Яд и Жасмин.

Недели потекли вязкой, сладковатой патокой и каждый из них приближал семью Миллс к краю пропасти, хотя ни одна живая душа об этом не догадывалась. Эмма двигалась в двух плоскостях сразу, жонглируя двумя пешками с ловкостью циркового артиста, и ни разу не уронила ни единого шара. С Зелиной они виделись часто, чаще, чем требовала осторожность, но та сама тянулась к ней с ненасытностью мотылька, летящего на пламя. Обеденные перерывы, украденные у работы, превращались в долгие прогулки по парку, где рыжая женщина, смеясь, кормила уток и то и дело касалась руки Эммы, будто не могла насытиться теплом её кожи. Вечера перетекали в ночи в той же пятизвёздочной башне, где за плотно задёрнутыми шторами Зелина становилась другой, беззащитной, обнажённой не только телом, но и душой. Она рассказывала Эмме то, чего, вероятно, не рассказывала никому: о том, как в детстве боялась грозы и забиралась в кровать к старшей сестре. О том, как мать-судья впервые застукала её с девушкой и устроила ледяной скандал, от которого стены дома, казалось, покрылись инеем. О том, как Реджина всегда была любимицей, но и заложницей идеальная дочь, идеальная жена, идеальная бизнесвумен, раздавленная грузом чужих ожиданий. Эмма слушала, гладила её по рыжим волосам и впитывала каждое слово, как ядовитая губка. Каждая исповедь Зелины была кирпичиком в фундаменте будущего разрушения. А потом случился тот самый вечер. Они лежали в постели, утомлённые любовью, и за окном моросил мелкий, нудный дождь. Зелина вдруг приподнялась на локте и заглянула Эмме в глаза долго, серьёзно, с той пронзительной ясностью, какая бывает у людей, решившихся на прыжок. - Я люблю тебя, - сказала она, и голос её дрогнул. - Знаю, это безумно, мы знакомы не так давно, но... Я никогда никого так не любила. Ты как ураган. Ты перевернула всё. Эмма замерла. В груди, там, где у нормальных людей бьётся сердце, что-то на секунду шевельнулось, нечто похожее на укол совести, крошечный и мгновенно задавленный. Она почувствовала его почти физически: как короткий спазм под рёбрами, как укол адреналина, за которым следует выбор. Добить. Или позволить жить. Она выбрала первое, быстро, не раздумывая, как захлопывают крышку гроба. Вместо совести она улыбнулась, нежно, открыто, той самой улыбкой, которую Зелина уже считала своей. - И я тебя, - солгала она, проведя большим пальцем по её скуле. - Ты лучшее, что случилось со мной после всего того кошмара. Зелина всхлипнула, прижалась крепче, и Эмма обняла её, укачивая, как ребёнка. А сама в этот миг думала о том, что приглашение от Робина уже лежит в её телефоне, короткое, по-мужски прямое: «Ужин. Завтра. В восемь. Я заеду». И что теперь, когда Зелина призналась, её власть над этой семьёй стала почти абсолютной. Признание в любви, это не просто слова. Это документ. Это договор, подписанный кровью доверия. И Эмма уже знала, в какой именно момент она предъявит этот договор к оплате. На следующий вечер она стояла перед зеркалом, выбирая платье. Для Робина требовался иной образ, не красное пламя соблазнительницы, а что-то более хрупкое, нуждающееся в защите. Она выбрала тёмно-синее, строгое, с закрытым воротом, но облегающее фигуру ровно настолько, чтобы оставлять простор воображению. Минимум косметики. Волосы распущены, но без укладки так, словно она даже не старалась. В этом наряде она выглядела не охотницей, а потерянной девочкой, которую хочется спасать. Ресторан, куда привёз её Робин, оказался полной противоположностью «Ворону». Здесь не было свечей и интимного полумрака, только холодный блеск хрусталя, накрахмаленные скатерти и публика, которая приходила сюда не есть, а показывать себя. Место для политиков, для людей с фамилиями, для тех, кто привык, что их жизнь витрина. Эмма сразу поняла: он выбрал его намеренно. То ли проверял, впишется ли она в его мир, то ли, напротив, демонстрировал пренебрежение конспирацией. Робин ждал её за столиком у панорамного окна. При её появлении он поднялся галантно, предупредительно и отодвинул стул. - Вы прекрасно выглядите, Эмма. Синий вам к лицу. - Спасибо, - она опустила ресницы, позволив тени смущения скользнуть