Чисто ради экономии

Утреннее солнце едва пробивалось сквозь плотный сеульский смог, окрашивая обшарпанные обои в гостиной в блекло-желтый цвет. На часах было ровно шесть утра, когда электронный будильник на запястье Чан Ха Ри беззвучно завибрировал. Она открыла глаза мгновенно. Никакой дремоты, никакого желания полежать еще пять минут — спортивный режим, выпестованный годами изнурительных тренировок, управлял её телом на уровне безусловных рефлексов. Ха Ри бесшумно поднялась с узкой кровати, аккуратно заправила покрывало, сглаживая малейшие складки, и вышла в коридор. Из-за приоткрытой двери напротив доносилось тяжелое, неровное сопение. Ми Джин вернулась из тату-салона около четырех утра, пропахшая дешевым табаком, краской и ночным Хондэ. Её комната даже сквозь щель дышала хаосом: брошенная на пол куртка, разбросанные эскизы, звенящие пустые банки из-под газировки на прикроватной тумбочке. Ха Ри на секунду задержала взгляд на этой двери, с трудом подавляя раздражение. Её внутренняя тяга к абсолютному порядку, которая после трагедии в Хёсане превратилась в своеобразный щит от внешнего мира, болезненно сталкивалась с образом жизни Ми Джин. Порядок дарил Ха Ри иллюзию контроля. Хаос Ми Джин, напротив, казался угрозой этой хрупкой стабильности. Ха Ри прошла на кухню, стараясь наступать только на те половицы, которые не скрипели. Она методично протерла и без того чистую столешницу, набрала воду в чайник и встала у окна, начав утреннюю суставную разминку. Наклоны головы, вращение плечами, плавная растяжка предплечий. Когда она вытянула левую руку вперед, имитируя удержание лука, пальцы снова предательски задрожали. Ха Ри зажмурилась, глубоко вдохнула через нос и силой заставила себя опустить руку. Этот тремор был её личным поражением, напоминанием о том, что, несмотря на всю её физическую силу, внутри она оставалась надломленной. — Ты че, прямо здесь олимпийское золото завоевываешь? — раздался хриплый, прокуренный голос из дверного проема. Ми Джин стояла, прислонившись плечом к косяку. Глаза узкие, заплывшие от сна, короткие волосы торчат в разные стороны, как перья испуганной птицы. На ней были растянутые черные шорты и огромная мужская футболка с выцветшим логотип какой-то рок-группы. Она почесала затылок и недовольно прищурилась от яркого света. — Я никому не мешаю, — сухо ответила Ха Ри, прекращая разминку и поворачиваясь к плите. — Вовода почти закипела. Будешь кофе? — Буду. Только нормальный, а не твою растворимую жижу для спортсменов, от которой сердце в пятки уходит, — Ми Джин тяжело опустилась на стул и сразу же потянулась к карману куртки, висящей на спинке. Через секунду она уже щелкала зажигалкой. — Ми Джин! — Ха Ри резко обернулась, её брови сошлись на переносице. — Мы договаривались. На кухне не курить. Дым идет в мою комнату, вся одежда потом воняет табаком. — Да ладно тебе, Чан, на улице дубак и дождь собирается, — Ми Джин раздраженно выдохнула струю дыма в сторону приоткрытой форточки. — Пять лет прошло, а ты все еще ведешь себя как школьная учительница, которой недоплатили. Расслабься. От одной сигареты твои стерильные шторы не пожелтеют. — Это вопрос элементарного уважения к чужому пространству, — голос Ха Ри стал ледяным. Она с глухим стуком поставила две кружки на стол. — Если ты не умеешь жить с людьми, зачем вообще предложила съехаться? Я не собираюсь дышать этой грязью только потому, что ты не можешь донести свою задницу до балкона. Ми Джин замерла, удерживая сигарету у губ. Её глаза недобро блеснули. Внутри неё мгновенно вспыхнула та самая привычная, оборонительная агрессия, которой она привыкла защищаться от любых нападок. Быт Сеула, бесконечная усталость и утренние нотации Ха Ри ударили по натянутым нервам. — Уважение? Серьезно? — Ми Джин резко поднялась, стряхивая пепел прямо в пустую банку из-под рамёна на столе. — Да если бы не я и не мой знакомый с Каннама, ты бы сейчас сидела на своей заправке и считала копейки, боясь назвать собственную фамилию! Я пытаюсь вытащить нас из этой задницы, пока ты строишь из себя правильную девочку. Твой порядок — это просто ширма, Ха