Яд и Жасмин.

Рано утром, когда город ещё спал, завёрнутый в серую предрассветную дымку, а Робин торопливо собирался домой, пока Реджина, по его расчётам, тоже спит и ни о чём не догадывается, Эмма сделала свой следующий ход. Она была уже одета, свежа, собранна, и в её движениях сквозила та особая, кошачья грация, которая появлялась у неё лишь в моменты подлинного торжества. Она достала из сумочки маленький тюбик, обычную гигиеническую помаду, прозрачную, без оттенка, но с лёгким, почти детским ароматом клубники. Такую, какую покупают подростки в супермаркетах. Такую, какую сама Эмма никогда бы не стала носить, слишком просто, слишком невинно. - Милый, не забудь пиджак, - произнесла она ласково, провожая Робина к двери. И пока он наклонялся завязать шнурки, её пальцы скользнули в карман его пиджака и оставили там этот маленький, ароматный сюрприз. Жест их прочного брака. Улика, которая кричит громче любого признания. Она знала его привычки досконально. Знала, что, вернувшись домой, он первым делом скинет пиджак на стул в прихожей небрежно, по-мужски, даже не заглянув в карманы. Знала, что Реджина, помешанная на порядке, не пройдёт мимо. Поднимет пиджак. Повесит на плечики. И, возможно из привычки проверять карманы перед тем, как отправить вещь в чистку, нащупает пальцами этот гладкий, прохладный тюбик. И тогда начнётся ад. Вкус клубники. Запах дешёвого супермаркета. Чужая женщина, которая не оставила ни следа губной помады на воротнике, ни волоса на плече, но оставила нечто более интимное. Нечто, что пахнет юностью, невинностью и поцелуями. Реджина будет разбита. Целый день, а может, и целую вечность она будет додумывать сценарии в своей голове. Кто она? Давно ли это? Что ещё я не заметила? Эмма быстро собралась и отправилась домой, чтобы переодеться. Сегодня она тоже оделась вызывающе, даже более, чем прежде. Красное платье, облегающее фигуру, как жидкий огонь, с глубоким вырезом, который спускался до самой груди, не оставляя простора воображению, но и не переходя грань откровенной пошлости. На ногах огромные красные шпильки, на которых она балансировала с лёгкостью акробата. И на губах, та самая прозрачная клубничная помада. Та самая, чей близнец сейчас лежал в сумочке Реджины или уже полетел в мусорное ведро, или был раздавлен каблуком, или до сих пор сжимается в побелевшем кулаке. Эмма красилась бы ею медленно, старательно, на глазах у всей приёмной. Чтобы Реджина видела это. Видела и узнавала. Видела и ненавидела. Видела и додумывала. Это было бы приятно. Она снова заняла свой пост у стены, облокотилась плечом о прохладную поверхность, скрестила руки под грудью и приготовилась ждать. В коридоре послышался знакомый цокот властный, резкий, чуть более быстрый, чем обычно. Реджина шла по коридору, и её шаги звучали как удары сердца частые, гулкие, сбивчивые. Эмма повернулась. На её лице играла лёгкая, услужливая полуулыбка. - Ваш кофе, миссис Миллс. - Она протянула стакан с двойным эспрессо. Реджина остановилась. На ней был строгий чёрный костюм, но что-то в её облике было иным не таким, как вчера, не таким, как всегда. Лёгкая припухлость век, которую не смог скрыть даже самый искусный макияж. Тонкая сеточка лопнувших капилляров в белках глаз. И этот взгляд, полный не просто раздражения, а боли. Острой, живой, пульсирующей боли, которую она пыталась спрятать за бронёй высокомерия. Эмма уловила это мгновенно. Реджина не спала. Или спала очень мало. И, возможно, даже плакала. - Мне кажется, я должна вас уволить, - произнесла Реджина, и её голос прозвучал ниже обычного. - За ваш внешний вид. Она не взяла кофе. Она стояла, сжимая ремешок сумки побелевшими пальцами, и смотрела на Эмму так, словно видела её впервые и одновременно узнавала. Эмма не дрогнула. Она продолжала протягивать кофе, и её улыбка оставалась ровной, приятной, почти сочувственной. - Мой внешний вид это моё личное дело, миссис Миллс. Но если он вас оскорбляет, я могу надеть пиджак. - Пиджак, - повторила Реджина, и в этом слове было что-то, похожее на горькую усмешку. - У вас есть пиджак? - Нет. Но вы можете дать мне свой. На мгновение между ними повисла тишина звонкая, натянутая, как