Яд и Жасмин.

Она не стала заниматься сексом с Киллианом этой ночью. Он ждал, надеялся, она видела это по тому, как его ладонь робко легла на её бедро под одеялом, как губы коснулись плеча с немым вопросом. Но тело Эммы осталось каменно-холодным, а разум был далеко за пределами этой спальни, за пределами этой жизни. Она лишь отодвинулась, пробормотав что-то про усталость, и снова уткнулась в телефон. До рассвета она рыла землю. Пальцы скользили по стеклу экрана, выискивая любые крохи. Каждое упоминание Реджины Миллс впитывалось с жадностью наркомана: светские хроники, деловые конференции, счастливые фото с мужем-политиком, красавица на фоне идеальной жизни. Чем безупречнее выглядела эта женщина, тем сильнее в груди у Эммы разгоралась чёрная завистливая ярость, смешанная с почти интимным, болезненным интересом. Она изучала изгиб её шеи на фотографиях, прищур глаз, манеру улыбаться так, будто уже примеривалась, куда вонзить нож. Киллиан уже давно провалился в тяжёлый, обиженный сон. Его храп разрезал тишину, но Эмма не замечала. Она уснула лишь под утро, когда за окном разлилась блеклая серость, сжав телефон в руке, как пистолет. Проснулась от осторожного прикосновения. Киллиан стоял над ней с чашкой кофе, свежесваренного, с капелькой молока, как она любила три года назад. От него пахло гелем для душа и тоской. Он пытался достучаться до неё через заботу, через быт, через это чёртово «в постель», но Эмма лишь кивнула, сделала глоток обжигающего напитка и отвела глаза. Благодарности в этом жесте было с ноготь. Она уже не умела быть благодарной. Сборы были быстрыми, почти военными. Ей не нужны были наряды, не нужны были украшения. Ей нужен был чистый лист. Она поехала к Грэгу, старому другу, айтишнику, который умел то, что не умел никто другой: делать так, чтобы люди исчезали из баз данных. Чтобы судимости таяли, как утренний туман. Чтобы тюремное прошлое превращалось в безобидный пробел в резюме, пригодный для устройства на нормальную работу. Но «нормальная работа» была лишь ширмой. Эмме требовалось другое: стать невидимой, бесплотной тенью, к которой невозможно прицепить хвост. Ведь охота на Реджину Миллс не могла начаться с тюремного шлейфа за плечами. Эта женщина, дочь судьи, жена политика, обитала в мире, куда не пускают бывших заключённых. И Эмма собиралась просочиться в этот мир. Безупречной, поддельной, смертоносной. Как яд без вкуса и запаха. - Это будет тяжело, Свон, - прошептал Грэг, не отрываясь от монитора. Его пальцы летали по клавиатуре с той особой, почти музыкальной беглостью, на какую способны лишь люди, для которых код роднее языка. По экрану бежали строки, стирались цифры, исчезали записи. - Может, и фамилию сменить? Чтоб наверняка. Могу устроить. С чистого листа, без хвостов. - Нет. Оставь фамилию. Она произнесла это твёрже, чем требовалось. Фамилия Свон, единственное, что у неё осталось от матери, которой она лишилась в детстве. Отдать её значило похоронить последний осколок себя прежней. Кроме того, где-то в глубине чёрного омута её души теплилось извращённое желание: она хотела, чтобы Реджина Миллс однажды услышала это имя и вздрогнула. Чтобы эхо прошлого настигло её не в виде безликой тени, а с фамилией, которую её мать-судья когда-то зачитывала с кафедры, вынося приговор. Грэг покосился на неё поверх монитора, но комментировать не стал. - А как Киллиан? - спросил он осторожно, почти нежно. - Он тосковал по тебе, знаешь. Приходил ко мне иногда. Сидел, пил пиво, молчал. Много молчал. Эмма отмахнулась резко, почти грубо. Этот