Яд и Жасмин.

Квартира, которую сняла для неё Зелина, оказалась не просто жильём, это было гнездо, свитое любовницей для своей драгоценной пленницы. Просторная, в новом доме, с панорамными окнами, выходившими на западную часть города, где закаты разливались по полу расплавленным золотом. Минималистичная мебель, белые стены, живой фикус в углу и ваза со свежими розами на подоконнике. Зелина привозила их каждую неделю, выбирая самые тёмные, почти чёрные. «Под цвет твоей души», - смеялась она, не догадываясь, насколько права. И каждый раз, проводя пальцами по бархатным лепесткам, Эмма думала о том, что это похороные цветы. Что Зелина сама, своими руками, украшает алтарь собственного заключения. Эмма собрала вещи и уехала от Киллиана в один из серых будних дней, когда его не было дома. Она не оставила записки. Лишь пустые плечики в шкафу и холодную подушку, которую он всё ещё обнимал по ночам, надеясь, что она вернётся. Она знала, что он будет страдать. И эта мысль не вызвала в ней ничего. Абсолютное, звенящее ничто. Лишь на секунду, застёгивая чемодан, она задержала взгляд на фотографии, приклеенной скотчем к дверце шкафа, Киллиан и она, ещё до суда, смеются, едят мороженое. Она моргнула, и лицо на снимке показалось ей лицом незнакомки. Она больше не знала эту девушку. И это было самым страшным. Теперь её жизнь была другой. Шёлковые платья скользили по коже прохладной водой, переливаясь в свете люстр, купленных Робином. Нишевый парфюм с нотами горького миндаля, кожи и белого мускуса обволакивал её невидимым ореолом опасной роскоши, запахом, который она выбрала сама, потому что он напоминал ей не цветы, а дым. Туфли на тонкой шпильке, бельё из французского кружева, украшения, которые Зелина дарила со смущением влюблённой девочки. Эмма принимала всё, не с благодарностью, а с королевским спокойствием, словно ей наконец вернули то, что всегда принадлежало ей по праву. Однажды, стоя перед зеркалом в полный рост, она поймала себя на мысли, что больше не видит в отражении ту женщину с разбитыми костяшками. Она видела кого-то нового. И этот кто-то был гораздо опаснее. Она идеально вписалась в эту богатую жизнь. Её манеры стали мягче, речь плавнее, смех серебристее. Никто бы не узнал в этой утончённой блондинке с ленивой грацией хищницы ту озлобленную заключённую, что три года драила полы в тюремном крыле и спала, уткнувшись в фотографию мёртвого врага. Никто, и это было её главным оружием. Она идеально дёргала за ниточки. Робин, измученный виной и страстью, слал ей сообщения, полные отчаяния и нежности, и с каждым днём его брак с Реджиной трещал всё громче. Зелина, ослеплённая любовью, отдавала себя без остатка и даже не замечала, как её используют. Оставалась лишь Реджина. Главная цель. Та, с которой всё началось. И план, как подобраться к ней вплотную, был прост до гениальности. Однажды вечером Эмма лежала в постели у Зелины, в её городской квартире, обставленной с богемной небрежностью: картины, свечи, разбросанные по полу книги. Они только что занимались любовью, и воздух ещё хранил влажное тепло их тел. Эмма, обнажённая, лежала на спине и рассеянно перебирала рыжие пряди любовницы, наматывая их на пальцы, отпуская, снова наматывая. Жест был нежным, почти машинальным, и Зелина млела, пригревшись у её плеча, не зная, что в этот самый момент пальцы, ласкающие её волосы, мысленно затягивают удавку. - Знаешь, - произнесла Эмма задумчиво, глядя в потолок, - я тут подумала... Хочу поменять работу. Зелина пошевелилась, приподняв голову. - В твоём офисе есть вакансии? - В моём вряд ли. - Зелина нахмурилась, перебирая в уме отделы. - А вот Реджине требуется секретарша. Старая уволилась неделю назад, Реджи её довела до истерики. Но... Она замялась, и её пальцы, рисовавшие круги на животе Эммы, замерли. - Но что? Эмма приподнялась на локте, сбрасывая с себя дремотную негу. Одним текучим движением она встала с постели, подобрала с пола свою