по лицу. - Вы тоже... впрочем, вы всегда. Он усмехнулся, польщённый. Они сделали заказ, устрицы, телятина, белое вино, лёгкое, как шёпот. Разговор тёк плавно, ни о чём и обо всём сразу: о погоде, о театре, о книгах, которые она якобы читала в тюремной библиотеке и теперь пересказывала как опыт дебютантки. Робин оттаял быстрее, чем она ожидала. Он смеялся её шуткам, подливал вино, и его взгляд всё чаще задерживался на её губах. И тогда Эмма решила, что настал момент. Она отложила вилку, промокнула губы салфеткой и подняла на него глаза, всё ещё невинные, но с едва уловимой искрой любопытства. - Робин... Можно личный вопрос? Он чуть напрягся, но кивнул. - Вы рассказываете мне обо всём на свете, кроме одного. - Она наклонила голову к плечу, изображая трогательную неуверенность. - Вы женаты. Я видела кольцо. Но вы никогда не говорите о ней. Почему? Тишина за столиком стала звенящей. Робин опустил взгляд в свой бокал, покрутил его в пальцах, и желваки на его скулах обозначились резче. Эмма ждала. Тишина работала на неё, как всегда. - Моя жена... - начал он, и слово это прозвучало тяжело, как камень, брошенный в воду. - Реджина. Мы вместе много лет. Когда-то я думал, что это навсегда. Настоящая любовь, всё такое. Он горько усмехнулся. - А теперь? - А теперь... - он поднял глаза, и в них плескалась смесь вины и усталости. - Теперь она живёт своей жизнью, я своей. Мы спим в одной постели, но она холоднее мрамора. Её работа, её сестра, её фонды, всегда кто-то важнее меня. Я для неё функция. Муж. Красивый аксессуар. Эмма слушала, и внутри неё разгоралось тёмное, ликующее пламя. Трещина, о которой говорила Зелина, оказалась не трещиной, а пропастью. И эта пропасть была готова поглотить их обоих. - Мне очень жаль, - прошептала она и осторожно, словно невзначай, накрыла его ладонь своей. - Вы заслуживаете большего, Робин. Гораздо большего. Он не отдёрнул руку. Напротив, перевернул ладонь и переплёл их пальцы. Жест вышел интимным, почти отчаянным. - Иногда мне кажется, - сказал он тихо, глядя ей в глаза, - что я уже нашёл большее. Просто пока не знаю, что с этим делать. Эмма улыбнулась, мягко, загадочно, оставляя его слова висеть в воздухе без ответа. Пусть мучается. Пусть додумывает. Пусть с каждым днём запутывается в её паутине всё сильнее. Они допили вино. Робин расплатился и повёз её домой, и на прощание задержал её руку в своей чуть дольше, чем позволяли приличия. Эмма вошла в подъезд, поднялась на пару пролётов, а затем прислонилась к холодной стене и прикрыла глаза. Две пешки. Одна призналась в любви. Вторая почти призналась в несчастье. Сёстры Миллс и муж одной из них, все трое уже висели на невидимых нитях, а она, Эмма Свон, дёргала за них с той же лёгкостью, с какой кукловод управляет марионетками. Осталось лишь дождаться, когда на сцену выйдет Королева. И тогда начнётся финальный акт. После того ужина всё изменилось безвозвратно. Невидимая черта, отделявшая лёгкий флирт от настоящей измены, была перейдена даже не в постели, а в том самом моменте, когда их пальцы переплелись над белой скатертью дорогого ресторана. Робин больше не писал «просто проверить, всё ли в порядке». Он писал ей утром, едва проснувшись. Писал поздно ночью, когда Реджина, по его словам, «уезжала на очередное совещание или к сестре». Его сообщения дышали тоской и голодом, тем самым, который Эмма узнавала безошибочно. Она отвечала дозированно. То исчезала на полдня, заставляя его нервничать, то присылала фото невинные, но с тенью обещания: край плеча в расстёгнутой рубашке, босая ступня на смятой простыне, полупустой бокал вина и подпись «пью одна, думаю о тебе». Робин плавился. Встреча в его загородном доме - «пустом, Реджина в отъезде, персонал отпущен» - стала лишь вопросом времени. И когда приглашение наконец прозвучало, Эмма поняла: сегодня. Она подъехала к особняку в сумерках, когда небо над городом налилось багровым, как свежая рана. Дом был огромен и холоден, несмотря на свет, горящий в панорамных окнах. Робин встретил её на пороге, без пиджака, в расстёгнутом вороте белой рубашки, с бокалом виски в руке и тем особенным, затравленным блеском в глазах, какой