Яд и Жасмин.

Внедрение в семью Миллс происходило шаг за шагом, аккуратное, выверенное до миллиметра, словно хирург вскрывал грудную клетку спящего пациента. Эмма никуда не торопилась. Три года в бетонной коробке научили её терпению более страшному, чем любая спешка, терпению паука, застывшего в углу паутины. Она ещё ни разу не видела эту рыжую женщину живьём, только на фотографиях, только сквозь пиксели экрана. Но уже знала, чувствовала каждой клеткой своей изголодавшейся души: Зелина сама набросится на неё при первой же встрече. Такие, как она, открытые, чувственные, привыкшие получать желаемое по щелчку пальцев, не умеют сдерживать порывов. Они принимают голод за любовь, а внимание за судьбу. Эмма флиртовала с ней открыто, на грани приличия, но никогда не переступая эту грань первой. Она давила на рычаги, о существовании которых Зелина даже не подозревала: на её одиночество, завёрнутое в шёлк бравады, на её потребность быть увиденной, понятой, желанной. Однажды ночью телефон пиликнул, и на экране всплыло фото. Зелина прислала снимок, они с Реджиной вдвоём, в полумраке дорогого ресторана, бокалы с рубиновым вином в тонких пальцах, улыбки, припорошённые вечерней усталостью. «С сестрой, отдыхаем после тяжёлого дня» - гласила подпись. Но Эмма не смотрела ни на Зелину, ни на Реджину. Её взгляд хищно зацепился за край меню на столе, кожаная обложка, тиснёное золотое название, едва различимое, но всё же различимое. «Le Corbeau». Ворон. Она нашла ещё одно место, где они могут столкнуться. Ещё одна трещина в броне. Осознание этого растеклось по телу теплее вина, слаще первого поцелуя. Эмма сохранила фото в отдельную папку, туда, где уже лежали скриншоты, адреса, имена, обрывки разговоров. Её досье росло, пухло, набирало вес. Зелина раскрывалась ей навстречу с пугающей скоростью. Слишком быстро, слишком доверчиво, словно сама природа толкала её в объятия хищницы. Эмма лишь направляла, подталкивала, оставляя пространство для её собственной инициативы. И вот Зелина не выдержала. Сообщение пришло в полдень, дрожащее от нетерпения: «Я больше не могу. Давай встретимся. Сегодня. Где скажешь». Эмма ответила не сразу, выдержала паузу длиной в вечность, чтобы голод с той стороны стал невыносимым. И только потом написала: «Le Corbeau. В восемь. Я буду ждать». Она надела красное платье. То самое, единственное приличное, что у неё было, купленное ещё до тюрьмы и чудом сохранившееся в недрах шкафа. Оно облегало фигуру с той сдержанной дерзостью, которая не кричит, но обещает. Эмма покрутилась перед зеркалом, придирчиво разглядывая своё отражение. Зелёные глаза в обрамлении теней казались глубже и опаснее. Платиновые волосы, уложенные в мягкие локоны, стекали на плечи расплавленным серебром. Она выглядела как оружие, красивое, холодное, готовое выстрелить. - Ты куда? Голос Киллиана прозвучал из прихожей. Он стоял, прислонившись плечом к косяку, скрестив руки на груди. В его глазах плескалась смесь тревоги и обречённости. Он уже знал, что ответ ему не понравится. Эмма даже не обернулась. Поправила серьгу, провела пальцами по ключицам, разгладила несуществующую складку на бедре. - У меня дела. Вечером можешь не ждать. Киллиан глубоко вздохнул. Это был не просто вздох, а целая исповедь, уместившаяся в одно движение грудной клетки. В этом выдохе были все его невысказанные слова, все три года ожидания, все ночи, когда она листала телефон вместо того, чтобы прижаться к нему. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но Эмма уже прошла мимо, даже не задев его плечом. И он промолчал. Не из трусости, из любви. Той самой любви, что умирает в тишине прихожих, пока женщина, ради которой ты ждал три года, уходит в ночь в красном платье, купленном для другого. Запах её духов, горький апельсин и мускус, остался в коридоре шлейфом невыполненных обещаний. Дверь захлопнулась. Киллиан остался стоять в тишине пустой квартиры, глядя на то место, где секунду назад была его невеста. И тишина эта была тяжелее любого крика. Эмма спускалась по лестнице, и стук её каблуков отдавался эхом в бетонном пролёте. Сердце билось ровно, спокойно. Сегодня она впервые увидит Зелину Миллс. Сегодня начнётся второй акт её пьесы, тот, где жертва сама протягивает руку палачу. Красное платье, ресторан «Le Corbeau», рыжая женщина, которая уже мечтает о поцелуе. И где-то там, за кулисами, Реджина, старшая сестра, главная цель, пока ещё не подозревающая, что мстительница уже дышит в затылок. Эмма села в такси, поправила прядь волос и улыбнулась своему отражению в тёмном стекле. Охота началась. Ресторан «Le Corbeau» встречал гостей интимным полумраком и тяжёлыми портьерами цвета запёкшейся крови. Свечи на столах дрожали в такт чьему-то сдержанному смеху, и воздух был густ от ароматов жареного мяса, дорогого вина и едва уловимого, щекочущего ноздри предвкушения. Эмма вошла в зал той особой походкой, которую оттачивают не перед зеркалом, а перед лицом смерти, плавной, неумолимой, как лезвие гильотины. Красное платье обтягивало её тело подобно жидкому пламени, и мужчины провожали её взглядами, полными голодного восхищения. Но ей был нужен лишь один взгляд. Зелина уже ждала. Она сидела за угловым столиком, нервно покручивая ножку бокала, и её рыжие волосы горели в свечном свете, как осенний пожар. Когда их глаза встретились, Эмма увидела то, что и ожидала: расширенные зрачки, приоткрытые губы, трепет ноздрей, весь тот безмолвный язык тела, который кричит громче слов. Зелина Миллс пропала в первую же секунду. - Ты ещё красивее, чем на фото, - выдохнула она, поднимаясь навстречу. Её пальцы, унизанные золотом, потянулись к Эмме и замерли в нерешительности. Эмма сама взяла её ладонь, пожала нежно, но твёрдо, задержав чуть дольше, чем позволял этикет. - А ты живее, - ответила Эмма с улыбкой, растягивая слова так, будто каждое из них было обещанием. Ужин потёк плавно, как дорогое вино, которое они пили. Зелина говорила много о работе, о скуке светских приёмов, о давлении семьи. Эмма слушала, кивая в нужных местах, но её внимание было острым, как скальпель. Когда Зелина вскользь упомянула мать: «покойная мама всегда говорила, что я слишком импульсивна», пальцы Эммы, сжимавшие ножку бокала, побелели. Но она тут же расслабила хватку, и её лицо осталось безупречной маской сочувствия. - Родители часто не понимают нас, - произнесла она с той осторожной интонацией, которая располагает к исповеди. - О да. Мама была судьёй, представляешь? Она судила всех, и в прямом, и в переносном смысле. Мы с Реджиной до сих пор расхлёбываем её наследие. Эмма улыбнулась. Внутри неё всё пело. Они перешли на десерт, но голод Зелины был совсем иного рода. Она то и дело касалась запястья Эммы, поправляла выбившуюся прядь её платиновых волос, наклонялась ближе, чем требовалось для разговора. Её духи сладкие, с нотой ванили и мускуса, обволакивали Эмму, и та позволяла этому запаху проникать в ноздри. Игра требовала жертв. - Я сняла номер в отеле напротив, - вдруг выпалила Зелина, когда вино было допито. Её щёки пылали, дыхание сбилось. - Пятизвёздочный. Вид на город. Я подумала... может быть... Она не договорила. Слова повисли в воздухе, хрупкие, как хрусталь. Эмма откинулась на спинку стула и посмотрела на неё долгим взглядом, тем самым, которым змея гипнотизирует кролика. Затем медленно, почти лениво, облизала губы. - Я подумала о том же самом. Номер отеля встретил их тишиной и панорамным окном во всю стену. Город внизу мерцал россыпью золотых огней, но Эмма не смотрела на него. Она смотрела на Зелину, которая стояла посреди комнаты, внезапно оробевшая, и теребила пуговицу на блузке. Эмма подошла к ней сзади, почти неслышно. Её ладони легли на плечи рыжей женщины, горячие, уверенные. Губы приблизились к уху. - Ты дрожишь, - прошептала она. - Я ждала этого с первой минуты, - выдохнула Зелина, откидывая голову ей на плечо. Тогда