Ри. Ты боишься шаг сделать без своего расписания, потому что без него ты никто. Просто сломанная лучница, которая даже стрелу держать не может! Слова вылетели изо рта Ми Джин прежде, чем она успела их обдумать. Жестокие, бьющие по самому больному месту. В кухне повисла такая тяжелая, звенящая тишина, что было слышно, как на плите с легким свистом закипает чайник. Ха Ри не ответила. Она не стала кричать, не перевернула стол, как сделала бы школьная Ми Джин. Она просто замерла, побледнев так, что кожа стала почти прозрачной. Её взгляд, устремленный на Ми Джин, стал абсолютно пустым, лишенным каких-либо эмоций. Она медленно выключила газ под чайником, развернулась и молча вышла из кухни, плотно закрыв за собой дверь своей комнаты. Ми Джин осталась стоять посреди крошечного пространства, чувствуя, как внутри все горит от ядовитого стыда. Сигарета догорала, обжигая пальцы, но она этого даже не заметила. Она чертыхнулась про себя, с силой раздавила окурок о дно банки и запустила пятерню в волосы. — Идиотизм, — пробормотала она в пустоту. Ей хотелось пойти, постучать в дверь Ха Ри и сказать, что она не хотела этого говорить. Что её просто несет от недосыпа и злости на весь этот гребаный мир. Но гордость и старые подростковые блоки намертво привязали её к полу. Они обе использовали свою агрессию и холодность как броню, но сегодня эта броня сработала против них самих. Ми Джин быстро, почти лихорадочно оделась, натянула кеды и схватила рюкзак с рабочими инструментами. Ей нужно было сбежать из этой квартиры, пока стены окончательно не раздавили её. Уже на пороге она замерла, глядя на закрытую дверь Ха Ри. Поколебавшись секунду, Ми Джин прошла назад к столу, достала из холодильника бутылку любимого питьевого йогурта Ха Ри с черникой, который купила вчера вечером, и молча поставила его на видное место в центр стола, рядом с остывающими кружками. Она ушла, демонстративно хлопнув входной дверью, оставив за собой шлейф ментолового дыма и тяжелое, невысказанное раскаяние. Глубокая ночь принесла в Сеул оглушительную грозу. Около двух часов пополуночи небо над округом Мапо окончательно почернело, и на город обрушился яростный, тропический ливень. Молнии то и дело разрезали темноту, на мгновение заливая спальню Ха Ри мертвенно-белым, фосфорическим светом. А следом за ними катился гром — тяжелый, низкий, раскатистый. От его вибрации старые оконные стекла в деревянных рамах начинали мелко и противно дребезжать. Для Чан Ха Ри этот звук стал спусковым крючком. Во сне её сознание мгновенно трансформировало раскаты грома в грохот падающих баррикад из школьных парт в актовом зале Хёсана. Ей снилось, что железные двери спортзала прогибаются под напором сотен тел, а она стоит посреди зала абсолютно одна, и её лук сломан пополам. В темноте сна к ней тянулись окровавленные руки, и среди безликой массы зараженных она отчетливо видела лицо своего младшего брата, Чан У Джина. Он звал её по имени, но изо рта у него текла густая, темная кровь. — У Джин — Ха Ри выкрикнула это имя, резко садясь на кровати. Она тяжело, со свистом задыхалась, словно только что пробежала марафонскую дистанцию. Сердце бешено колотилось в грудную клетку, готовое вот-вот пробить ребра. Весь её спортивный самоконтроль, вся напускная холодность испарились в секунду, оставляя лишь первобытный, животный ужас. Рубашка прилипла к спине от холодного пота. В темноте комнаты ей казалось, что тени по углам шевелятся, превращаясь в силуэты монстров. Ха Ри судорожно прижала ладони к ушам, сжавшись в комок и уткнувшись лбом в собственные колени. Её всю била крупная, неуправляемая дрожь. Психосоматический тремор охватил все тело — от кончиков пальцев до челюсти. Очередной удар грома разорвал небо прямо над домом. Ха Ри вздрогнула, из её груди вырвался тихий, приглушенный всхлип. Она полностью потеряла ориентацию во времени и пространстве, снова оказавшись запертой в той проклятой школе. Дверь в её комнату со скрипом отворилась. На пороге, подсвеченная тусклым светом коридора, стояла Ми Джин. Она только что вернулась со смены, даже не успев снять тяжелые ботинки и