Яд и Жасмин.

На работу она пришла раньше начальницы, затемно, когда офис ещё спал, погружённый в ту особую предрассветную тишину, какая бывает только в пустых коридорах больших корпораций. Эмма вошла в здание, цокая каблуками по пустому вестибюлю, и её шаги отдавались эхом от мраморных стен, как удары метронома, отсчитывающего последние часы чужого покоя. Сегодня она оделась ещё более вызывающе. Платье цвета индиго глубокого, как ночное небо перед грозой, облегало фигуру, подчёркивая рельефные мышцы на руках, которые она три года оттачивала в тюремном спортзале, и красивую, осиную талию. Ткань была мягкой, но плотной, и при каждом движении переливалась в свете ламп, как жидкий сапфир. На губах, бордовая матовая помада, густая, как запёкшаяся кровь, идеально вписывающаяся в этот образ: не секретарша, а искусительница, не сотрудница, а предзнаменование. По пути она купила один цветок. Белую орхидею. Та самая. Которую Реджина тайно любит, но никогда не позволяет себе. Зелина проговорилась об этом между вторым бокалом шампанского и третьим, и теперь этот маленький секрет лежал в ладони Эммы, как отмычка. Цветок был живой, настоящий с длинным изогнутым стеблем и тремя раскрывшимися бутонами, источавшими тонкий, сладковато-пряный аромат. Эмма поднесла его к лицу и вдохнула. Запах был чистым, невинным и совершенно не соответствовал тому, для чего она его купила. Она провела кончиками пальцев по лепесткам, они оказались прохладными и бархатистыми, как кожа, к которой ещё не прикасались. Прикосновение было почти нежным. Почти любовным. Но Эмма знала: этот цветок не подарок. Это снаряд. Замаскированный под красоту. Кабинет Реджины снова оказался открыт. Эмма вошла бесшумно, оставляя за собой шлейф горьких духов. Стол был пуст, если не считать вчерашней рамки с фотографией, Кора Миллс и её дочь, вечно застывшие в улыбке. Эмма задержала на ней взгляд лишь на секунду, а затем аккуратно, почти ритуально положила белую орхидею ровно по центру стола. Так, чтобы её нельзя было не заметить. Так, чтобы она сразу бросилась в глаза. Так, будто сам воздух кабинета принёс этот дар. Никакой записки. Никакой подписи. Только цветок. И тишина. Она вышла в коридор, плотно прикрыв за собой дверь, и облокотилась плечом на прохладную стену. Скрестила руки на груди, приняв позу терпеливого хищника, и осталась ждать. Сквозь ткань платья она чувствовала холод бетона, отрезвляющий, бодрящий, как ледяная вода перед броском. Тишина длилась недолго. Сначала в коридоре послышался цокот каблуков властный, чёткий, узнаваемый с первых нот. Эмма не повернула голову. Она стояла, чуть опустив подбородок, прикрыв глаза, и вслушивалась. Голос Реджины долетал до неё обрывками, та говорила по телефону, и её низкий, хрипловатый тембр разносился по пустому коридору, как музыка. Эмма слушала его не как речь, а как звук, как шум прибоя, как раскат далёкого грома. Она уже различала в нём оттенки, недоступные другим: вот эта хрипотца, когда Реджина устала, вот эта пауза, когда она подбирает слова, чтобы не сорваться. В это утро голос становился ей чуть ближе. Чуть роднее. Чуть опаснее. - Да, Зелина, я не могу... - пауза. - Да потому что у меня ужин с Робином... - ещё пауза, дольше. - Не сегодня. Спроси её сама. Эмма открыла глаза. Ужин с Робином. Значит, сегодня вечером её муж будет сидеть напротив неё за столом, изображая идеального супруга, а сам, она знала это точно, будет мыслями у своей любовницы. У неё. У Эммы. Эта мысль была до того приятной, что она позволила себе короткую, почти незаметную улыбку. Робин за ужином будет смотреть на жену и видеть тень другой женщины. А Реджина не будет знать. Пока. Реджина прошла мимо, уткнувшись в телефон и не заметив тени у стены. Но, уже взявшись за ручку двери, она вдруг замерла. Медленно, почти нехотя обернулась. Её взгляд скользнул по