Яд и Жасмин.

Это было приятно. До тянущей, тёмной, почти неприличной сладости в груди, влюбить в себя эту ненасытную, голодную женщину. Зелина Миллс, рыжая наследница проклятой фамилии, таяла в её руках, как воск, и даже не догадывалась, что держит в объятиях собственного палача. Эмма смаковала это чувство, перекатывая его на языке, точно дорогое вино, густое, терпкое, с горьковатым послевкусием чужой обречённости. Но куда более пьянящим будет другое зрелище: видеть её падение. Падение всех Миллсов. Всей этой чёртовой семейки, выстроившей своё благополучие на чужих сломанных судьбах. Эмма разлепила веки. Утренний свет сочился сквозь неплотно задёрнутые шторы, расчерчивая номер золотистыми полосами. Рядом было пусто, лишь смятая подушка хранила отпечаток рыжей головы и её запах: ваниль, остатки ночного пота, и ещё что-то, чему Эмма отказалась давать имя. Из ванной доносился приглушённый голос. Она беззвучно поднялась. Ступни коснулись прохладного мраморного пола, и по телу пробежала дрожь, не от холода, а от предчувствия. Эмма на цыпочках, крадучись, как тюремная тень, приблизилась к двери ванной. Та была приоткрыта ровно настолько, чтобы голос Зелины стал различим. - Реджина, да брось ты его... - Зелина замолчала, слушая ответ. - Мне нужно с тобой встретиться. ...И что? ...Во сколько вы закончите ужин? ...Тогда я заберу тебя в семь у ресторана. Да, у того самого. Целую, до вечера. Эмма замерла. Сердце ударило тяжёлым, глухим боем. В голове, словно детали шахматной партии, расставлялись новые фигуры. Муж Реджины. Тот самый перспективный политик с глянцевой улыбкой, про которого она уже накопала первые крохи информации. Тот, которого Зелина сейчас советовала бросить. Значит, в их идеальном браке трещина. И Эмма может расширить её до пропасти. Вот он, ещё один рычаг. Ещё одна пешка на доске. Мысль оформилась мгновенно, ярко, как вспышка молнии. Она соблазнит мужа Реджины. Станет его любовницей, его тайным пороком, его слабостью. И Зелина, и Робин, две пешки, не знающие друг о друге. Две жертвы, привязанные к ней невидимыми нитями. А в центре Реджина, старшая дочь Коры Миллс, любящая жена, успешная бизнесвумен, главная цель. Эмма подберётся к ней с двух сторон, как раковая опухоль, прорастая в ткань её жизни до тех пор, пока та не начнёт разлагаться изнутри. Она разрушит брак Реджины. Сделает это медленно, изящно. Соберёт доказательства, фотографии, записи, скриншоты. А когда наступит момент ударит. Посадит их всех в тюрьму, туда, где сама провела три года. Пусть попробуют на вкус баланду и бетон. Пусть узнают, каково это, когда твоя жизнь решается за секунду по щелчку чужого каблука. Эмма стояла у двери ванной босая, в одной сорочке, со спутанными после ночи волосами и улыбалась. Глаза её, зеленеющие в рассветном сумраке, светились тем самым огнём, не безумным, не истеричным, а спокойным, расчётливым, ледяным. Так горит газ в конфорке, готовой взорваться. В зеркале напротив она на мгновение поймала своё отражение и едва не рассмеялась в голос: палач в исподнем, размышляющий о смертном приговоре, пока жертва в соседней комнате принимает душ. Зелина вышла из ванной свежая, с каплями воды на плечах, завёрнутая в белый махровый халат отеля. Увидев Эмму, она просияла и шагнула к ней, чтобы обнять, прижаться, вдохнуть утро. - Доброе утро, красавица, - прошептала она, зарываясь носом в платиновые волосы. - Доброе, - ответила Эмма, и её голос был мягче шёлка. - Доброе утро, Зел. Она обняла её в ответ, и её ладонь легла на влажный затылок рыжей женщины, почти нежно. Почти по-настоящему. Что-то дёрнулось в груди коротко, неопознанно, как спазм давно удалённого органа. Фантомная боль человечности. Эмма задушила её быстрее, чем та успела оформиться. Никто бы не догадался, что в этот самый момент её мысли уже ткали петлю для всей семьи Миллс. И что этот нежный жест был лишь репетицией удавки. Вечер