мокрую куртку. В руке она держала стакан с холодной водой, а в зубах у неё дымилась незажженная сигарета. Ми Джин мгновенно оценила ситуацию: силуэт Ха Ри, раскачивающийся на кровати, тяжелое, рваное дыхание и этот характерный, удушливый запах панической атаки, который они обе слишком хорошо знали. Ми Джин не стала включать верхний свет, понимая, что резкая вспышка лампы только усугубит приступ. Она аккуратно поставила стакан на прикроватную тумбочку, вытащила изо рта сигарету и швырнула её куда-то на пол. — Ха Ри. Эй, Чан Ха Ри, посмотри на меня, — Ми Джин подошла ближе и медленно, чтобы не напугать, опустилась на край матраса. Она протянула руки и осторожно, но крепко обхватила Ха Ри за плечи, заставляя её немного распрямиться. Ладони Ми Джин были теплыми, сухими и пахли мылом — этот осязаемый, реальный запах мгновенно начал пробиваться сквозь морок кошмара. Ха Ри медленно подняла голову, её глаза были огромными, полными слез и абсолютного непонимания того, где она находится. Вспышка молнии снова осветила комнату, и в этом секундном свете Ха Ри увидела лицо Ми Джин — хмурое, встревоженное, но такое знакомое и живое. — Это я, Ми Джин. Мы в Сеуле, в нашей квартире, — тихо, но очень твердо произнесла Ми Джин, усиливая хватку на её плечах. — Слышишь меня? Школы больше нет. Все кончено. Это просто гроза за окном. Обычный гребаный дождь. Давай, дыши вместе со мной. Вдох. Выдох. Ха Ри попыталась сделать вдох, но воздух словно застрял в горле. Она судорожно потянулась вперед и мертвой хваткой вцепилась пальцами в мокрую ткань куртки Ми Джин. Её длинные, тренированные пальцы сжались так сильно, что ткань затрещала, но Ми Джин даже не поморщилась. Она лишь придвинулась еще ближе, позволяя Ха Ри уткнуться лбом в её плечо. — Вот так, держись за меня. Я здесь. Никто сюда не войдет, замки закрыты, — Ми Джин начала медленно, размеренно гладить Ха Ри по спине, игнорируя то, что её собственная футболка быстро промокает от чужих слез. Они сидели так посреди темноты, пока гроза снаружи постепенно теряла свою ярость. Гром катился все дальше, превращаясь в глухое, неопасное ворчание, а ливень за стеной сменился ровным, монотонным стуком капель по карнизу. Дыхание Ха Ри постепенно выравнивалось, становясь более глубоким и редким. Крупная дрожь, сотрясавшая её тело, медленно уступала место тяжелой, изнуряющей усталости, которая всегда приходила после сильных панических атак. Ми Джин не уходила и не пыталась освободиться от хватки. Она продолжала сидеть неподвижно, слушая, как в тишине комнаты их рваные вздохи постепенно настраиваются на один общий, спокойный ритм. Прошло около получаса, прежде чем Ха Ри окончательно отпустила куртку Ми Джин. Её пальцы, сведенные судорогой, медленно разжались, оставляя на плотной ткани глубокие, помятые складки. Она сделала длинный, дрожащий выдох и откинулась назад, прислонившись затылком к холодной стене над изголовьем кровати. Лицо Ха Ри в темноте казалось совсем серым, осунувшимся, а под глазами залегли глубокие, болезненные тени. Кошмар отступил, но оставил после себя абсолютную, высасывающую все силы пустоту. Ми Джин молча поднялась с кровати. Её суставы негромко хрустнули в тишине комнаты. Она подошла к окну, плавно потянула на себя старую деревянную раму и открыла её настежь. В комнату тут же ворвался свежий, прохладный воздух, насквозь пропитанный запахом озона, мокрого асфальта и влажной земли. Ливень снаружи прекратился, превратившись в редкую, ленивую капель, которая мерно стучала по жестяному отливу. Ми Джин достала из кармана пачку, вытащила одну сигарету и чиркнула зажигалкой. Крошечный огонек на секунду выхватил из темноты её сосредоточенное, хмурое лицо, а затем сменился ровным, едва заметным рубиновым тлением. Она оперлась локтями о подоконник, выдыхая густой ментоловый дым на улицу, подальше от комнаты, помня об их утреннем уговоре. — Прости за то, что я наговорила утром на кухне, — не оборачиваясь, тихо произнесла Ми Джин. Её голос звучал необычайно глухо, растеряв всю свою привычную ершистость. — Меня просто несёт иногда. Стены давят, Сеул этот дебильный... Я