жест был не пренебрежением, а защитой. Она не чувствовала к Киллиану ничего. И в этом «ничего» заключалась главная катастрофа. Она вообще ничего не чувствовала, ни любви, ни нежности, ни благодарности. Только месть, пульсирующую в висках глухим барабанным боем, заменяющим сердцебиение. - Нормально, - бросила она сухо, и это слово прозвучало как захлопнувшаяся дверь. Они закончили к полудню. Досье Эммы Свон таяло на глазах, превращаясь в безобидную биографию среднестатистической гражданки. Грэг поставил последнюю точку, откинулся в кресле и выдохнул. Чтобы отметить это маленькое цифровое преступление, они поехали в занюханное кафе на углу, из тех, где жарили бургеры до хрустящей корочки, а пиво подавали в запотевших кружках. Она заказала двойной чизбургер и жадно вгрызлась в мясо, забыв о манерах. Тюремная привычка есть быстро, пока не отняли, въелась в неё глубже, чем она думала. Грэг же лениво потягивал пиво, макая сухари в горчицу, и наблюдал за ней с тем спокойным, изучающим прищуром, от которого становилось неуютно. - Ты изменилась, - сказал он наконец. Эмма замерла. Положила бургер на тарелку. Вытерла губы салфеткой, медленно, слишком осознанно. - Тюрьма меняет людей, - ответила она. - Я всего лишь хочу справедливости. Последнее слово она произнесла тише, почти интимно, не для Грэга, для себя. Оно прозвучало как заклинание, как индульгенция, которой она пыталась оправдать свои тёмные мысли. Справедливость. Красивое слово. Им прикрываются убийцы, им торгуют политики, им утешают жертв. И теперь Эмма цеплялась за него, как утопающий за обломок мачты. Да, ей нужна справедливость. И месть. Эти два слова переплелись в её сознании так туго, что стали неразличимы. Она уже убедила себя, что делает это во благо другим людям. Наверняка Робин, муж Реджины, перспективный политик с глянцевой улыбкой, тоже мутит воду. Наверняка они живут не по закону, просто хорошо прячут концы. Такие, как Миллсы, всегда живут не по закону. И Эмма станет их карой. Не убийцей палачом. Не преступницей, а орудием высшей справедливости. Она почти верила в это. Почти. Лишь иногда, в глухой предрассветный час, когда Киллиан прижимался к ней во сне, тёплый, доверчивый, живой, Эмма ловила в себе отражение и не узнавала его. Из зеркала спальни на неё смотрела женщина, которая замышляет убийство и называет это благословением. Женщина, которая собирается растоптать незнакомку лишь за то, что та носит эту фамилию. Но Эмма тут же тушила эту мысль, как тушат окурок о язык: больно, отрезвляюще, и сразу темнота. Без этой темноты было нельзя. Без неё пришлось бы признать, что она не палач. Она просто убийца. Эта мысль грела её изнутри лучше, чем горячий кофе, лучше, чем прикосновения Киллиана. Она откусила ещё кусок бургера, и Грэг, так и не дождавшись продолжения, молча поднял кружку. - За чистый лист, - произнёс он без особой радости в голосе. - За чистый лист, - эхом отозвалась Эмма, но в её устах этот тост звучал как угроза. Эмма копала неделями. С утра до ночи, с ночи до утра, методично, одержимо, с той сухой, голодной сосредоточенностью. Она искала любую зацепку, любой путь, который мог бы привести её к случайному, будто бы невзначай брошенному столкновению с Реджиной Миллс. Прочесывала списки гостей закрытых вечеринок, изучала благотворительные фонды, в которых мелькало это имя, перебирала друзей, друзей тех, кто мог бы однажды обернуться мостом между ней и дочерью покойной судьи. Всё безуспешно. Миллсы жили на удивление тихую, почти непроницаемую жизнь. Ни скандалов, ни слитых