струна перед разрывом. Реджина смотрела на неё, и в её чёрных глазах бушевала целая буря: ярость, боль, подозрение, и где-то глубоко, нечто, похожее на страх. Не перед Эммой. Перед тем, что эта женщина может означать. Эмма стояла и улыбалась всё с той же услужливой, почти невинной улыбкой, и на её губах блестела клубничная помада. - Зайдите в мой кабинет, - отрывисто бросила Реджина, выхватывая наконец стакан с кофе из рук Эммы. - Сейчас. Мы поговорим. Она развернулась и вошла в кабинет, оставив дверь открытой. Эмма последовала за ней, и её красные шпильки отбивали по полу тот же ритм, что и у начальницы. Два хищника в одной клетке. Одна раненая, загнанная в угол, но всё ещё опасная. Вторая торжествующая, но ещё не показывающая клыков. Эмма переступила порог и, вместо того чтобы занять место напротив стола, как полагалось секретарше, ожидающей выговора, направилась прямиком к высокому напольному зеркалу в тяжёлой дубовой раме. Тому самому, перед которым сама Реджина каждое утро поправляла воротник и проверяла безупречность стрелок на чулках. Эмма остановилась перед ним, поймала в отражении взгляд начальницы, и улыбнулась. Затем она медленно, почти ритуально, расстегнула замок сумочки и достала оттуда маленький тюбик. Простой. Полупрозрачный. С розовой этикеткой. Та самая помада. Реджина замерла. Воздух в комнате словно сгустился, стал холоднее. Она узнала этот тюбик мгновенно, по форме, по цвету колпачка, когда вертела его в дрожащих пальцах, стоя над спящим мужем. И держит его та же женщина, что недавно посыпала её кофе корицей. Та же женщина, что смотрит на неё каждый день с этой услужливой, ядовитой улыбкой. Та же, что стоит сейчас перед зеркалом и красит губы, глядя на неё через отражение. Эмма неторопливо, с наслаждением смакуя каждое движение, отвинтила колпачок и поднесла помаду к губам. Она красила их медленно, тщательно, глядя в зеркало и чуть приоткрыв рот. Сначала верхнюю губу плавным, почти чувственным движением. Затем нижнюю. Затем сомкнула губы и чуть размазала блеск, чтобы он лёг ровно. Запах клубники дешёвый, приторный, безошибочно узнаваемый, поплыл по кабинету, смешиваясь с жасмином и сандалом. И в этом запахе было что-то такое, от чего у Реджины вдруг похолодело в груди. - Губы сушит, - произнесла Эмма, не оборачиваясь, и в её голосе прозвенела та особая, интимная небрежность, с какой говорят о пустяках. Она завинтила колпачок, бросила тюбик обратно в сумочку и наконец повернулась. Её зелёные глаза встретились с чёрными и в этом взгляде не было ни страха, ни раскаяния, ни даже дерзости. Только спокойное, почти ленивое торжество. Реджина смотрела на неё и впервые за долгие годы чувствовала не гнев, не раздражение, не холодное презрение. Она чувствовала страх. Настоящий, липкий, поднимающийся откуда-то изнутри, как ледяная вода. Она смотрела на эту женщину, на её красное платье, на её клубничные губы, на её зелёные глаза, в которых не было ни капли человеческого тепла, и внезапно осознала: это не просто дерзкая секретарша. Это не просто женщина её сестры. Это нечто иное. Нечто, чему она пока не могла подобрать названия, но что уже ощущала каждой клеткой своего тела. Зло. Зло во плоти. То самое, о котором пишут в книгах и снимают фильмы, но в которое никогда не веришь по-настоящему, пока не столкнёшься с ним лицом к лицу. Оно стояло сейчас в её кабинете, в метре от неё, и улыбалось вежливой, услужливой улыбкой. И от этой улыбки у Реджины пересохло во рту, а пальцы, лежавшие на подлокотниках, задрожали. Затем Эмма подошла к столу плавно, как вода, и опустилась в кресло для посетителей, прямо напротив Реджины. Закинула ногу на ногу. Расправила складку на красном платье. Сложила руки на колене, идеальная поза примерной сотрудницы, явившейся за распоряжениями. И улыбнулась всё той же прозрачной, клубничной улыбкой. Реджина не шевелилась. Она сидела в своём кресле, выпрямившись, как струна, и её лицо было маской холодной, почти мраморной. Но в глубине зрачков, в самой их черноте, бушевало пламя. Ярость. Боль. Унижение. И страх. Она смотрела на Эмму и впервые за всё время их знакомства не знала, что сказать. Не знала, что делать. Не знала, кто