упал на город быстро, словно кто-то невидимый задёрнул тяжёлый театральный занавес, гася последние отблески заката. Воздух стал влажным и зябким, пахнущим бензином, осенней прелью и близким дождём. Эмма стояла в тени старого каштана через дорогу от ресторана «Le Coq d'Or» - того самого, где, по её расчётам, Реджина и её муж-политик сегодня изволили ужинать. Она плотнее запахнула тёмное, неприметное пальто, подняла воротник и натянула капюшон, сливаясь с сумерками, становясь бесплотной тенью, одним из сотен безликих прохожих, спешащих по своим пустяковым делам. Ждать пришлось недолго. Стеклянные двери ресторана распахнулись, выпуская в промозглую сырость двоих. Эмма инстинктивно подалась вперёд, вглядываясь хищно, цепко, до рези в глазах и почувствовала во рту металлический привкус. Только сейчас она заметила, что прокусила губу. Кровь была тёплой и солёной, и это отрезвляло. Реджина Миллс. Вживую она оказалась даже опаснее, чем на фотографиях. Безупречный чёрный брючный костюм, подчёркивающий стройную, как натянутая тетива, фигуру. Волосы цвета воронова крыла убраны в строгий низкий пучок, открывая точеную линию скул и надменный разворот плеч. Она не шла, шествовала, и пространство вокруг неё словно сжималось, подчиняясь ауре властности. Её спутник высокий, в дорогом пальто, с квадратной челюстью и холодными, оценивающими глазами, держался чуть позади, как адъютант при генерале. Это был Робин, муж. Трещина в браке, о которой упоминала Зелина, сейчас никак не проявлялась: они выглядели идеальной парой с обложки глянцевого журнала. Но Эмма-то знала, что идеальное гниёт изнутри быстрее всего. Она наблюдала, почти не дыша. Реджина и Робин обменялись парой слов сухих, дежурных. Ни поцелуя, ни прикосновения. Лишь лёгкий кивок, и он отступил к обочине, очевидно, ожидая их автомобиль. В следующую секунду к тротуару, мягко шурша шинами, подкатил серебристый седан. Из водительской двери выпорхнула Зелина, рыжая, смеющаяся, совершенно не вписывающаяся в чопорный вечерний пейзаж. - Реджи! - её голос донёсся через улицу, звенящий и беззаботный. - Ты выглядишь так, будто собралась на собственные похороны, а не на ужин с мужем! Реджина улыбнулась, скупо, уголками губ, но в этой улыбке Эмма заметила что-то живое, почти тёплое. Сёстры коротко обнялись, и Зелина, подхватив Реджину под локоть, увлекла её к машине. Робин остался стоять на тротуаре, провожая жену взглядом. В его позе не было ни злости, ни обиды, лишь усталое, привычное смирение. Он что-то бросил им вслед, но Зелина лишь отмахнулась, смеясь, и захлопнула дверцу. Серебристый седан плавно отчалил от обочины и растворился в потоке машин. Эмма не сдвинулась с места. Она смотрела им вслед, и её сердце колотилось где-то в горле. Это было то самое мгновение, ради которого она три года полировала свою ненависть, как лезвие ножа. Сёстры вместе. Уязвимые. Ничего не подозревающие. И Робин оставленный, забытый, стоящий теперь в одиночестве у ресторанных дверей. Вот он. Момент. Эмма сдёрнула капюшон и выдохнула, заставляя лёгкие работать часто, прерывисто. Она закрыла глаза и призвала ту самую тьму, что жила внутри, но приказала ей затопиться не яростью, а горем. Тюрьма научила её не только ненавидеть, но и притворяться. Она вспомнила не только первую ночь в камере холод бетонного пола, вонь параши и собственный беззвучный вой в подушку. Она вспомнила ту ночь, когда улыбнулась чужому плачу. Ночь, когда человечность в ней умерла, а на её месте родилось нечто зубастое. И теперь это зубастое должно было притвориться раненым зверьком. Этого хватило. Глаза защипало, по щекам поползли первые, самые трудные слёзы, оставляя горячие дорожки на похолодевшей коже. Она шагнула из тени под свет уличного фонаря, одинокая, хрупкая фигура с трясущимися плечами. Платиновые волосы растрепались, в зелёных глазах стояла такая неподдельная, вселенская скорбь, что любой, кто