адресов, ни случайных геотегов в соцсетях. Эмма даже не знала, в какой части города искать их дом, охраняемый особняк, обнесённый высоким забором и непробиваемой анонимностью. Зато у неё была страница Реджины в Фейсбуке. Эмма пересматривала её в сотый раз, доводя себя до исступления. Прокручивала список друзей снова и снова, вглядываясь в каждое лицо, в каждое имя, ища того, кто мог бы стать ключом. Слабого звена. Трещины в броне. Однажды ночью, когда Киллиан уже спал, отвернувшись к стене, она наткнулась на профиль Зелины. Палец завис над экраном. Она открыла страницу и поняла мгновенно, нутром, тем самым звериным чутьём, которое выработала в тюрьме. Это была сестра. Родная сестра Реджины. Дочь Коры Миллс. А значит, ещё одна пешка на шахматной доске её мести. Не просто наследница проклятой крови, но и ворота, через которые Эмма сможет просочиться в самое сердце этого логова. Она залезла в фотографии, листала их с колотящимся сердцем. На одной из них Реджина и Зелина обнимались, сёстры, поразительно похожие и одновременно разные, как пламя и лёд. А на заднем плане, едва различимая, виднелась девушка с радужным флагом в руках. Деталь, за которую зацепился взгляд. Эмма начала копать глубже, перебирая снимки, читая подписи, лайки, комментарии и скоро пазл сложился. Зелина Миллс была нетрадиционной ориентации. Открыто, не скрываясь, с той смелостью, которую позволяют себе лишь те, кто вырос в богатстве и вседозволенности. Эмма откинулась на спинку стула. Губы тронула медленная, ледяная улыбка. Она сможет легко затащить её в постель. Эмма знала свою красоту, холодную, нордическую, с пронзительными зелёными глазами и платиновыми волосами, спадающими на плечи, как лунный свет. Тюрьма не изуродовала её, а выточила черты резче, добавив к юной миловидности опасную, хищную зрелость. Зелина клюнет. А после, после всего Эмма выведает у неё все грязные тайны этой семейки. Нащупает рычаг, на который можно надавить так, чтобы кости захрустели. Она въестся в эту семью голодным клещом, присосётся к её плоти и будет высасывать жизнь и кровь, капля за каплей, пока не останется пустая оболочка. Это был идеальный план. До дрожи, до мурашек, до сладкого спазма внизу живота. Она встала и впервые за три года, разделась перед зеркалом не для того, чтобы выжить, а чтобы победить. Тюремная роба давно не сковывала движений, но только сейчас Эмма позволила себе вспомнить, что у неё есть тело и это тело способно быть оружием. Она стянула футболку через голову, ощутив, как прохладный воздух коснулся позвонков, выступивших бусинами вдоль спины. Кожа всё ещё помнила грубую ткань казённого белья, но под пальцами теперь был шёлк, она достала из шкафа лучшее, что у неё было: чёрный кружевной комплект, купленный когда-то для Киллиана, но так ни разу и не надетый. Ткань легла на бёдра, точно вторая кожа, обняла грудь с той же холодной, расчётливой нежностью, с какой змея обнимает жертву перед броском. Она распустила волосы, платиновые пряди осыпались на плечи, спутались у висков. В зеркале отражалась женщина, которую она сама едва узнавала. Не та Эмма, что плакала по ночам в камере, а нечто иное, выточенное голодом и яростью, опасное, как лезвие под бархатом. Она поймала правильный свет от настольной лампы, мягкий, золотистый, он скрадывал резкость скул, делал глаза глубже, зеленее, зажигал в них тот самый влажный, притягательный блеск, от которого у людей перехватывает дыхание. Несколько кадров и главная страница её профиля обновилась. Эмма Свон смотрела с экрана не как мститель, а