перед ней. Эмма чуть склонила голову к плечу, жест внимательной, услужливой секретарши, ожидающей указаний. - Вы хотели поговорить, миссис Миллс? Я вся во внимании. Реджина заставила себя выдохнуть. Медленно. Контролируемо. Она не позволит этой женщине увидеть её страх. Не сейчас. Не здесь. Она стиснула зубы, приказала пальцам перестать дрожать и взяла со стола стопку документов в кожаной папке. - Да. - Её голос прозвучал ровно, почти буднично, и она сама удивилась, как ей удалось это сделать. - Отнесите это к юристу. До собрания. Собрание будет после обеда, как обычно. Ни слова о помаде. Ни слова о пиджаке, об утренней находке, о муже, который якобы задержался на работе. Ни слова о клубничном запахе, который всё ещё витал в воздухе между ними. Реджина спрятала свои эмоции глубоко, очень глубоко туда, где они жгли её изнутри, но не могли вырваться наружу. Однако тонкая жилка на виске, пульсирующая слишком часто, выдавала её с потрохами. И скулы, заострившиеся, напряжённые, словно она до крови кусала внутреннюю сторону щеки. И пальцы, всё ещё сжимавшие подлокотники кресла. И этот взгляд оценивающий, пристальный, полный такого концентрированного ужаса, какой бывает лишь у людей, впервые осознавших, что они впустили в свой дом не просто врага, а нечто абсолютно, бесповоротно чуждое всему живому. - Свободны, мисс Свон. Голос снова стал ровным. Властным. Реджина отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен, и её силуэт на фоне панорамного стекла казался высеченным изо льда. Но внутри у неё всё дрожало. Она смотрела на своё отражение в стекле и видела в нём не себя нет, она видела ту, другую, в красном платье, стоящую у неё за спиной. И от этого отражения веяло могильным холодом. Эмма поднялась. Взяла папку. Задержалась на секунду у двери. - Конечно, миссис Миллс. Приятного дня. Дверь закрылась. Реджина осталась одна. Она сидела неподвижно, глядя в окно, и её пальцы всё ещё дрожали. Она только что заглянула в глаза чему-то, чего не понимала. И это что-то поселилось в её доме. В её офисе. В её жизни. И оно никуда не уйдёт. Эмма взяла папку, поднялась и вышла. Её каблуки простучали по коридору уже не торжествующе, а задумчиво, почти рассеянно. Она вошла в свой кабинет, бросила папку на стол и взяла в руки телефон. Пальцы забегали по экрану быстро и уверенно. Эмма Свон: «Сегодня Реджина сама не своя. Какая-то подавленная, даже резче обычного. Может, что-то случилось? Я волнуюсь за неё». Она перечитала сообщение и улыбнулась. Идеально. Достаточно туманно, чтобы заинтриговать, и достаточно заботливо, чтобы не вызвать подозрений. Это был её план тонкий, многослойный. Она хотела увидеть Реджину Миллс вне офиса. Не в этой крепости, где та чувствует себя королевой, а в другой обстановке там, где её броня даст трещину. В ресторане. В клубе. За бокалом вина, которое развяжет язык и ослабит хватку. И она знала, что Зелина впечатлительная, любящая, вечно переживающая за старшую сестру клюнет. Зелина, которая до сих пор верила, что брак Реджины и Робина это союз, который нужно спасать. Зелина, которая понятия не имела, что её собственная любимая спит с мужем её сестры. Зелина, которая сейчас, вероятно, уже хватается за телефон и строит планы, как вытащить Реджину «проветриться». Ответ пришёл быстрее, чем Эмма ожидала. Зелина Миллс: «В обед приду». Эмма отложила телефон и откинулась в кресле. Её губы, всё ещё блестящие клубничным блеском, растянулись в медленной, довольной улыбке. Приманка заброшена. Оставалось ждать. Она провела остаток утра за рутиной, отнесла документы юристу, разобрала почту, ответила на несколько звонков. Но мысли её были далеко. Она представляла, как Зелина войдёт в офис рыжая, взволнованная, с неизменной заботой в глазах. Как они втроём отправятся куда-нибудь после работы. Как Реджина, расслабленная вином или музыкой, потеряет бдительность. Как она, Эмма, окажется рядом, достаточно близко. День обещал быть долгим. Но Эмма умела ждать. И теперь каждый час приближал её к цели. Без четверти час в приёмной послышался знакомый голос, звонкий, чуть капризный, полный той особой энергии, которую Зелина приносила с собой повсюду. Эмма поправила