взглянул бы на неё сейчас, поверил бы безоговорочно. Эмма Свон не хищница, не мстительница. Эмма Свон потерянная девочка, раздавленная жестоким миром. Она нетвёрдой походкой двинулась к переходу и, поравнявшись с Робином, споткнулась на ровном месте, судорожно вцепившись в фонарный столб, чтобы не упасть. С её губ сорвался тихий, сдавленный всхлип, идеально рассчитанный, чтобы его услышал именно он. Робин обернулся. Его брови сошлись к переносице не от подозрения, а от мгновенного мужского инстинкта: красивая женщина в слезах, одна, в тёмном переулке. Его рефлексы политика, привыкшего играть в благородство, сработали быстрее разума. - Мэм? - его голос прозвучал ровно, но в нём уже слышались нотки настороженной заботы. - С вами всё в порядке? Эмма подняла на него заплаканные глаза, и её взгляд, казалось, цеплялся за него, как за последнюю соломинку. - Н-нет... - прошептала она, и голос её дрогнул, сорвался на писк. - Простите... Это так глупо... Я не должна... Просто... это был ужасный вечер... Слёзы хлынули с новой силой, и она закрыла лицо ладонями. Плечи её затряслись. Она играла безупречно. Робин поколебался лишь мгновение. Затем сделал шаг к ней, тот самый шаг, с которого начинается падение в пропасть. - Послушайте, - произнёс он мягче, касаясь её локтя, - здесь сыро и холодно. Моя машина сейчас подъедет. Позвольте мне хотя бы отвезти вас домой. Не могу же я оставить вас одну в таком состоянии. Эмма сквозь растопыренные пальцы взглянула на него, беззащитно, трогательно. - Вы правда... Вы бы могли? Я не знаю, как вас благодарить... - Пустое, - отмахнулся он с той лёгкой полуулыбкой, которой очаровывают избирателей. - Меня зовут Робин. Идёмте, моя машина как раз подъезжает. Он подхватил её под локоть крепко, уверенно, по-хозяйски, и повёл к притормозившему у тротуара чёрному внедорожнику. Эмма послушно следовала за ним, утирая слёзы, всхлипывая, рассыпаясь в бессвязных благодарностях. А внутри, внутри она ликовала. Едва дверца внедорожника захлопнулась за ней, отрезая уличный шум, как её слёзы начали высыхать. В салоне пахло дорогой кожей и его одеколоном, сандал, кедр, приглушённая власть. Робин сел вперёд, давая водителю адрес, и Эмма, отвернувшись к окну, позволила губам растянуться в бледную, ледяную улыбку. Вторая пешка встала на доску, даже не заметив этого. Робин, муж Реджины, собственноручно усадил змею в свою машину и теперь вёз её в своё будущее. Ни он, ни его жена, ни рыжая Зелина, целующая её утром, ещё не знали, что их судьбы уже переплетены невидимой паутиной и что паук уже смотрит на них из темноты. Эмма закрыла глаза, всё ещё изображая обессиленную жертву, но в висках её уже стучал победный марш. Месть обретала плоть. И эта плоть пахла дорогой кожей и чужим одеколоном. Внедорожник мягко катил сквозь вечерний город, рассекая лужи, в которых дробились неоновые вывески и свет фар. Она всё ещё прижималась виском к стеклу, пряча лицо в тени, и её дыхание оставалось сбитым, ровно настолько, чтобы не вызвать подозрений. Робин сидел на пассажирском сиденье впереди, полуобернувшись к ней, и его взгляд оценивающий, но не лишённый сочувствия, то и дело возвращался к её сгорбленной фигуре. Он не мог видеть её глаз. И это было к лучшему. - Вы так и не сказали, что случилось, - произнёс он негромко, интимно, как говорят с теми, кого не хотят спугнуть. - Иногда легче выговориться незнакомцу. Эмма шмыгнула носом, жалко, по-детски. Плечи её дёрнулись. - Меня бросили, - прошептала она в стекло. - Сегодня. Прямо перед ужином. Я думала, мы... А он просто прислал сообщение. Так глупо. Она замолчала, позволив тишине договорить за неё. Никаких подробностей, лишь контур, в который каждый мужчина впишет собственное представление о женской уязвимости. Робин, судя по его молчанию, вписал достаточно. - Это не глупо, - сказал он после паузы, и его голос прозвучал теплее, чем она ожидала. - Это