футболку и натянула через голову. Белая ткань упала до середины бедра, и в свете ночника её фигура казалась почти призрачной вестницей, явившейся не с благой вестью. - Ты думаешь, что это плохая идея? - спросила она, обернувшись. Глаза её, зеленеющие в полумраке, смотрели на Зелину с любопытством, за которым пряталось нечто гораздо более острое. Зелина села в постели, прикрываясь простынёй. Её лицо, обычно беззаботное, теперь выражало смесь тревоги и неловкости. - Понимаешь... Реджина, она не я. Она бывает... весьма требовательной. Жёсткой. Иногда жестокой. Она не терпит ошибок, не прощает слабостей и умеет делать людей несчастными просто потому, что у неё плохое настроение. Зелина вздохнула и потянулась к руке Эммы, но та отошла к окну, скрестив руки на груди. За стеклом мерцал ночной город, россыпь золотых огней, холодных и равнодушных. - Она съест тебя, милая, - продолжила Зелина тише. - Ты нежная, ранимая. После того, через что ты прошла... Я не хочу, чтобы моя сестра тебя сломала. Не думаю, что ты справишься. Эмма стояла спиной к ней, и в отражении окна её губы медленно, почти незаметно растянулись в улыбке. «Съест». «Сломает». «Не справишься». Бедная, глупая Зелина. Она говорила о своей сестре так, будто та была монстром. А настоящий монстр уже стоял в её спальне, босой, в её футболке, и смотрел на ночной город, прикидывая, как лучше воткнуть нож. «Сломает». О, если бы рыжая знала, кто из них двоих ломает, а кто уже сломан. - Ты просто меня защищаешь, - произнесла Эмма, оборачиваясь, и её лицо было образцом кротости. - Но мне нужна эта работа, Зел. Я хочу быть независимой. Хочу доказать себе, что я на что-то способна. - Но почему именно у Реджины? - в голосе Зелины прозвенела ревнивая нотка. - Я могу найти тебе что-то другое. - Потому что это твоя семья. - Эмма подошла к постели и села рядом, взяв Зелину за руку. - И я хочу быть ближе к твоему миру. Хочу, чтобы ты мной гордилась. Последние слова она произнесла тихо, почти застенчиво, и это было завершающим ударом. Зелина смотрела на неё долго, мучительно, разрываясь между инстинктом самосохранения и желанием дать любимой всё, чего та попросит. В конце концов, она вздохнула и поднесла ладонь Эммы к своим губам. - Я поговорю с ней. Но обещай мне, что если она станет невыносимой, ты сразу уйдёшь. - Обещаю, - солгала Эмма и поцеловала её в висок. Поцелуй вышел долгим, почти благоговейным. И в этом прикосновении губ к виску рыжей женщины было что-то почти религиозное, так священник целует край алтаря, прежде чем принести жертву. В ту ночь она долго не могла уснуть. Лежала, глядя в потолок, и внутри неё всё вибрировало от предвкушения. Секретарша. Правая рука. Та, кто будет знать каждую встречу, каждый звонок, каждую чашку кофе, поданную Реджине Миллс. Та, кто получит доступ к документам, паролям, слабостям. Та, кто будет видеть её каждый день, надменную, ничего не подозревающую, живую. Остался последний шаг. И он был до смешного прост. Знакомство с Реджиной Миллс, та самая дверь, к которой Эмма шла, пробираясь сквозь колючую проволоку, бетон, голод и ненависть. И теперь эта дверь была совсем рядом. Достаточно протянуть руку. Спустя ещё неделю они снова ужинали с Робином. Это стало регулярностью два раза в неделю, неизменно в дорогих ресторанах, где приглушённый свет скрадывал лица, а вино лилось рекой. Для Эммы это было даже слишком часто, но Робин сам тянулся к ней с той отчаянной, почти собачьей преданностью, какую проявляют мужчины, впервые за долгие годы получившие ласку. Он назначал встречи, он писал первым, он ждал её у подъезда с букетами, которые она принимала с рассеянной улыбкой и забывала в машине. Каждый забытый букет был маленькой победой. - Как работа? - спросила Эмма, отпивая рубиновое вино и глядя на него поверх бокала. Сегодня ресторан был тихим, почти пустым. За окном моросил дождь, и капли стекали по стеклу, размывая городские огни в абстрактные