коридору и упёрся в фигуру, стоящую облокотившись. Эмма встретила этот взгляд стоя. Руки скрещены на груди. Платье цвета индиго облегает бёдра. Бордовые губы чуть тронуты улыбкой, не нахальной, нет, скорее, приятно удивлённой. Словно она сама не ожидала увидеть начальницу так рано. - Миссис Миллс, - произнесла она мягко, и голос её, пропитанный фальшивым участием, был слаще патоки. - Доброе утро. Кофе? Реджина не ответила сразу. Она смотрела на Эмму долго, пристально, с тем же самым выражением, что и вчера. Изучающим. Подозрительным. И всё же заинтригованным. Так смотрят на загадку, которую пока не могут разгадать, но уже знают, что она опасна. Эмма чувствовала этот взгляд кожей, он скользил по её лицу, по шее, по линии плеч, задерживаясь на губах. И под этим взглядом внутри неё разгоралось что-то тёмное и жаркое, смесь ненависти и азарта, яда и мёда. - Мисс Свон, - произнесла она наконец, и в её голосе проскользнула та самая хрипотца, которая появлялась лишь в моменты крайнего раздражения. Или крайнего интереса. - Вы всегда приходите на работу в такую рань? Или это очередная попытка... впечатлить? - Я просто хотела успеть подготовить ваш кабинет до вашего прихода, - ответила Эмма, не двигаясь с места. - Кофе готов. И на вашем столе кое-что есть. Реджина прищурилась. Затем резко развернулась и толкнула дверь кабинета. Эмма ждала. Она знала, что последует: тишина, короткая, но весомая. Затем снова шаги. Медленные. Тяжёлые. И голос, от которого у неё по спине пробежали мурашки не от страха, а от того особого, охотничьего возбуждения, когда дичь начинает осознавать, что за ней следят. - Мисс Свон. - Реджина стояла, и в её руке, зажатая между длинными пальцами с безупречным маникюром, была белая орхидея. - Что это? - Цветок, - ответила Эмма, чуть склонив голову к плечу. И в этом «цветок» было столько же невинности, сколько в поцелуе Иуды. - Я вижу, что цветок. Зачем он здесь? - Вы любите белые орхидеи. Мне показалось, это сделает ваше утро... приятнее. Реджина замерла. Её ноздри дрогнули. Она не спрашивала «откуда вы знаете» и это было красноречивее любых слов. Она уже поняла, откуда. Зелина. Её собственная сестра сдала её с потрохами этой зеленоглазой змее. И теперь эта змея стояла перед ней, облокотившись на стену, в платье цвета индиго, с бордовыми губами, и улыбалась невинно, услужливо, но под этой услужливостью тлело что-то иное. Что-то, что Реджина не могла пока назвать, но уже чувствовала нутром. - В следующий раз, - произнесла она ледяным тоном, - не тратьте деньги на то, о чём вас не просили. И не входите в мой кабинет без разрешения. Это становится... привычкой. - Как скажете, миссис Миллс. - Эмма оттолкнулась от стены и сделала шаг к двери. - Но цветок вы всё же оставили. Я это учту. Их взгляды встретились. Чёрные глаза с зелёными, два бездонных колодца, в которых отражалась вся тяжесть ещё не случившейся войны. Дочь судьи и бывшая заключённая. Жертва и охотница, хотя кто из них кто, становилось всё менее очевидно. Воздух между ними сгустился, стал осязаемым, как натянутая струна. Эмма могла бы поклясться, что слышит, как бьётся сердце Реджины, или, может быть, это её собственное сердце, давно считавшееся мёртвым, вдруг подало признак жизни. Реджина первая отвела взгляд, но в этом не было слабости. Скорее перегруппировка. Мгновенная пауза, за время которой она перестроила боевые порядки и приняла решение. - Я вас отправляю домой, мисс Свон. - Её голос прозвучал сухо, почти канцелярски, но Эмма уже научилась различать в нём скрытые обертоны. - Переодеться. Это у вас уже входит в привычку, одеваться так... вульгарно. Но сначала принесите мне кофе. Последняя фраза была брошена с тем особым нажимом, который должен был поставить подчинённую на место. Приказ. Исполнение. Никаких возражений. Эмма усмехнулась негромко, почти про