волосы, одёрнула красное платье и вышла в коридор. Представление продолжалось. - Вау, принцесса, ты сегодня выглядишь сногсшибательно. Зелина стояла посреди коридора, сияя, как начищенная монета, и её рыжие волосы в холодном офисном свете горели расплавленной медью. Она не стала ждать, не стала сдерживаться шагнула навстречу и, привстав на цыпочки, потянулась к губам Эммы. Прямо на глазах у всех этих офисных работников, что замерли у кофемашины. Прямо под взглядом Катарины, которая как раз выходила из лифта и застыла с папкой в руках. Эмма поддалась. Пусть видят. Пусть обсуждают. Пусть сплетничают за спиной и строят догадки. Её губы ответили на поцелуй мягко, но достаточно, чтобы он выглядел страстным. Её ладонь на секунду легла на плечо Зелины, задержавшись там чуть дольше, чем позволяли приличия. - Что случилось? - спросила Зелина, отстраняясь, и в её глазах уже плясала тревога. Она положила руку Эмме на талию собственнически, интимно, и они двинулись по коридору в сторону кабинета Реджины. - Я не знаю точно, - ответила Эмма, и её голос прозвучал тихо, почти участливо. - Она сегодня сама не своя. Поникшая. Мне показалось... - она сделала паузу, словно подбирая слова. - Может быть, она плакала. Я просто решила предупредить. Вдруг что-то случилось. Это было наивно до абсурда. Секретарша переживает за свою начальницу. Будто у Эммы есть сердце, и оно способно на беспокойство. Будто она не вложила ту самую помаду в карман мужа этой начальницы сегодня на рассвете. Будто она не красила губы перед её зеркалом, наслаждаясь каждой секундой её боли. Зелина кивнула быстро, благодарно и вошла в кабинет сестры. Дверь она не захлопнула. Да и зачем? Она доверяла своей девушке. Она знала, что та не будет подслушивать. Эмма прислонилась плечом к стене, скрестила руки на груди и замерла. Отсюда было слышно каждое слово. - Что случилось? - голос Зелины, приглушённый, встревоженный. Тишина. Затем голос Реджины глухой, надтреснутый, лишённый той обычной властности, которая составляла её броню. - Робин. Я нашла в его пиджаке помаду. Помаду, чтоб её... Эмма закрыла глаза. Внутри у неё всё пело. - Так, успокойся, - быстро перебила Зелина, и в её голосе уже звенела та особая сестринская забота, которая не терпела возражений. - Я забронировала нам столик в вип-клубе. Развеемся. Выпьешь пару коктейлей, расслабишься. Тебе нельзя сегодня быть одной. - А зачем? - в голосе Реджины скользнуло что-то, похожее на усталость. На безразличие. На ту опасную пустоту, которая предшествует падению. - Тебе не стоит сегодня быть одной, - твёрдо ответила Зелина. - Я буду рядом. В восемь, у главного входа. Адрес я скину. Будь готова. Эмма открыла глаза и оттолкнулась от стены. Этого она и ждала. Клуб. Вечер. Вип-зона, где музыка грохочет так, что не слышно собственных мыслей, а коктейли подают в затемнённых бокалах. Где Реджина Миллс, возможно, впервые за долгие годы потеряет контроль. И где Эмма окажется рядом, не как секретарша, не как любовница её мужа, не как подружка её сестры. Как та, кто подставит плечо. Как та, кто нальёт ещё. Как та, кто увидит её слабость. Зелина вышла из кабинета, её лицо было сосредоточенным, почти суровым, но при виде Эммы оно смягчилось. - Ты была права, - прошептала она, беря её под руку. - У них проблемы. Серьёзные. Спасибо, что сказала. - Я просто забочусь о ней, - ответила Эмма, и ложь скатилась с её губ, как капля мёда. - Ты же знаешь. Зелина поцеловала её в щёку и упорхнула, договариваться, бронировать, спасать сестру. Эмма осталась в коридоре одна. Она взглянула на закрытую дверь кабинета Реджины, на матовую табличку с фамилией, на ручку, за которую ещё минуту назад держалась Зелина, и улыбнулась. Вечером они встретятся. Вне офиса. Вне ролей. И это будет следующий шаг. Возможно, самый опасный. Возможно, самый сладкий. Эмма развернулась на каблуках и направилась к своему столу. До вечера оставалось несколько часов. Нужно было подготовиться. Выбрать платье. Продумать каждую реплику. Каждое случайное прикосновение. Каждый взгляд, брошенный на Реджину поверх бокала. Сегодня она увидит Королеву без короны. И сделает всё, чтобы та запомнила этот вечер навсегда.