золотые мазки. Эмма чувствовала себя умиротворённой, почти счастливой, если бы это слово ещё что-то для неё значило. - А, да, отлично, - ответил Робин, но его тон предательски дрогнул. Он был рассеян. Мыслями где-то далеко, за пределами этого зала, этой скатерти, этого бокала, который он нервно крутил в пальцах, даже не пригубив. Его взгляд блуждал, а на переносице залегла глубокая складка, та самая, которую Эмма уже научилась узнавать за эти недели. Складка беспомощности. - Просто в политике всё так сложно, - выдохнул он наконец, словно это объясняло всё. Эмма мягко посмеялась. Ситуация требовала от неё привычного жеста, накрыть его руку своей, сжать ободряюще, прошептать что-то тёплое и понимающее. Но сегодня она медлила. Он выглядел таким жалким в этом своём дорогом костюме, с этой своей квадратной челюстью, которая сейчас обмякла, как у старого бульдога. Беспомощный. Потерянный. Забавный. Эмма поймала себя на мысли, что ей приятно видеть его таким, не сильным мужчиной, а сломленной игрушкой в её руках. Она больше не презирала его слабость. Она смаковала её. Как гурман смакует блюдо, которое сам приготовил. Телефон на столе коротко пиликнул. Эмма лениво скользнула взглядом по экрану и замерла. Сообщение от Зелины: адрес офиса Реджины и короткая приписка: «Завтра в 10:00. Она будет ждать. Я договорилась. Удачи, милая». Эмма улыбнулась. Медленно, искренне, той самой редкой улыбкой, которая проступала на её лице лишь в моменты подлинного, ничем не разбавленного торжества. Зелина сделала это. Уговорила сестру. И теперь дверь в сердце империи Миллс была не просто рядом, она была приоткрыта. Эмма перечитала сообщение трижды, беззвучно шевеля губами. Адрес. Дата. Время. Координаты будущего убийства, присланные любовницей. В этом было что-то настолько совершенное, что у неё перехватило дыхание. - Там что-то интересное? - Робин поднял на неё глаза, пытаясь заглянуть в экран. Эмма погасила телефон быстрым движением. Её лицо мгновенно приняло беззаботное, почти легкомысленное выражение маска, отточенная до автоматизма. - О, нет, - она отмахнулась, беря в руки вилку. - Подруга скинула мем с котиками. Робин кивнул и снова уставился в свой бокал. Он не услышал фальши. Никто никогда не слышал. Ложь слетала с её губ так же естественно, как дыхание, и это было, пожалуй, самым страшным её талантом. Оставшуюся часть ужина Эмма была рассеянна. Она кивала его словам, вставляла дежурные реплики, даже посмеялась над какой-то его шуткой, но мысли её были далеко. Они были в завтрашнем утре. В десяти часах утра. В кабинете Реджины Миллс, где её встретит женщина, даже не подозревающая, что собственноручно впускает в свою жизнь погибель. Когда Робин подвёз её к дому и потянулся за прощальным поцелуем, она позволила ему коснуться своих губ, но ответила холодно, почти механически. Он не заметил. Он вообще много чего не замечал. И это делало его идеальной пешкой. Дома Эмма сняла туфли, прошла босиком по прохладному паркету и встала у окна. Город внизу жил своей ночной жизнью, но она не видела его. Она видела только завтрашний день. Завтра она наденет строгий костюм, соберёт волосы в низкий пучок и войдёт в кабинет дочери Коры Миллс. Завтра она скажет: «Здравствуйте, миссис Миллс, я ваша новая секретарша». И с этого момента начнётся финальный акт. Эмма прикрыла глаза и глубоко вдохнула. Воздух пах розами, оставленными Зелиной на подоконнике. Или, может быть, ей просто казалось. Теперь всё казалось ей пропитанным сладким запахом грядущей расплаты. Тёмные лепестки в лунном свете отливали кровью. И Эмма улыбнулась им, как старым знакомым. Она стояла так до тех пор, пока город за окном не начал сереть, уступая место рассвету. И когда первые солнечные лучи ударили в стекло, она всё ещё не спала. Она ждала. Десять часов утра. Новая жизнь. Последняя цель. Королева, которая ещё не знает, что палач уже подписал её приговор и теперь просто идёт к ней навстречу.