себя, но достаточно, чтобы уголок её губ дрогнул ровно настолько, насколько это было безопасно. - Моя квартира далеко, миссис Миллс. Я останусь. Реджина замерла. На секунду, лишь на долю секунды, её ноздри дрогнули, а пальцы, сжимавшие орхидею, побелели. Она не привыкла, чтобы ей отказывали. Тем более секретарши. Тем более такие, как Эмма. Но где-то в глубине её чёрных глаз промелькнуло что-то ещё, не гнев, а нечто более сложное. Признание. Уважение хищника к хищнику. - Тогда хотя бы накиньте пиджак, - отрезала она и скрылась в кабинете, оставив за собой шлейф жасмина, сандала и едва уловимого раздражения. Дверь закрылась не с хлопком, а с тихим, многозначительным щелчком, так закрывают дверь, давая понять, что разговор окончен, но продолжение следует. Эмма не накинула пиджак. Она проводила начальницу взглядом, развернулась на каблуках и направилась к кофемашине. Сегодня без корицы. Сегодня она будет идеальным секретарём. Но у неё были другие планы на этот день. И орхидея, оставленная на столе, была лишь первым ходом в длинной партии, которая только начиналась. Реджина Миллс ещё не знала, что цветы, духи, кофе всё это не просто дерзость. Это осада. Медленная, методичная, неотвратимая. И когда она это поймёт, будет уже поздно. День тянулся вязко. Обычная офисная рутина, звонки, почта, документы, но Эмма двигалась в ней с точностью хорошо смазанного механизма. Она подавала Реджине кофе ровно в десять и ровно в три. Принимала посетителей. Отвечала на письма. И всё это время наблюдала. За тем, как Реджина хмурится в экран ноутбука. Как машинально касается пальцами виска, когда нервничает. Как бросила короткий взгляд на белую орхидею, всё ещё стоявшую на краю стола, и не убрала её. Этот цветок был больше, чем цветок. Он был флагом, который Эмма водрузила на вражеской территории, и то, что Реджина его не выбросила, значило больше, чем любое слово. К полудню в офис заглянула Катарина, окинула Эмму всё тем же неодобрительным взглядом, но промолчала. Видимо, вчерашний инцидент с корицей уже стал достоянием офисных сплетен, и теперь на неё смотрели с опаской, как на ту, что выжила после прямого столкновения с Миллс и даже не была уволена. В обеденный перерыв Эмма вышла на улицу, нашла тихое место в сквере за углом, достала телефон и набрала номер. Она знала, что делает. Она знала, что этот звонок, ещё один гвоздь в крышку чужого брака. И она вбивала его с тем же холодным, почти ремесленным удовольствием, с каким плотник забивает последний гвоздь. - Робин? - её голос прозвучал тише обычного, с той особой, интимной хрипотцой, которую она приберегала только для него. С той хрипотцой, которая обещала ночь, полную запретных удовольствий, и утешение от всех бед. - Эмма? - он ответил сразу, на первом же гудке, и в его тоне уже слышалась та радостная, чуть нервная готовность, с какой псы откликаются на зов хозяина. - Что-то случилось? Ты редко звонишь в это время. - Ничего серьёзного. - Она прислонилась к стене здания, свободной рукой обхватив себя за плечо, жест беззащитности, отработанный до автоматизма. - Просто... сегодня такой тяжёлый день. Моя начальница... она меня изводит. Придирается к каждой мелочи, цепляется к одежде, к голосу, к тому, как я дышу. Она смотрит на меня так, будто я грязь на её туфлях. Будто я не человек. Будто я никто. Эмма вздохнула, и этот вздох получился именно таким, каким нужно: лёгким, уязвимым, полным той особой женской печали, от которой у мужчин сжимается сердце. Она знала, что Робин сейчас слышит не просто слова. Он слышит эхо собственного брака. Он слышит голос женщины, которая описывает его жену, даже не называя её имени. И от этого совпадения его жалость к Эмме будет смешиваться с обидой на Реджину, создавая тот самый ядовитый коктейль, который разъедает верность быстрее, чем любая страсть. - Ты даже не