бывает у мужчин, решившихся на грех. - Ты пришла, - выдохнул он, и в этом выдохе было больше облегчения, чем страсти. - Ты сомневался? - она шагнула внутрь, и дверь за ней закрылась, отрезая внешний мир. Ужина не было. Ни скатертей, ни свечей, ни дежурных разговоров о погоде. Всё, что должно было случиться, случилось стремительно и неизбежно, как сход лавины. Едва она переступила порог гостиной, как Робин прижал её к стене резко, почти грубо и его губы накрыли её рот. В поцелуе не было нежности Зелины. Только голод. Только отчаяние мужчины, годами спавшего с ледяной статуей. Эмма ответила с той же яростью. Её пальцы вцепились в его рубашку, сминая дорогую ткань, притягивая ближе. Она позволяла ему думать, что он ведёт, но каждое её движение, изгиб бёдер, стон, сорвавшийся с губ, запрокинутая голова было просчитано заранее. Она играла партитуру, которую знала наизусть. - Я схожу с ума, - прошептал он ей в шею, и его дыхание обожгло кожу. - С того самого вечера... Ты как наваждение. - Так не просыпайся, - ответила она, и её ладонь скользнула по его груди вниз, чувствуя, как часто и неровно колотится его сердце, испуганно, как у пойманного зверя. И от этого стука, от этой чужой, украденной у его жены жизни, внутри у Эммы разлилось знакомое, тёмное, почти сексуальное удовлетворение. Они рухнули на диван, огромный, кожаный, скрипнувший под тяжестью двух тел. Одежда слетала торопливо, путаясь в пальцах трещала ткань, позвякивала пряжка ремня. В камине догорали угли, и их багровый отсвет плясал на сплетённых телах, превращая комнату в преисподнюю. Эмма выгнулась под ним, принимая его вес, его жар, его отчаянную, почти злую страсть, и её ногти оставляли алые дорожки на его спине. Она впитывала каждую деталь, как компромат: вкус виски на его языке, запах его пота, смешанный с остатками дорогого парфюма, отчаянный шёпот, которым он выдыхал её имя. В этом соитии не было любви. Было что-то более тёмное и честное: с одной стороны жажда обладания и побег от одиночества, с другой ледяной, торжествующий расчёт. Робин шептал её имя, как молитву, и в его голосе звенела такая неподдельная, обречённая нежность, что на секунду, лишь на долю секунды, Эмма ощутила укол чего-то похожего на жалость. Но она тут же задавила это. Когда всё закончилось, он остался лежать, уткнувшись лицом в изгиб её шеи, и его дыхание постепенно выравнивалось. Камин трещал. За окном шумел ветер. Эмма смотрела в потолок и улыбалась той самой улыбкой, которую никто никогда не видел настоящей, хищной, торжествующей. Вот оно. Свершилось. Робин изменил жене. Не просто изменил, он переспал с женщиной, которую сам впустил в свою жизнь, и теперь эта ночь будет висеть над ним дамокловым мечом. У Эммы было всё: его сообщения, его признания о несчастливом браке, его сбивчивые шёпоты в подушку - «ты невероятная», «я никогда такого не чувствовал», «Реджина давно мне чужая». Каждое слово гвоздь в крышку его брака. Каждый стон улика. Она повернула голову и коснулась нежно губами его виска. - О чём ты думаешь? - спросил он, не открывая глаз. - О том, что я счастлива, - ответила она. И это было правдой. Только счастье её было совсем иного рода. Он заснул в её объятиях доверчивый, размякший, преданный. Идеальный свидетель собственного падения. Эмма же не спала. Она лежала в супружеской постели дома Миллсов, в объятиях мужа своей главной цели, и мысленно перебирала следующие ходы. Зелина, признавшаяся в любви. Робин, изменивший жене. Две пешки, обе ослеплённые, обе в её власти. Оставалась лишь Реджина та, ради которой всё затевалось. Но теперь, прокручивая в голове всё, что случилось за эти недели, Эмма вдруг осознала то, что ускользало от неё раньше. Реджина Миллс не просто цель. Она Королева. И в этой шахматной партии Королева не знает, что партия уже идёт. Но скоро узнает. И когда эта женщина поймёт, что её муж и её сестра растерзаны одним и тем же хищником, вот тогда начнётся настоящее веселье. Эмма почти мурлыкала от предвкушения, лёжа в чужой постели и глядя, как догорают угли. За окном занимался рассвет серый, холодный, как лезвие ножа. Идеальный рассвет для начала финального акта.