Эмма развернула её к себе, резко, властно и впилась в её губы поцелуем, в котором не было ни капли нежности. Только голод. Только расчёт, замаскированный под страсть. Зелина застонала ей в рот, и её пальцы вцепились в красную ткань платья, комкая, сминая. Они рухнули на кровать, огромную, с шёлковыми простынями цвета слоновой кости. Эмма нависла сверху, и в полумраке номера её зелёные глаза горели тем самым, тюремным, нечеловеческим огнём. Но Зелина не видела этого. Она видела лишь желанную женщину, богиню, сошедшую с экрана телефона в её реальность. Одежда исчезала медленно, мучительно медленно. Эмма раздевала её, как разворачивают драгоценный подарок, который на самом деле не нужен. Каждое прикосновение было выверенным: губы на шее там, где бьётся пульс, и Зелина всхлипнула, подалась навстречу, запрокидывая голову, открывая горло с той беззащитной доверчивостью, от которой у нормального человека дрогнуло бы сердце. Ладонь на животе спускалась ниже, рисуя круги, заставляя мышцы трепетать под кожей. Зубы на мочке уха вызывали дрожь, переходящую в стон. Зелина извивалась под ней, её дыхание срывалось в хрипы, стоны становились громче, бесстыднее. Она что-то шептала, бессвязное, молящее, и в этом шёпоте Эмма расслышала своё имя, произнесённое так, как произносят имя божества. Эмма заглушала её слова поцелуями, не из страсти, а чтобы не слышать. Чтобы не запоминать. Их тела сплетались в душной, влажной битве, где одна отдавала себя без остатка, а вторая брала, не отдавая ничего взамен. Кожа к коже, влажная от испарины, скользящая, горячая. Эмма пила её стоны, как вино, и каждое движение её пальцев, губ, бёдер было подобно удару ножа, точное, смертоносное, но обёрнутое в бархат наслаждения. Зелина выгнулась дугой, вскрикнула и обмякла, обессиленная, притягательная в своей полной капитуляции. Её рыжие волосы разметались по подушке, как языки пламени, кожа светилась перламутром. Она потянула Эмму к себе, пытаясь обнять, укрыть собой, но та мягко, почти незаметно отстранилась. - Это было... - Зелина не находила слов, только смеялась тихим, счастливым смехом. - Знаю, - ответила Эмма и провела кончиками пальцев по её щеке, почти нежно, почти любя. Потом она лежала в темноте, глядя на спящую рядом женщину. Зелина дышала ровно, доверчиво прижавшись к её плечу, и её лицо было лицом ребёнка, который наконец получил желанную игрушку. Эмма не спала. Она смотрела в потолок и улыбалась той самой улыбкой, которая рождается не от счастья, а от осознания выполненного долга. Теперь она внутри. Плоть от плоти семьи Миллс. Она попробовала их кровь не ту, что течёт в жилах, а ту, что пульсирует в доверии, в уязвимости, в любви. Зелина сама открыла ворота. Осталось лишь войти. Эмма повернула голову и посмотрела на спящую женщину, долгим, изучающим взглядом. В лунном свете, льющемся из панорамного окна, Зелина казалась почти нереальной: рыжие волосы потемнели до цвета меди, ресницы отбрасывали тени на щёки, губы были приоткрыты, как у ребёнка. Она была красива. Она была невинна в своём доверии. И на секунду, на одну короткую, опасную секунду, Эмма представила другую жизнь. Ту, в которой она не мстит, а просто любит. Просто спит рядом с этой женщиной без ножа за пазухой. Просто просыпается утром и варит ей кофе. Но видение растаяло так же быстро, как появилось. Эмма моргнула и перед её внутренним взором снова всплыла Кора Миллс. Её холодные рыбьи глаза. Её пальцы, поправляющие галстук молодого пристава. Её мантия. Её приговор. Три года, три чёртовых года, три зимы, три лета, три тысячи ночей, когда единственной молитвой была ненависть. Зелина Миллс спала рядом, не зная, что расплачивается за грехи матери. Но Эмма знала. И этого было достаточно. Она склонилась и поцеловала спящую женщину в висок, почти целомудренно. Губы задержались на коже чуть дольше, чем нужно. И в этом поцелуе не было ничего, кроме ледяного обещания грядущей расплаты.