Яд и Жасмин.

Выходные пролетели быстро два дня тишины, уборки и редких сообщений от Зелины, которая уехала по делам. Эмма позволила себе эту рутину, но когда на дисплее высветился знакомый номер, ответила сразу. Робин звонил с предложением встретиться. Голос его звучал напряжённо, но он пытался казаться беспечным, та особая мужская бравада, за которой прячется неуверенность. Эмма согласилась охотно. Ей нужно было знать, что Реджина предприняла с их браком за эти выходные. Состоялся ли разговор? Были ли слёзы? Крики? Или ледяное молчание, которое хуже любой ссоры? Вечером он приехал к ней. Даже не спросил, как прошёл её день. Просто переступил порог, скинул пиджак и, не говоря ни слова, притянул её к себе. Его пальцы скользнули по затылку, запутались в платиновых волосах, а губы жадные, властные, голодные впились в изгиб её шеи. Он целовал её так, словно пытался что-то забыть. Или кому-то доказать. Эмма знала кому. И это знание было слаще любого поцелуя. Они занялись сексом быстрым, почти грубым, лишённым той нежности, которую он обычно пытался ей демонстрировать. А потом, когда он уснул, Эмма поднялась с постели и прошла в ванную. Свет в ванной был резким, беспощадным. Она подняла глаза к зеркалу и замерла. Засосы. На ключицах. Огромные, багрово-красные, с синеватым отливом по краям. Они горели на бледной коже, как клеймо, как улика, которую невозможно скрыть. Эмма коснулась их кончиками пальцев, кожа была горячей, воспалённой, и внутри неё впервые за долгое время вспыхнула настоящая, неигровая злость. Она вышла из ванной в тонком шёлковом халате и остановилась на пороге спальни, глядя на спящего Робина. - Что ты наделал? Робин вздрогнул, разбуженный её голосом не громким, но полным такого ледяного бешенства, что даже он, сонный, почувствовал угрозу. - Что? - он приподнялся на локте, щурясь спросонья. - Что случилось? - Ты посмотри на меня. - Она шагнула ближе, откидывая край халата с плеча. - Посмотри, что ты оставил. Я не смогу носить платья. «Я не смогу спать с Зелиной. Ты поставил под удар всё.» - Она не произнесла последнюю фразу вслух, но она жгла сильнее всего. Все её платья: красное, зелёное, то самое индиговое открывали ключицы. Теперь ни одно не подойдёт. Придётся прятаться, прикрываться шарфами и воротниками, избегать Зелину, пока эти алые пятна не сойдут. А они будут сходить долго неделю, может, две. Целая вечность. - Прости... - пробормотал Робин, и в его голосе прозвучала та же жалкая, виноватая нота. - Я просто... я не сдержался. «Просто». Какое отвратительное, беспомощное слово. Эмма развернулась и вышла, не удостоив его ответом. На следующее утро она стояла перед гардеробом, перебирая вещи с холодной, методичной яростью. Все открытые платья в сторону. Все блузы с вырезом туда же. Остались только строгие вещи, которые она не носила со времён собеседования. Она выбрала классические чёрные брюки с высокой талией и белую блузу с глухим воротником-стойкой, закрывавшим шею до самого подбородка. Никаких разрезов. Никаких кружев. Никакого намёка на ту Эмму Свон, что не так давно вошла в этот офис в зелёном платье с разрезом на бедре. В зеркале отражалась другая женщина строгая, консервативная, почти монашеская. И это было унизительно. В офис она вошла ровно в девять, стараясь не встречаться взглядами с сотрудниками, и тут же направилась к кофемашине. Двойной эспрессо, без сахара. Она поставила чашку на поднос и уже повернулась к кабинету Реджины, как услышала за спиной знакомый цокот каблуков. - Мисс Свон. - Голос Реджины прозвучал до отвращения сладко, и Эмма, ещё не обернувшись, поняла: сейчас начнётся. - Какая