как соблазн. Она не была уродливой, никогда не была. Наоборот, той красотой, от которой оборачиваются на улице и замолкают на полуслове. Теперь эта красота получила цель. Эмма провела пальцами по экрану, сохраняя фото, и улыбнулась собственному отражению, но в этой улыбке не было ни капли прежнего тепла. Зелина Миллс ещё не знала, что на неё уже началась охота. И что приманка в этой охоте будет пахнуть не порохом, а духами, и смотреть глазами, обещающими рай, чтобы после подарить ад. Она набрала сообщение Зелине Миллс. Короткое, лёгкое, почти случайное, одно из тех, что не пахнут отчаянием, но обещают многое. Палец завис над кнопкой «Отправить», а затем решительно опустился. Эмма отложила телефон, убеждая себя, что ответа ждать не стоит. Наверняка Зелина спит. Час ночи, приличные люди видят сны. Но телефон пиликнул почти мгновенно. Экран вспыхнул, и по телу Эммы пробежала дрожь, не от холода, а от того особого, охотничьего возбуждения, когда дичь делает первый шаг к силку. Она подалась вперёд, вглядываясь в строчки, и в полумраке комнаты её зрачки расширились, поглощая радужку. Зелина Миллс: «Красивое фото. Ты всегда такая загадочная или это фильтр?» Эмма хмыкнула. Лёгкий кокетливый заход. Ничего серьёзного, лишь пробный шар, запущенный скучающей ночной птицей. Пальцы забегали по экрану, и она ответила с той отточенной небрежностью, на которую способны лишь те, кому нечего терять. Эмма Свон: «Фильтр только для тех, кому есть что скрывать. Я предпочитаю честность.» Три точки запрыгали внизу экрана, Зелина печатала. Эмма отпила холодный кофе, даже не заметив его горечи. Всё её существо сосредоточилось на этом танце. Зелина Миллс: «Честность опасное оружие. А ты опасная женщина, Эмма Свон?» - О, ты даже не представляешь насколько, - прошептала Эмма в пустоту, и её губы искривила та самая ядовитая улыбка, которую она три года оттачивала перед тюремным зеркалом. Эмма Свон: «Опасная не то слово. Скорее, любопытная. А ты? Твоя страница кричит о том, что ты не боишься быть собой. Это редкость.» Она играла наверняка. Комплимент вплетался в провокацию так туго, что не разорвать. Зелина клюнула мгновенно, сообщение пришло почти без паузы. Зелина Миллс: «Я слишком долго пряталась, чтобы теперь бояться. Но ночью всё иначе, правда? Границы стираются. Мы сейчас кто, две незнакомки или две честные души?» Эмма откинулась на подушку, чувствуя, как тишина в комнате становится осязаемой, плотной, как бархат. Киллиан спал рядом, дыша размеренно и чуждо. Она его не замечала. Весь её мир сейчас светился в прямоугольнике экрана. Пальцы легли на стекло, и в этом жесте было что-то почти эротичное, так касаются не клавиатуры, а чужой кожи, ещё не зная, будет ли ответом пощёчина или стон. Эмма Свон: «Ночь, единственное время, когда можно снять маски. Я свою уже сняла. А ты?» Зелина Миллс: «Маски мой daily bread, милая. Но с тобой... с тобой хочется попробовать наготу.» Эмма прикусила губу, медленно, до лёгкой боли, до привкуса железа. Эта женщина была умнее, чем она ожидала. Опаснее. И намного, намного голоднее до внимания. В её словах сквозило одиночество, прикрытое бравадой, то самое одиночество богатых девочек, которым всегда чего-то недодавали за фасадом идеальной семьи. Эмма это чуяла нутром, как акула чует кровь в воде. Где-то глубоко внутри шевельнулось что-то, чему она отказалась давать имя, не жалость, нет, скорее тень узнавания. Она тоже когда-то была голодной до любви. Но Эмма задавила эту мысль прежде, чем та успела оформиться. Жалость - яд для хищника. Эмма