представляешь, каково это быть рядом с ней весь день и делать вид, что всё в порядке. Что у меня всё хорошо. Что я сильная. А я не сильная, Робин. Я устала. Я так устала притворяться. - Эмма... - он замолчал, и она услышала, как он глубоко, прерывисто дышит в трубку. Представила, как он сейчас сидит в своём кабинете, ослабив галстук, и трёт переносицу тем самым жестом, который появлялся у него в моменты мучительных раздумий. - Ты не заслуживаешь такого отношения. Никто не заслуживает. - Я сняла номер в отеле, - продолжила она, понижая голос почти до шёпота, до той интимной вибрации, которая заставляет мужчину наклоняться ближе, даже если он один в комнате. - В том самом, где мы... ну, ты помнишь. Просто чтобы побыть одной. Но теперь здесь так тихо. Слишком тихо. И мне... мне просто одиноко, Робин. Я ненавижу себя за это. Последние слова были чистейшей правдой. Она действительно думала о нём, как о пешке, которая сегодня сделает ещё один шаг к краю доски. - Ты заслуживаешь большего, чем эта работа, - вырвалось у него почти сердито. - Чем эта начальница, которая тебя не ценит. - Возможно. Но сейчас я просто хочу, чтобы ты был рядом. - Она помолчала, давая ему услышать собственное дыхание, медленное, тяжёлое, полное обещания. - Я знаю, у тебя дела. Знаю, что у тебя свои обязательства. И я не имею права просить. Просто... я подумала, вдруг ты тоже чувствуешь это. Одиночество. Даже когда ты не один. Даже когда ты сидишь за столом напротив человека, с которым прожил много лет, и понимаешь, что он тебя не видит. Не слышит. Не любит. Тишина на том конце затянулась. Эмма ждала, затаив дыхание. Она знала: он сейчас взвешивает. Жена, которая обесценила его и превратила в красивый аксессуар, или любовница, которая смотрит на него как на мужчину и откровенно говорит о своей боли. Ужин с ледяной статуей или ночь с живой, тёплой женщиной, которой он нужен, чтобы спасти её от тоски. И где-то на задворках его сознания, невидимый, но весомый, маячил ещё один аргумент: Эмма была моложе. Ярче. И она смотрела на него так, как Реджина не смотрела уже много лет. - Во сколько? - спросил он наконец, и в его голосе прозвучала та самая обречённость, за которой следует падение. Та обречённость, с какой бросаются в пропасть, зная, что дна не будет. - В восемь. Ты помнишь адрес. - Я буду. Я... что-нибудь придумаю. - Ты мой герой, - прошептала она, вкладывая в эти слова всю благодарность, на какую была способна. - Я буду ждать. Эмма нажала «отбой» и улыбнулась холодно, хищно, торжествующе. Вторая пешка сделала ход. Теперь Робин отменит ужин. Теперь Реджина останется одна. Теперь каждая минута этого вечера будет работать на Эмму, отдаляя мужа от жены, приближая финальный удар. Остаток рабочего дня она наблюдала за Реджиной с особым, почти садистским удовольствием. Та несколько раз проверяла телефон, очевидно, ждала подтверждения от мужа. В четыре часа позвонила в ресторан, чтобы уточнить бронь. В пять отправила Робину сообщение. Эмма видела, как она хмурится, не получив мгновенного ответа. Как нервно постукивает пальцами по столу раз, два, три, короткая дробь, выдающая внутреннее напряжение. Как бросает короткие, раздражённые взгляды на часы. Она была похожа на королеву, которая чувствует, что её двор готовит переворот, но пока не может понять, с какой стороны нанесут удар. Без четверти шесть телефон Реджины зазвонил. Она схватила его быстрее, чем позволял её статус, быстрее, чем схватила бы, если бы не ждала этого звонка весь день. - Робин? - пауза. - Что значит «задержишься»? Мы договаривались... - ещё пауза, дольше. - Понимаю. Работа есть работа. Голос её был ровным, почти светским. Но Эмма, стоявшая в дверях с очередной папкой документов, заметила то, чего не заметил бы никто другой: как побелели костяшки её пальцев, сжимающих телефон. Как дрогнула жилка на шее. Как