неожиданная... скромность. Эмма обернулась. Реджина стояла в дверях своего кабинета, скрестив руки на груди, и рассматривала её с тем самым выражением, которое появлялось у неё лишь в моменты крайнего превосходства. Её чёрные глаза скользнули по брюкам, по блузе, по глухому воротнику, и на губах заиграла лёгкая, ядовитая усмешка. - А где же ваше открытое декольте, мисс Свон? Где ваш... как бы это сказать... откровенный стиль, к которому вы нас приучили? Эмма сжала ручку чашки чуть крепче, но её лицо осталось безупречно спокойным. - Я решила, что офис не место для излишней откровенности, миссис Миллс. Вы же сами просили. - Просила. - Реджина сделала шаг ближе, и её улыбка стала ещё шире, ещё опаснее. - Но я не ожидала, что вы так... резко переобуетесь. С вами что-то случилось? Может быть, неудачное свидание? Она смотрела прямо на воротник блузы, и Эмма знала: Реджина догадывается. Может быть, не знает наверняка, но догадывается. И наслаждается. - Всё в порядке, - ответила Эмма ровно. - Просто захотелось перемен. - Перемены это прекрасно, - протянула Реджина, беря чашку с подноса. - Особенно когда они... вынужденные. Что ж, удачного дня, мисс Свон. И будьте осторожнее с шеей. Тут, знаете ли, сквозняки. Она развернулась и скрылась в кабинете, оставив за собой шлейф жасмина и едкого, торжествующего смеха, который она не проронила, но который Эмма всё равно услышала в каждом её слове. Эмма осталась стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь. Внутри неё бушевала буря, холодная, расчётливая ярость. Реджина только что выиграла этот раунд. Но война ещё не закончена. Засосы сойдут. А её терпение нет. Впервые эта женщина вывела её до такого состояния. До чего именно злобы? Бешенства? Или того особого, унизительного бессилия, когда ты понимаешь, что проиграла раунд, и проиграла глупо, по собственной неосторожности? Эмма не могла подобрать точного слова. Она сидела за своим столом, уставившись в монитор невидящим взглядом, и чувствовала, как внутри неё клокочет что-то тёмное, горячее, давно забытое. Без её платьев она была словно голой. Хуже, чем голой. Лишённой брони. И эта женщина, Реджина Миллс, посмела насмехаться над ней. А она позволила. Стояла и молчала, сжимая поднос, пока та прохаживалась по её «откровенному стилю». А что ещё обиднее она не бросила Робина. Вчера он сказал об этом будничным тоном, поправляя запонки: они поговорили, Реджина простила его, они продолжат свою семейную идиллию. Он пообещал жене никогда больше не изменять. А в этот же вечер поехал к Эмме и оставил на её ключицах эти проклятые метки. Этого хватило бы, чтобы снять с лица Реджины её торжествующую ухмылку, но ещё недостаточно, чтобы разбить. Нужно больше. Нужен следующий ход. Совещание началось ровно в два. Те же лица, тот же чёрный стол, то же кресло во главе, где восседала Реджина, сегодня особенно резкая, особенно колкая. Она вела собрание жёстко, почти агрессивно, обрывая докладчиков на полуслове и раздавая указания тоном, не терпящим возражений. Сотрудники переглядывались, но молчали. Эмма сидела на своём обычном месте с краю, прямая, как струна, в этой дурацкой блузе с воротником под горло. Она почти не записывала. Только наблюдала. Когда совет закончился и сотрудники потянулись к выходу, Реджина подняла руку. - Мисс Свон, задержитесь. Остальные свободны. Катарина бросила на Эмму короткий, сочувственный взгляд и вышла последней, прикрыв за собой дверь. В зале стало тихо. Только гул кондиционера и далёкий шум города за панорамным окном. Реджина не спешила. Она откинулась в кресле, покрутила в пальцах дорогую ручку и наконец подняла