Свон: «Нагота души самый интимный стриптиз. Ты готова? Я терпелива.» Зелина Миллс: «Терпеливость добродетель хищников. Ты хищница, Эмма?» Сердце пропустило удар. На секунду ей показалось, что эта женщина видит её насквозь, сквозь экран, сквозь мили, разделяющие их, сквозь тщательно выстроенную ложь. Но нет. Это был лишь флирт. Опасная игра двух незнакомок, в которой одна думала, что держит руль, а другая уже вставила нож в её судьбу. Эмма Свон: «Я коллекционер прекрасного. А ты, судя по фото, очень красива. Особенно когда улыбаешься без цензуры.» Она приправила сообщение капелькой яда, замаскированного под мёд. И Зелина поплыла. Зелина Миллс: «Ты заставляешь меня краснеть. Кто ты, чёрт возьми, Эмма Свон?» Эмма Свон: «Всего лишь женщина, которая не спит. Как и ты. Может, это судьба?» Они перебрасывались сообщениями до рези в глазах. Темы скользили от любимой музыки до детских страхов, от путешествий до вкуса утреннего кофе. Эмма ткала паутину, тонкую, почти невесомую, но прочную, как сталь. Она подстраивалась, зеркалила интонации, смеялась виртуальным смехом над шутками Зелины и вплетала в диалог ровно столько намёков, чтобы та сама начала домысливать. Ничего грубого, ничего пошлого, лишь дразнящая недосказанность, от которой воображение собеседницы разгоралось пожаром. К четырём утра Зелина была почти приручена. Зелина Миллс: «Я, кажется, влюбляюсь в твои сообщения. Это нормально?» Эмма Свон: «Нормальность переоценена. Но нам, наверное, стоит поспать.» Зелина Миллс: «Ты исчезнешь утром, как Золушка?» Эмма Свон: «Я не ношу хрустальные туфельки, Зел. И я никуда не исчезну. Обещаю.» Она специально сократила имя, интимно, по-свойски, будто они уже были любовницами в прошлой жизни. И Зелина это проглотила. Эмма смотрела, как три точки внизу экрана пульсируют, исчезают, появляются снова, Зелина то печатала, то стирала, то замирала в нерешительности. И в этой цифровой дрожи было больше правды, чем во всём, что она сказала за ночь. Эмма читала её молчание, как открытую книгу. Зелина Миллс: «Спокойной ночи, загадочная Эмма. Или уже доброе утро?» Эмма Свон: «Доброе утро, Зел. Пусть тебе приснится что-нибудь прекрасное.» Зелина Миллс: «Ты уже снишься.» Эмма отложила телефон. Экран погас, и комната погрузилась в серую предрассветную мглу. За окном запели первые птицы, робко, неуверенно. Она лежала неподвижно, чувствуя, как адреналин медленно отпускает, оставляя после себя приятное опустошение. В висках ещё стучало эхо их диалога, но внутри разливалось тёплое, почти материнское удовлетворение. Первый камень был заложен. Фундамент будущей трагедии. Она повернулась на бок, спиной к Киллиану. Её жених даже не пошевелился, он привык к её ночным бдениям и перестал задавать вопросы. И это было к лучшему. Ей не нужны были свидетели её превращения. Эмма закрыла глаза, и перед внутренним взором всплыло лицо Зелины с фотографии, открытое, смеющееся, с радужным флагом за спиной. Она ещё не знает, что уже мертва. Пока не физически, но её душа, её доверие, её хрупкая ночная исповедь уже зажаты в кулаке у женщины без жалости. Эмма уснула с улыбкой, лёгкой, почти нежной. Ей снился сад, полный роз, и она шла по нему босиком, сминая лепестки, оставляя за собой кровавый след. Но во сне это было не страшно. Во сне это было красиво. А где-то на краю сознания, в самой тёмной его впадине, билась мысль, которую она не пустила в сон: Зелина была не просто пешкой. Зелина была женщиной, которой тоже когда-то недодали любви. И это делало предстоящее убийство не проще, а изысканнее.