она медленно, очень медленно закрыла глаза и сделала вдох, тот самый, каким люди пытаются удержать себя от крика. На секунду, лишь на одну секунду, её лицо утратило свою безупречную броню, и под ней проступило что-то живое. Что-то почти беззащитное. Эмма впитывала это зрелище, как губка впитывает воду. Вот оно. Момент, когда Королева поняла, что её Король не придёт. - Конечно. Я перенесу бронь. Да, на следующую неделю. Нет, ничего страшного. До вечера. Она положила трубку и ещё несколько секунд сидела неподвижно, глядя в одну точку перед собой. Эмма бесшумно отступила в коридор, но прежде чем дверь закрылась, она успела увидеть, как Реджина сняла обручальное кольцо с пальца и положила его на стол, медленно, почти ритуально, словно отсекала часть себя. Всего на мгновение. Но этого мгновения было достаточно. Эмма знала: она только что увидела трещину в броне. И в эту трещину можно будет вогнать нож. Вечер опустился на город быстро. Эмма покинула офис ровно в шесть, не задерживаясь ни на минуту. Такси домчало её до отеля, где она приняла душ, накинула шёлковый халат и приготовилась ждать. Она зажгла свечу на прикроватном столике одну, не для света, для антуража. Приглушила лампы. Проверила, как выглядит в зеркале: волосы распущены, влажные после душа, губы тронуты блеском, а не помадой, образ не соблазнительницы, а уязвимой красавицы, которая ждёт спасения. Именно такой её хотел видеть Робин. Именно такой она ему и предстанет. Робин приехал ровно в восемь. С букетом роз, красных, банальных, купленных, вероятно, в ближайшем цветочном киоске. С виноватой улыбкой и тем самым голодным блеском в глазах, который появлялся у него всякий раз, когда он переступал порог её номера. Он выглядел как мальчик, сбежавший с уроков, счастливый, испуганный, полный решимости и стыда одновременно. - Прости, - сказал он с порога, ещё не зная, за что именно просит прощения. - Я не мог отказать. Не мог не приехать, когда тебе плохо. Я сказал ей, что совещание затянулось. Она... она, кажется, поверила. - Тебе не за что извиняться, - ответила Эмма и притянула его к себе за галстук, чувствуя, как он вздрагивает от этого жеста грубого и нежного одновременно. - Ты здесь. Это всё, что имеет значение. Всё остальное было делом техники. Те же стоны. Те же признания. Та же ложь, упакованная в обёртку страсти. Но сегодня Эмма была особенно внимательна. Она запоминала каждое его слово компромат, который однажды предъявит. «Ты не представляешь, что ты для меня значишь». «Я не чувствовал ничего подобного много лет». «С ней я как в клетке, а с тобой, как на воле». Она пила эти признания, как вино, и каждое из них делало её сильнее, а его уязвимее. Потом, когда они лежали в сбитых простынях и его дыхание выравнивалось, он гладил её по волосам и говорил, что она должна бросить эту работу, что такая женщина, как она, не обязана терпеть самодурство какой-то начальницы. Эмма слушала, кивала, прижималась щекой к его плечу и думала о том, как приятно будет однажды увидеть его лицо, когда он узнает правду. Когда он поймёт, что «самодурство начальницы» - это поведение его собственной жены, которую он только что предал в объятиях любовницы. Когда он осознает, что каждая его жалоба на Реджину была записана, сохранена и будет использована против него самого. Робин заснул быстро, утомлённый, опустошённый, счастливый. Эмма лежала рядом, глядя в потолок, и её мысли текли медленно, как река в засуху. Она слушала его дыхание ровное, доверчивое, дыхание человека, который не знает, что спит рядом с собственным палачом. Когда его сон стал глубоким, она осторожно высвободилась из его объятий. Подобрала с пола свою одежду, но не оделась. Вместо этого накинула тонкий шёлковый халат, подошла к стеклянной двери и вышла на балкон. Ночной город встретил её россыпью огней и прохладным ветром, который