глаза на Эмму. - Знаете, мисс Свон, я тут подумала... Ваш сегодняшний... скажем так, резкий поворот в стиле. Он не даёт мне покоя. - Я же объяснила, - ровно ответила Эмма. - Решила одеваться скромнее. - Скромнее. - Реджина чуть улыбнулась, но улыбка эта не коснулась её глаз. - Знаете, что я думаю? Я думаю, вы что-то скрываете. Что-то на вашей шее. Эмма не дрогнула. Её лицо осталось безупречно спокойным, хотя внутри всё сжалось в тугой комок. - Вы ошибаетесь, миссис Миллс. - Правда? - Реджина поднялась и медленно, очень медленно обогнула стол. - А давайте проверим. Она подошла вплотную так близко, что Эмма почувствовала запах её духов. Реджина протянула руку и, прежде чем Эмма успела отстраниться, взялась за край её воротника. Её пальцы прохладные, с безупречным маникюром коснулись ткани и резко отдёрнули её в сторону, обнажая шею. Но там ничего не было. Засосы прятались на ключицах, ниже, чем позволял увидеть воротник. Реджина замерла, вглядываясь в чистую, бледную кожу, и её брови чуть сдвинулись к переносице. Эмма не пошевелилась. Она стояла, позволяя этой женщине держать её за воротник, и её сердце колотилось где-то в горле, но не от страха. От ярости. От той самой, тюремной, отточенной годами ярости, которая сейчас жгла изнутри и требовала выхода. - Убедились? - спросила она тихо, почти шёпотом. Реджина отдёрнула руку, словно обжегшись. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то, растерянность? Разочарование? Но она тут же спрятала это за привычной маской холодного превосходства. - Я могла бы подать на вас жалобу за домогательство, - произнесла Эмма всё тем же тихим, ровным голосом. - Вы только что прикоснулись ко мне без моего согласия. При свидетелях. - Она кивнула на камеру под потолком. - Но я не буду. - Не будешь? - Реджина чуть прищурилась. - Нет. - Эмма поправила воротник, и её пальцы чуть дрожали, но она надеялась, что Реджина примет это за дрожь обиды, а не ярости. - Потому что я знаю, через что вы проходите. Я знаю, что ваш муж... что у вас трудности. И я не хочу добавлять вам боли. Реджина замерла. Удар попал точно в цель туда, где под бронёй ещё теплилось что-то живое. - Вы не знаете ничего о моём муже, - отрезала она, но голос её прозвучал глухо. - Знаю. - Эмма опустила глаза, изображая ту самую уязвимость, которую она умела изображать безупречно. - Зелина рассказала. И я... я правда сочувствую. Никто не заслуживает такого. Пауза затянулась. Реджина стояла, сжимая спинку стула, и её лицо было непроницаемым. Но Эмма видела: внутри неё что-то боролось. Гнев с сомнением. Подозрение с изнеможением. - Вы думаете, я поверю в ваше сочувствие? - спросила она наконец. - Я не прошу вас верить, - ответила Эмма и взяла свою папку со стола. - Я просто хочу, чтобы вы знали: я не ваш враг. Что бы вы ни думали. Она развернулась и пошла к двери медленно, не оборачиваясь. У самого выхода она остановилась и, не поворачивая головы, добавила: - И да, миссис Миллс. Если вам когда-нибудь захочется поговорить не с сестрой, не с мужем, а с кем-то, кто просто выслушает, вы знаете, где меня найти. Дверь за ней закрылась. Она прошла по коридору, чувствуя на себе взгляды сотрудников, и скрылась в своём кабинете. Только там, прислонившись спиной к двери, она позволила себе выдохнуть и улыбнуться. Реджина Миллс только что перешла черту. Физически. При свидетелях. И при камерах. А Эмма, вместо того чтобы ударить в ответ, подставила другую щёку. И посеяла зерно сомнения в груди врага. Теперь Реджина будет думать. Колебаться. Гадать, не ошиблась ли она. И это сомнение будет разъедать её изнутри медленно, неотвратимо, как яд.