожее на то, что он чувствовал от своей собственной магии. Но оно было другое — более мощное, древнее. «Боль — это признак жизни. Возвращайся. Он ждёт тебя».       Кто «он»? Бильбо не понимал. Но образ крошечного, сморщенного личика и требовательного крика вспыхнул в его сознании.       Кажется, у него появился сын. Вот… вот, кто его ждёт. Его Росточек. «Живи, пожалуйста, живи, моё сокровище», — попросил Торин в последний раз.       Тьма вздрогнула и начала редеть. Тепло в груди вспыхнуло ярче, разгоняя мрак. Боль, до этого бывшая лишь далёким эхом, вернулась — тупая, ноющая, но уже не столь сильная. Она потянула его обратно, к свету, воздуху и жизни.       День рождения теперь не только одного Бильбо Бэггинса подходил к концу.