тут же пробрался под тонкую ткань, заставляя кожу покрыться мурашками. Эмма не замечала холода. Она достала из пачки сигарету, ту самую, которую купила днём в ларьке у офиса, и закурила. У неё не было никотиновой привычки. Она не курила ни в тюрьме, ни до неё. Но сейчас ей нужен был этот жест медленный, почти медитативный, которым она могла бы смаковать момент. Огонёк зажигалки осветил её лицо на секунду и погас, оставив только тлеющий кончик сигареты, как крошечный факел в темноте. Дым поднимался в тёмное небо, растворяясь в городском смоге, и вместе с ним растворялось что-то ещё. Может быть, остатки совести. Может быть, последние крохи человечности, которые ещё теплились где-то в глубине её выжженной души. Она затянулась. Дым обжёг горло, но она не закашлялась тело послушно приняло яд, как принимало всё, что она ему приказывала. Выпустила струйку в ночь и облокотилась на перила, глядя вниз, на улицу, где проносились машины и спешили прохожие. Маленькие люди. Маленькие жизни. Они не знали, что на балконе над ними стоит женщина, которая держит в руках судьбу целой семьи, как держат сигарету небрежно, почти лениво, готовясь затушить в любой момент. Реджина сейчас дома. Одна. Сидит в пустой гостиной, смотрит на телефон, ждёт мужа, который не придёт. Может быть, она в тёмно-бордовом платье, в котором собиралась на ужин. Может быть, она уже сняла его и теперь сидит в халате, поджав ноги, и пьёт вино в одиночестве. Эмма представила её лицо холодное, безупречное, но с той самой трещиной, которую она сегодня увидела. И от этой картины внутри разлилось тепло, почти нежное. Почти любящее. Зелина пишет сообщения и не получает ответа. Она тоже одна в своей богемной квартире, среди свечей и разбросанных книг, с телефоном в руке, ожидая, когда Эмма соизволит ответить. И не знает, что её любовница сейчас стоит на балконе, курит и думает о её сестре. Робин спит в постели женщины, которую он искренне жалеет, даже не подозревая, что она его погибель. И его жена та самая «начальница», чьи придирки он так горячо осуждал, которая даже не знает, что её муж и её секретарша делят одно дыхание на двоих в эту самую минуту. Эмма сделала ещё одну затяжку, самую глубокую, самую долгую. Посмотрела на кончик сигареты, тлеющий в темноте, как крошечный факел, как маяк, который ведёт корабль на скалы. Затем поднесла его к губам и прошептала в пустоту, едва шевеля губами, так тихо, что даже ветер не услышал: - Спокойной ночи, Реджина Миллс. Надеюсь, тебе сегодня одиноко. Надеюсь, ты смотришь на пустую половину кровати и чувствуешь то, что я чувствовала три года. Беспомощность. Унижение. Пустоту. Сигарета дотлела. Эмма затушила её о металлические перила медленно, тщательно, ввинчивая окурок в металл, как ставят точку в конце приговора. Затем разжала пальцы и позволила ветру унести пепел в ночь. Она вернулась в номер, бесшумно прикрыв за собой балконную дверь. Робин спал, раскинувшись на кровати, всё ещё пахнущий её духами, теперь к этому аромату примешивался запах его пота, его вины, его предательства. Она легла рядом, но не закрыла глаза. Вместо этого она смотрела в потолок и улыбалась той самой улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. Завтра будет новый день. Завтра она снова наденет что-нибудь вызывающее, придёт в офис раньше всех и встретит Реджину Миллс с чашкой идеального эспрессо. Завтра она увидит на её лице следы бессонной ночи и будет знать, что сама их туда вписала. Завтра она продолжит плести свою паутину аккуратно, шаг за шагом, узел за узлом. Зелина узел. Робин узел. Реджина петля, которая затягивается. Но сегодня, сегодня она просто лежала в темноте и наслаждалась вкусом победы. А он был горьким, как сигаретный дым, и сладким, как украденный поцелуй. И ещё солёным, как чужие слёзы, которые ещё не пролились, но уже были неизбежны.