больно. Я понимаю. Эмма едва сдержала усмешку. Понимает. Конечно, понимает. Идеальный муж идеальной Реджины, которому, если верить Зелине, давно пора бросить жену, а не держаться за неё, как за спасательный круг. Он проецировал и даже не догадывался. Машина замедлила ход, сворачивая к тротуару у старого многоквартирного дома адреса, который Эмма назвала первым пришедшим в голову. Водитель заглушил двигатель, и тишина стала густой, почти осязаемой. - Вот мы и на месте, - сказал Робин, но не двинулся, чтобы открыть ей дверь. Вместо этого он достал телефон. - Послушайте... Я знаю, это прозвучит странно, но я буду волноваться. Вы позволите оставить ваш номер? Просто чтобы убедиться, что вы добрались до квартиры и с вами всё в порядке. Эмма наконец подняла на него глаза, красные, припухшие, в разводах туши. В них стояла такая благодарность, такое беззащитное облегчение, что любой актёр позавидовал бы. - Вы серьёзно? - выдохнула она. - Я... Я даже не знаю, что сказать. Вы так добры. - Никакой доброты, - усмехнулся он, но явно польщённый. - Обычная человеческая забота. Меня воспитывали джентльменом. Она продиктовала номер, тот самый, который он мог бы найти в её деле, если бы удосужился копнуть. Но он не станет копать. Он уже видел в ней не угрозу, а возможность проявить благородство. Эмма записала его номер в ответ, и её пальцы чуть дрожали эта восхитительная игра в трепет. - Я напишу вам. Обязательно, - пообещал он, открывая для неё дверь. - И, мисс... - Эмма. Просто Эмма. - Эмма, - повторил он, и её имя в его устах прозвучало как первый аккорд ещё не сыгранной симфонии. - С вами всё будет хорошо. Вот увидите. Она выскользнула из машины, ещё раз оглянулась, благодарный взгляд, полный немого обещания и скрылась в подъезде. Чёрный внедорожник постоял секунду, точно раздумывая, и укатил в ночь. Эмма не стала подниматься по лестнице. Она дождалась, когда шум мотора стихнет за поворотом, и вышла обратно. Прислонилась спиной к холодной стене, достала телефон и стала ждать. Ждать пришлось сорок три минуты. Ровно столько, сколько нужно мужчине, чтобы принять душ, налить себе виски, сесть в одиночестве в тёмной гостиной и позволить мыслям течь в опасном направлении. Когда экран наконец вспыхнул, Эмма улыбнулась, хищно, победно. Робин: «Эмма, это Робин. Надеюсь, вы уже дома и в тепле. Просто хотел убедиться, что вы в порядке. Сегодня был непростой вечер. Если захотите поговорить, я здесь.» Она перечитала сообщение дважды, смакуя каждое слово. «Я здесь». Какая трогательная, почти супружеская формулировка. Он уже мысленно примерял на себя роль спасителя. Ещё пара таких сообщений, и он начнёт примерять роль любовника. Эмма не ответила сразу. Она выдержала паузу, не слишком долгую, чтобы не мучить, но достаточную, чтобы он успел засомневаться, нервно покрутить бокал в пальцах, закусить губу. И только потом набрала. Эмма: «Робин... Спасибо вам. Я дома. В тепле. И, кажется, впервые за вечер мне не так одиноко. Это всё благодаря вам. Сладких снов.» Она нажала «отправить» и оттолкнулась от стены. Её каблуки зацокали по пустому тротуару, и в ночной тишине этот звук походил на метроном, отсчитывающий последние часы семьи Миллс. Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь на фальшивый адрес, который только что дала ему. Где-то в своей идеальной спальне Реджина, возможно, уже спала. Зелина, возможно, пересматривала их совместные фото. А её муж в эту самую секунду читал и перечитывал короткое «сладких снов», вкладывая в него тот самый смысл, который Эмма хотела ему внушить. Вторая пешка была взята. Теперь у неё в рукаве муж и сестра. Осталась лишь Королева. Но прежде чем падёт Королева, Эмма заставит их всех танцевать под свою дудку. И этот танец будет долгим. Мучительным. Прекрасным. А Реджина, спящая Королева, не ведающая, что уже окружена, пока дышит, но воздух вокруг неё уже начал сгущаться в петлю.