не должна была трогать твою стрельбу. Ха Ри молча смотрела на её темный силуэт у окна. Свет далекого уличного фонаря мягко очерчивал контур плеч Ми Джин. Напряжение, которое копилось между ними после утренней ссоры, окончательно растворилось, смытое ночной грозой и общим страхом. — Всё нормально, — так же тихо ответила Ха Ри. Её голос всё еще немного сипел после пережитого приступа. — Ты была права. Мой порядок — это просто попытка притвориться, что я всё контролирую. Но правда в том, что я не контролирую ничего. Даже собственное тело. Когда этот парень уронил лук в тире... я просто отключилась. Мне показалось, что двери выбивают. Пять лет прошло, Ми Джин. Пять лет. Почему оно не уходит? Ми Джин сделала долгую затяжку. Огонёк сигареты ярко вспыхнул, бросая теплый отсвет на её забитые татуировками пальцы. — Потому что такое не уходит, Чан, — Ми Джин повернула голову к ней, стряхивая пепел за окно. — Нам все эти психологи в лагере твердили: «Время лечит, вы должны интегрироваться в общество, бла-бла-бла». Чушь собачья. Общество хочет, чтобы мы засунули свои воспоминания поглубже в задницу и улыбались на камеру, как Хе Рён. Но Хёсан — это часть нас. Мы там оставили слишком много. И шрамы внутри никуда не делись, они просто затянулись тонкой кожей. Стоит чему-то громко хлопнуть — и кожа лопается. Ха Ри медленно опустила ноги с кровати на прохладный линолеум. Она протянула руку к тумбочке, нащупала стакан, который принесла Ми Джин, и сделала несколько маленьких глотков. Холодная вода приятно обожгла пересохшее горло, окончательно возвращая её в реальность. — Твой знакомый с Каннама... Хён У. Он действительно ждет меня завтра? — спросила Ха Ри, ставя стакан на место. — Да. В девять вечера, — Ми Джин выбросила окурок в окно и полностью повернулась к комнате, прислонившись спиной к подоконнику и скрестив руки на груди. — Он парень специфический, крутит дела с богатыми уродами, но слово держит. И платят там столько, что мы сможем закрывать аренду на три месяца вперед и не думать, где взять воны на рамён. Он ищет кого-то с железными нервами. Кого-то, кто не испугается пушек. — Пушки — это не стрелы, — Ха Ри подняла свои ладони, разглядывая их в тусклом полумраке. — Стрелы бесшумные. Они летят точно туда, куда ты их направляешь. А огнестрел... он громкий. От него много дыма и вони. Но, наверное, это именно то, что мне нужно. Если я смогу выдержать грохот в его подвале, возможно, я смогу заглушить грохот в своей голове. Ми Джин внимательно всматривалась в лицо Ха Ри. В нем снова начинала проступать та самая упрямая, жесткая решимость, которая когда-то заставляла всю их школьную компанию идти вперед через заваленные телами коридоры. Чан Ха Ри возвращалась — пусть надломленная, пусть с дрожащими пальцами, но не сломленная до конца. — Завтра я поеду с тобой, — твердо сказала Ми Джин, делая шаг в сторону двери. — Подожду тебя в баре наверху. Если этот Чхве начнет нести какую-нибудь чушь или распускать руки, я разобью об его голову бутылку виски, и мы найдем другую работу. Поняла? Ты там будешь не одна. Ха Ри посмотрела на неё, и в темноте комнаты её губы тронула слабая, но на этот раз абсолютно искренняя улыбка. — Поняла. Спасибо, Ми Джин. — Спи давай, олимпийка, — буркнула Ми Джин, уже выходя в коридор. — Завтра тяжелый день. И не вздумай подрываться в свои долбаные шесть утра. Поспи хотя бы до девяти, иначе на собеседовании будешь выглядеть как какой-нибудь зомби из Хёсана. Дверь тихо закрылась, оставив в комнате лишь тонкий, едва уловимый шлейф ментола и свежего ночного воздуха. Ха Ри снова легла на кровать, вытянувшись во весь рост и укрывшись одеялом до самого подбородка. За окном монотонно и мирно шуршал уходящий циклон. Страх не исчез полностью, он всё еще сидел где-то глубоко внутри, готовый проснуться в любой момент. Но теперь, зная, что в соседней комнате за стеной точно так же не спит и курит в окно человек, который прошел через тот же самый ад, Ха Ри впервые за долгое время почувствовала себя защищенной. Она закрыла глаза, и на этот раз темнота принесла ей долгожданный, спокойный сон без кошмаров.